Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
... с тем же успехом мог бы я
сидеть перед камнем, из тех камней, что идут на постройку хаммама, и умолять его,
чтобы он треснул и из него вышла прекрасная джинния.
- Ты же мог продать Ясмин кому-нибудь еще, о Саид, ты же был властен в купле
и продаже!
- Не перебивай меня, о несчастный... как, разве это - все?.. А где китайское вино?
- Да вот же твоя чашка, о сын греха! А китайское вино давно кончилось.
- Но в ней осталось меньше половины, клянусь Аллахом! Налей чего-нибудь...
Послушай, я бы продал её за дирхем нищему, который сидит у городской мечети, но
однажды, когда она вышла из дому, я спросил себя что это лежит в её корзинах? О
Мамед, там лежали ножи, и какие-то невиданные клинки, и ремни с бляшками, и все это
было заботливо завернуто в тонкие и мягкие ткани! И я сперва подумал, что эта
женщина - переодетый айар, ведь они умеют так ловко притворяться женщинами,
подделываясь под их походку и пользуясь дорогими благовониями, что ошибку свою
обнаружишь тогда, когда будет поздно, и не будет проку в твоем раскаянии! А потом я
призвал имя Аллаха, и укрепил свое сердце, и стал смотреть, что лежит на дне сундука.
И я обнаружил там дорогие украшения, а также письмо и некий договор, завернутый в
шелк. Я сперва прочитал письмо - и оно показалось мне знакомым. Потом же я
развернул договор - и, клянусь Аллахом, о Мамед, в сердце меня укусила хворь, подобная
ядовитому гаду! Ты ведь понял, что это был за договор? А я-то в своих странствиях и
под бременем испытаний даже думать забыл, что у меня есть невеста!
- Почему же ты не сказал Захр-аль-Бустан, что узнал ее? Тогда она уже не
осталась бы у тебя в невольницах, и ты мог бы купить женщину, которая отличает
кислое от соленого!
- Я не знал, ради чего она все это затеяла, о Мамед. Ведь я уже тогда жил
двойной жизнью. Дела в хаммамах, которые я поочередно открывал в разных городах, и
без меня шли заведенным порядком, я имел свободное время и, о Мамед, я не хотел
тратить это время за трапезами с купцами! Кроме того, за время своих странствий я
кое-что узнал о том деле с подменой детей.
- И что же ты узнал, о друг Аллаха?
- Тс-с, тише!.. Не скажу... Сейчас - не скажу... Я искал... Нет, не скажу. Меня
ведь все равно не допустили к нему! Налей мне наконец китайского вина! Все эти маги,
мудрецы и звездозаконники связаны друг с другом и подобны шайке айаров... нет, шайке
простых разбойников, потому что айарам известно понятие чести и верности! Я понял
одно - в течение двадцати лет этот проклятый Барзах имеет власть над всеми нами, и
все, что он натворил, добывая себе перстень Сулеймана ибн Дауда, пока не будет
исправлено. А потом он как бы теряет свои полномочия, и в силу входит его соперник, и
тогда якобы будут найдены похищенные дети, и решена моя судьба, и восстановлена
справедливость по отношению ко всем, кто пострадал из-за этого спора! Я так
разозлился, когда выяснил это, что взял багдадскую бумагу и принялся писать о пакостях
мудрецов! О Мамед, я был сыном царя и должен был унаследовать царство. Но я в одну
ночь лишился всего, что мне от рождения дала судьба. Потом я стал учеником врача, и
проводил ночи за книгами, и достиг высокого положения. И опять в одну ночь я лишился
всего, чего добился своим умом и своими руками. О Мамед, если человек дважды теряет
все, что имел, но начинает сначала, и борется, и действует, и уже не боится поражений
- как ты полагаешь, о Мамед, станет ли такой человек покорно ждать, пока эти
проклятые маги соберутся и что-то решат?
- Нет, о Саид, такой человек ждать не станет.
- О Мамед, о друг Аллаха, знаешь ли ты, что я тайно побывал в городе, где правил
мой отец, где и я должен был править?
- Нет, о Саид, откуда мне знать?
