Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
... ты полагаешь - откуда берется знание? Может быть, звезды
рождаются с полной головой всяких сведений, а нам, смертным, приходится вкладывать
их туда годами, - объяснил Хашим, начисто забыв, что речь идет о знания, которые он
проклял и променял на веру в шайтана. - Вот я знаю количество букв в Коране и стихи,
отменяющие и отмененные, и суры мекканские и мединские, и причины их ниспослания,
а представляешь ли ты, о звезда, сколько на все это ушло времени?
- Количество сур помню и я, - Джейран возвела глаза к небу, призывая точную
цифру. - Их сто четырнадцать!
- И мекканских из них - семьдесят сур, а мединских - сорок четыре, добавил
Хашим. - Суры сосчитать несложно даже тому, кто не владеет грамотой. А стихи? А
буквы?
Старик начал горячиться.
- Я был похож на человека, который всю жизнь искал дохлого осла, чтобы украсть
у него подковы! - воскликнул он так громко, что заглушил рыночный шум, а прохожие,
невзирая на толчею и суету, посторонились.
- А разве у осла есть подковы, о дядюшка? - удивилась Джейран.
- Вот в том-то и дело! Этот счет едва не сделал меня бесноватым, а проклятый
шейх Абу-р-Рувейш едва не загнал меня преждевременно в могилу! Я сидел в одном углу
большой пятничной мечети, с Кораном на коленях и каламом без чернил в руке, и считал
буквы на каждой странице, а потом брал другой калам, макал его в чернильницу и писал
на бумаге цифру! А потом я счел их все вместе - и знаешь ли, сколько у меня
получилось?
- Откуда мне это знать, о дядюшка? - Джейран искренне удивилась такому
странному для вроде бы разумного старика занятию.
- Триста двадцать три тысячи шестьсот семьдесят букв, о звезда! И я занимался
этим шесть дней, от пятницы до пятницы, днем выходя из мечети лишь по нужде!
Правоверные кормили меня прямо в мечети! И вот я написал эту цифру, и устремился к
Абу-р-Рувейшу, призывая имя Аллаха, а он, этот скверный, пока я действительно в поте
лица считал буквы, принимал своих приятелей и беседовал с ними, а потом для приличия
тыкал несколько раз пустым каламом в страницу Корана, чтобы все видели, как
старательно он ведет счет! И этот проклятый, услышав мою цифру, говорит, что она
неверная, и что букв в Коране - триста двадцать три тысячи шестьсот пятьдесят две!
Значит, у меня куда-то подевалось восемнадцать священных букв? И я опять сажусь все в
тот же угол, и открываю Коран на первой странице, и начинаю счет заново...
- А какой от этого прок, о дядюшка? - осмелилась спросить Джейран.
- Ни малейшего прока! Уж лучше бы я и впрямь ходил по пустыне в поисках
дохлого осла! По крайней мере, я дышал бы свежим воздухом, и не видел проклятого Абур-Рувейша,
и не пренебрегал молитвой ради непрерывности счета, и это было бы куда
более угодно Аллаху, чем сидение с пустым каламом над словами, смысл которых я из-за
этого счета перестал понимать! А дальше вышло вот что - Абу-р-Рувейш поднял крик, и
сбежались правоверные, и один были на моей стороне, а другие - на его стороне, и мне
мешали сосчитать все заново, а потом мимо проходил вали со стражниками, и он
услышал, что в мечети творится какое-то непотребство, и стражники вошли, и выставили
нас всех из мечети, причем я получил кулаком по шее, а Абу-р-Рувейш - нет!
- А я слыхала, что читающему Коран за каждую букву зачтется десять благих дел,
- вспомнила Джейран.
Тут она обнаружила, что осталась на базаре едва ли не наедине с Хашимом. Купцы
поспешно закрывали лавки, водоносы уводили своих ишаков, а что касается торговцев,
сидевших рядами на корточках перед циновками с мелким товаром - то и их, и их
циновки как будто унес вихрь, остались лишь огрызки яблок, финиковые косточки,
дынные корки и прочий мусор.
- О Хашим! - перебила она сама себя. - Что это творится? Может быть, этот
базар - из тех, что открыты только во вторник или только в среду?
- Сегодня среда, о звезда, - озадаченный Хашим тоже огляделся по сторонам. -
Но в это время торг обычно в самом разгаре.
- Что вы стоите тут, о люди? Вы ждете, чтобы вас прогнали палками? обратился к
ним метельщик, вооруженный метлой из пальмовых листьев, связанных тонкой веревкой.
Этой метлой он прошелся по ногам Джейран и Хашима, всем видом показывая, что
дело, которое он совершает, - государственного значения.
- О друг Аллаха, мы люди приезжие! - немедленно воззвал к нему Хашим,
доставая даже не даник, а целый дирхем. - Ради Аллаха, куда попрятались все эти люди?
Разве состоится выезд самой царицы? Но тогда почему купцы не выносят лучшие товары?
- Ступайте за мной, о люди... - прошептал метельщик, гоня мусор от середины
площади к краю. - Разве