- И оказалось, что отец мой долго оплакивал меня, и проклятый Барзах был при
нем неотлучно, и вельможи царства прониклись к нему уважением, и отец, умирая,
оставил ему царство с тем, чтобы Барзах отыскал меня и передал царство мне! А я
знал, что если он и найдет меня - то лишь ради того, чтобы избавиться от меня
окончательно. Так что он теперь сидит на моем троне и распоряжается моими
подданными, а я распоряжаюсь банщиками в хаммаме, о Мамед! И жду неприятностей
со всех сторон. Ведь меня могут случайно узнать заезжие купцы из Хиры, и донести её
царю, и погубить меня. Еще меня могут выследить люди Барзаха. И я понятия не имею,
как провела эти годы Захр-аль-Бустан! Возможно, и её кто-то ищет, чтобы убить,
думал я, иначе к чему ей притворяться невольницей и возить с собой целую оружейную
мастерскую? Погоди, о Мамед... Ради Аллаха, прислушайся! Она не дышит!
- Она дышит, о Саид, только редко, словно верблюд. Мне случалось наблюдать
такое дыхание, и этому можно научиться, и в нем нет вреда. Пей, пока кувшин не
опустеет.
- Я пью... Ты тоже пей. Слушай, эта скверная однажды принесла пальмового вина
и чего-то туда подмешала. Я понял это, когда заметил, что она почти не пьет, а мне
подливает. Я стал потихоньку выплескивать вино, и промочил циновку, и сидел на
мокром, словно младенец, понимаешь, о Мамед? А она делала вид, будто захмелела, и я
тоже стал делать вид, будто захмелел, и она принялась петь, утверждая при этом,
будто была невольницей самого повелителя правоверных, клянусь Аллахом!
- Неужели она так скверно пела?
- Она пела хорошо, но не так, как певицы, для которых это - ремесло. И петь
повелителю правоверных она не могла, уж я-то разбираюсь в голосах и в музыкальных
ладах! Она пела и придвигалась ко мне, и я придвигался к ней, и как-то так вышло, что
светильник погас, и я захотел снять с неё изар, и тут вдруг оказалось, что она уже
сбросила его, и её волосы распущены, и достигают зада, и её пояс также распущен, и её
грудь оказалась у меня в руке, о Мамед! И я приблизил её к себе и, клянусь, никогда я так
не желал женщину, как в ту ночь! И было между нами из близости то... то, что было...
Налей, о сын греха! Налей, говорю тебе! Китайского вина! Эта проклятая желала меня
так же сильно, как я - ее! И она смеялась тихим смехом, от которого я терял разум, но
молчала, молчала, клянусь Аллахом, она не произнесла ни слова!
- Не вопи так, о несчастный, ты разбудишь ее!
- Сам не вопи, о враг Аллаха! Это не женщина, это - порождение шайтана. Она
знала, она помнила, в какой плен взяла меня своей красотой. Мне было немногим более
четырнадцати лет, о Мамед, а ей - девятнадцать! И если бы я познал её тогда, то
теперь позабыл бы и её лицо, и её имя! Но я не познал её, она поставила между мной и
собой свою дочь, и потому я вся эти годы помнил о ней, хотя иногда забывал, ты
понимаешь меня, о Мамед, нельзя же помнить всех женщин разом, даже помнить двух
разом - и то затруднительно... О Мамед, она была такой, будто время не состарило её,
и годы не коснулись её, и превратности времен миновали ее! И знаешь, что я тебе
скажу? У меня были прекрасные девушки, нежные, словно цветы, и их тела были мягки и
податливы, а в её теле поселилась сила! Тогда, когда ко мне её привели впервые, её тело
тоже было нежным и податливым... О Мамед, я любил её девятнадцатилетней, и вот я
встретил её - и она оказалась прежней, но совсем иной, о Мамед, о Мамед, что же мне
сейчас делать? Наутро она вела себя так, будто этой ночи не было, - и я не нашел слов,
чтобы напомнить ей об этой ночи и снова позвать и приблизить к себе!
- Горе тебе, ты любишь ее...
- Но она же сама хотела, чтобы я приблизил её к себе! И если она мне не
открылась - значит, ей нужно было, чтобы я её не узнал! А зачем ей это было нужно?
Я подумал и понял - она хочет осуществить наш договор и женить меня на своей
дочери! А пророк запретил мужчине входить к матери и дочери! Она же не удержалась!
Но раз она так желала меня - а она желала меня, клянусь тебе, о Мамед! - то зачем
же она постоянно ставит между мной и собой этот договор и свою дочь? Нет мне
нужды в её дочери, я хочу только ее! И когда она осыпала меня упреками - ты был при
этом? Ты слышал, как она меня проклинала, эта мерзкая, эта скверная? Не мог же я ей
сказать... Погоди... Горе мне, чего я не мог ей сказать?
- А не кажется ли тебе, о сын греха, что ты слишком предаешься мучениям духа,
в то время, как их предмет такого внимания не заслуживает? О Саид, разве мужчины
должны так расстраиваться из-за ущербных разумом? И разве ты никогда не читал
трактата Юсуфа ибн Исхака аль-Кинди "Как уберечься от печалей"? Всякая печаль
есть следствие чьего-то действия, либо нашего, либо чужого. Если это действие
зависит от нас, то мы не должны делать ничего такого, что могло бы нас опечалить. А
чем занимаешься ты? Ведь хотеть делать то, что тебя опечалит, это значит хотеть
того, чего не хочешь, и вот верная примета бесноватости! А чтобы сделать печаль
наименее продолжительной, необходимо вспомнить те огорчения, которые были у нас
когда-то, и после которых мы утешились, а также беды и огорчения других.
- Прибавь, о Мамед! А что, разве китайского вина больше не осталось?
- Нет, не осталось! И сказал также аль-Кинди, что всякая утрата - благо, так
как она уменьшает количество ждущих нас впереди потерь, утрат и огорчений. А его
ученик, Ахмад ибн-ат-Тайиф, и сам прославленный аль-Фараби, написавший трактаты
"О счастье" и "О достижении счастья", и не менее знаменитый Абу-Али ибн Сина,
написавший два других трактата с точно такими же названиями, но путать их не
следует, о дитя, ибо...
- Молчи, о проклятый! Клянусь Аллахом - я узнал тебя!..
- Мы правильно сделали, что оставили детей и собак за городской стеной, о звезда,
- негромко сказал Хашим. - Хира порядком изменилась за те двадцать лет, что я не
видел её. И эти поборы у городских ворот тоже весьма обременительны... Сколько же мы
должны были бы заплатить за все наше влачащееся войско? Как ты полагаешь, о звезда?
И он беззвучно рассмеялся.
Воистину, менее всего был похож на войско босоногий отряд темнокожих
мальчиков, не пожелавших расстаться с пестрыми женскими нарядами. Для них сама эта
пестрота уже была неслыханной роскошью.
- Их нельзя было брать сюда и по другой причине, о дядюшка, - отвечала
Джейран. - Они наверняка выдали бы себя, целуя левую ладонь или произнеся клятву
псами. Им будет куда лучше в хане, хотя я и беспокоюсь, как бы у них не вышло чего с
Катулем. Ведь они все ещё пытаются прокатиться на нем!
- Они - дети, о звезда, а этот конь - наилучший из всех коней, и хотел бы я,
чтобы вазиры здешнего царя обладали его разумом. Он признал тебя, как человек
признает своего господина, и подчиняется только тебе, и когда ты дала ему имя - он
немедленно стал откликаться, но я надеюсь, что он не покусает мальчиков. Пусть лучше
натаскивают собак, чем разгуливают по Хире.
- А что до поборов - разве мало у нас тюков с шелковыми и парчовыми
одеждами? - вернулась к беседе Джейран. - Разве мало серебряной посуды взяли мы в
той проклятой долине? Да хранят псы того, кто выгнал оттуда её обитателей и не
прикоснулся к добыче! Если мы продадим её всю сразу, не гонясь за ценой, и то получим
не меньше двух сотен динаров!
- Только не вздумай продавать товары в первой же лавке, о звезда, и не вздумай
отдавать их посреднику! Он обведет тебя вокруг пальца, ведь у вас, на небесах, не умеют
покупать и продавать, клянусь собаками!
Джейран вздохнула. Всякий раз этот проклятый старик исхитрялся не вовремя
вспомнить о её небесном происхождении. И возражать ему было сложно.
Надо полагать, свою молодость, зрелость и даже раннюю старость Хашим провел в
бурных спорах, потому что всегда находил доводы в свою пользу, даже тогда, когда их
быть вообще не могло.
- А почему бы нам не пойти к мухтасибу, о дядюшка? - спросила, подумав,
Джейран. - Если мы сделаем ему богатый подарок, он укажет нам подходящих купцов, и
наша сделка будет безупречна. Мы же не знаем здешних нравов. Вдруг в Хире покупают и
продают по таким законам, которые заезжим купцам легко по незнанию нарушить? На
мухтасиба мы хоть сможем пожаловаться вали!
Хашим покосился на девушку.
То, что она сказала, свидетельствовало о знании городской жизни, которого не
получишь, взирая с небес. Джейран и сама понимала это, но давно пора было призвать к
порядку заядлого спорщика Хашима.
Она все ещё была в мужской одежде, на чем настоял старик, хотя в райской долине к
её ногам сложили огромную кучу найденных нарядов. А ведь под изаром она чувствовала
бы себя в толпе спокойнее, и ей не пришлось бы следить за свисающим концом тюрбана,
уложенным на левую щеку с тем расчетом, чтобы скрыть исчерна-синие знаки Сабита ибн
Хатема.
Городского мухтасиба они нашли в ювелирном ряду, где он терпеливо разбирал
склоку и расспрашивал свидетелей.
Речь шла о весах, к одной чашке которых якобы чудом прилип снизу медный даник,
а потом он же исчез, словно его смело хвостом шайтана. И хозяин весов клялся, что они
по точности равны знаменитым харранским весам, и постоянный покупатель,
случившийся рядом, подтверждал его слова, а другие покупатели утверждали, что своими
глазами видели монетку. И если бы Аллах, отвлекшись от более серьезных дел,
прислушался к воплям и клятвам, то немало участников этой склоки ослепло бы, оглохло,
онемело, лишилось близких и утратило имущество - ибо именно этого они себе и
требовали в награду за лжесвидетельство.
Настала минута, когда почтенный мухтасиб сам едва не оглох, и Джейран,
пробившаяся с Хашимом к лавке виновника суматохи, - с ним заодно. Однако Хашим
чувствовал себя подобно рыбе в воде - очевидно, в годы затворничества среди озерных
жителей ему не хватало именно крика, проклятий, тычков локтями под ребра и иных
прелестей городского базара.
Наконец, всего после полутора дневных часов разбирательства, решено было
покупку взвесить заново и деньги за неё уплатить также заново. При этом, разумеется,
выяснилось расхождение с первой ценой, но не такое, которое бы оправдывалось
прилепленным к днищу даником. Мухтасиб не выдержал, обругал продавца и покупателя
скверными лжецами, нарушителями закона, и собрался послать невольника за городской
стражей с палками. Тут произошло мгновенное и решительное замирение этих
смертельных врагов, вплоть до объятия и взаимного поцелуя, причем один с восторгом
прибавил от себя к двум проданным ожерельям ещё и третье в подарок, а другой радостно
вручил ему, не считая, все, что оставалось в кошельке. И оба вместе уговорили мухтасиба
принять за беспокойство десять динаров, скаля при этом из густых бород зубы, чтобы все
видели их дружественные улыбки.
- Тяжек твой труд и горек твой хлеб, о друг Аллаха, - обратился к мухтасибу
Хашим, пока никто другой не увлек этого рыночного начальника разбирать новый спор.
- Что ты скажешь о том, чтобы оказать небольшую услугу двум чужеземцам? Аллах
возблагодарит тебя - и мы из миролюбивых людей, о мухтасиб, мы из умеющих быть
благодарными людей, о мухтасиб, и в беседе с нами для тебя будет польза и прибыль, о
мухтасиб!..
Речь старика, увлекавшего за собой из толпы мухтасиба, напомнила бы Джейран
журчание райского ручейка Сальсабиля - если бы она слышала эту сладостную речь до
своего путешествия в рай, а не после его.
И при дальнейшей беседе оказалось, что мухтасиб сам охотно возьмет дорогие
платья, потому что он выдает замуж дочь, и что серебряной посуде он тоже будет рад,
хотя эти товары поступают в Хиру беспрепятственно, и дороги свободны, и разбойники
давно не давали о себе знать, а что касается благородных айаров - то и их здесь не
видели и не слышали.
Хашим, готовый к тому, что мухтасиб может как бы не знать чего-то важного,
перешел к заранее придуманной истории, которая, будь она записана иглами в уголках
глаз, послужила бы назиданием для поучающихся. Слушая, как повествует старик, возводя
глаза к небу и не стесняясь после каждого слова призывать Аллаха, Джейран изумленно
помалкивала. И дня не прошло, как они вместе сочинили эту историю, и она была
настолько коротка, что слушатель не успел бы выплюнуть косточку от финика. А Хашим
расцветил её такими благочестивыми подробностями, что вызвал слезы на глазах много
повидавшего городского мухтасиба Хиры.
- И это дитя, этот отрок четырнадцати лет, подобный обрезку месяца, понял, что
таково веление Аллаха, и что хадж для него неизбежен! И он боялся сказать об этом мне,
потому что я недавно снарядил караван и не имел свободных денег, чтобы снарядить
другой караван, в Мекку, чтобы послать свое единственное дитя, прохладу моих глаз!..
Концом тюрбана Хашим утер свои оставшиеся без прохлады глаза и продолжал
историю о богобоязненном отроке тайком ушедшем в паломничество и по дороге
пропавшем.
- И айары разграбили тот караван, и все, кто ехал, разбежались, и я узнал лишь то,
что предводитель айаров скрывает лицо под золотой маской, о мухтасиб! И я взял этого
своего племянника (тут Джейран, в грудь которой уткнулся острый палец с достоинством
кивнула), и мы поехали по следу, и нашли место, где айары напали... что с тобой, о
мухтасиб?
Рыночный начальник вскочил на ноги и, ступая прямо по скатерти, которую велел
накрыть для него Хашим, бросился прочь из хана, куда его с таким трудом привели ради
угощения.
В дверях он повернулся к Хашиму и Джейран.
- Не надо мне вашего шелка и вашего серебра, о враги Аллаха! Знаю я вас клянусь
Аллахом, вы подстроили мне ловушку!
И он исчез в рыночной толпе.
- Он - бесноватый, или его разум поражен, о звезда? - осведомился крайне
обиженный Хашим. - Разве я плохо говорил? А ведь ещё не дошло до того, как мы
узнали, что отрок четырнадцати лет в плену у айаров, а сами айары - в плену у Джубейра
ибн Омейра, и он привез их сюда, в Хиру...
Хозяин хана, прислуживавший за трапезой, встал перед Хашимом и Джейран, уперев
руки в пояс.
- Что вы все толкуете - "айары, айары", о несчастные? Вот уж кого Аллах лишил
разума, так это вас обоих! - крикнул он. - Не надо мне таких постояльцев! Пожалуй, вы
и мне подстроите ловушку!
- Угомонись, о друг Аллаха, мы всего лишь проезжие люди! - с огромным
почтением глядя на толстые руки хозяина, запел Хашим. - И мы не знаем ваших нравов,
и мы всего лишь хотим найти утраченное дитя, подобное обрезку месяца...
- Убирайтесь отсюда вместе со своим обрезком месяца! - загрохотал хозяин хана.
- Не будет вам здесь ни приюта, ни уюта, о соглядатаи!
Хашим и Джейран шустро вскочили и скрылись из хана прежде, чем подобный
рассвирепевшему верблюду хозяин не призвал своих невольников с крючковатыми
дубинками, которые были здесь в употреблении.
- Клянусь собаками, эти горожане все - бесноватые! - убежденно заявил Хашим.
- Другие радовались бы, что к ним в город привезли пленных айаров. Ведь если будет
назначена казнь - она продлится по меньшей мере три дня, и толпа увидит столько, что
хватит рассказывать внукам, правнукам и...
Увидев лицо Джейран, Хашим зажал себе рот ладонью.
- Что тебе в этом несчастном, утратившем свою золотую маску, о звезда? тихонько
осведомился он. - Мы который уже день идем по его следу. Странно, конечно, что
именно в Хире мы ничего не можем о нем узнать. Но ведь ещё за шесть фарсангов от неё в
ханах рассказывали о людях Джубейра ибн Умейра, которые везли в столицу пленных! И
вот они пропали, как будто провалились сквозь землю.
Джейран только вздохнула.
Не могла же она рассказать Хашиму о том, как упала со звоном золотая маска на пол
узкой пещеры...
Неугомонный Хашим решил подойти к этому туманному делу с другой стороны.
- Расскажи мне наконец, о звезда, как ты узнала, что в той долине лежат
брошенные сокровища? - осведомился он.
- Я ведь уже говорила тебе, о дядюшка, что понятия не имела о сокровищах! -
сказав это, Джейран почувствовала, что чье-то могучее плечо задело её по щеке, сдвинув
конец тюрбана, и поскорее поправила его, чтобы не поразить правоверных проклятыми
знаками на своей щеке.
- А зачем же ты тогда звала нас брать эту долину с боя, о звезда?
- Я и это объяснила тебе, о дядюшка, - терпеливо ответила старику Джейран. - В
этой долине жила пленница, которую я хотела освободить. А что касается шелков и
посуды - это было бы детям вместо награды.
Хашим хмыкнул и проворчал себе под нос нечто невразумительное. Шайтан-звезда
не желала раскрывать секретов смертному, даже такому въедливому.
Джейран не первый уже раз обнаруживала, что старик испытывает её
повторяющимися вопросами. Благодарение Аллаху, она не лгала ему - так что и
выкручиваться не было нужды. А что касается её небесного происхождения - так Хашим
сам убедил себя и озерных жителей, что к ним спустилась Шайтан-звезда. Джейран
промолчала ради спасения своей жизни, а потом ради спасения жизни и чести Абризы.
Когда она привела свой диковинный отряд к Черному ущелью, то, разумеется, и не
подумала брать приступом рай со стороны потока. Более того - она была настолько
перепугана тем, что стряслось с ней на берегу этого потока, что при одном воспоминании
краска стыда покрывала её бледные щеки. Поэтому Джейран повела отряд вдоль гор, туда,
где должны были быть выходы из пещер.
Маленький Джахайш и Чилайб, посланные в разведку, обнаружили следы каравана,
двигавшегося от гор через пустыню по той старинной дороге, о которой толковали Хабрур
и Джеван-курд. Караван этот собран был, видимо, в большой спешке, потому что потерял
по дороге немало вещей кожаных чашек, узлов с вещами, а также платков и браслетов, из
чего Джейран сделала вывод, что это мог быть караван с райскими гуриями.
Она здраво рассудила, что если в раю и жили обслуживающие его мужчины, кроме
истопника Ибрахима с его хнычущим товарищем, то они ушли с караваном - ведь нельзя
же отправлять женщин в дорогу совершенно одних! Что же касается конного разъезда,
пытавшегося изловить Джейран, то его судьба ей уже была известна.
И точно - след каравана привел к крутому откосу, с которого, очевидно, спустились
женщины. Джейран послала наверх Бакура, Джарайзи и Хаусаджа, твердо объявив, что
там есть вход в пещеру. Отчаянные мальчики нашли этот вход и, прислонив к крутой
стене три остроги, с их помощью забрались в отверстие пещеры.
Труднее всего оказалось затащить туда псов, без которых Джейран не решалась
вторгаться в мнимый рай. А когда и это дело было сделано, то выяснилось, что оттуда
ведет достаточно широкий путь по пещерам, по которому можно даже привести лошадей,
и если бы мальчики взяли чуть правее, то обнаружили бы его.
Оказавшись снова в райской долине, Джейран увидела, что её опередили. Кто-то
взял рай приступом, и это мог быть лишь аль-Кассар со своими айарами. На дорожках и в
беседках лежали убитые, причем молодые и здоровые мужчины были поражены стрелами
и копьями между лопаток. Из чего Джейран заключила, что Фатима, покидая в спешке
свой рай, распорядилась покончить с праведниками...
Когда дорогая посуда и нарядные одежды гурий, кроме тех, которыми украсило себя
озерное воинство, были увязаны в узлы, вернулись самые голосистые - Вави, Ханзир и
Бакур, которых Джейран послала оглашать пещеры и окрестности криком: "Где ты, о
Абриза?! "Никто не отозвался им, из чего Джейран вывела, что Фатима увезла пленницу,
на хвосте у её каравана повисли айары, а самой ей надлежит двигаться следом, потому что
иного пути к Абризе у неё нет.
Довольный добычей отряд поклялся собаками, что пойдет за своей звездой туда,
куда она поведет, и никто не удивился, что, найдя золотую маску, Джейран изменила
решение, предоставила караван Фатимы воле Аллаха и отправилась по следу захваченных
в плен айаров. Да и кто такие воины озерного племени, чтобы возражать Шайтан-звезде?
Такая нелепость мальчикам в головы не приходила.
Джейран задумалась так, что перестала внимать уличному шуму. Если аль-Кассар не
в Хире, куда полагалось бы везти плененного предводителя айаров, то, выходит, он где-то
поблизости. Но почему, ради Аллаха, при одном упоминании о пойманных айарах жители
Хиры становятся точно бесноватые?
- Я знаю, что мы должны сделать, о дядюшка, - вдруг решила Джейран. - Мы
купим для меня женское платье, как носят здешние женщины, и я переоденусь, и пойду в
хаммам! Там-то я узнаю, куда подевался аль-Кассар!
- Разве женщины занимаются пленными разбойниками? Может быть, и
начальница городской тюрьмы - тоже ущербная разумом, о звезда? - уныло
осведомился Хашим. Убегая вместе с Джейран из хана, где, кстати, осталось кое-какое их
имущество, он оступился и теперь несколько прихрамывал.
- Нет, начальник городской тюрьмы, к сожалению, мужчина, - отвечала Джейран.
- Но в его доме полно женщин. Ты подумай - начальником городской тюрьмы человек
делается не в ранней молодости. У него наверняка уже есть три или четыре жены, а
каждая жена имеет детей, и у каждой жены есть невольницы, которые служат ей и детям,
входят и выходят. Кроме того, начальник тюрьмы имеет сотрапезников, а у них тоже есть
жены и любимицы, а у тех - невольницы. Я очень удивлюсь, если не найду в хаммаме
женщины, которая не знает хоть что-нибудь об аль-Кассаре.
- Если мужчины чуть не бросились на нас с кулаками, то женщины обольют тебя
кипятком, когда ты начнешь расспрашивать об айарах, - разумно предположил Хашим.
Джейран пожала плечами. Ей пришлось однажды разнимать женскую драку в
парильне - и скверное это было зрелище...
- А что, если ты зайдешь в мечеть, о дядюшка? - вдруг предложила она. Там сидят
за чтением Корана благочестивые старцы. Они не станут размахивать кулаками, да и
кипятка там нет. Ты осторожно расспросишь их...
- Кто это не станет размахивать кулаками? Благочестивые старцы? - Хашим
ударил себя по бокам сухими ладошками и рассмеялся скрипучим, но веселым смехом. -
О доченька, двадцать лет я ежедневно приходил в мечеть - и если я не знаю этих
благочестивцев, то никто их не знает!
- О дядюшка, а зачем двадцать лет подряд приходить в мечеть? - Джейран,
разумеется, знала, что есть люди, которые выходят оттуда лишь ради естественной нужды,
и даже едят там же, но её поразило, что Хашим назвал протяженность её собственной
жизни, и она даже испугалась при мысли, что, возможно, при её рождении кто-то уселся в
мечети и сидит там по сей день.
- О доченька, а как
...Поділитися у соцмережах
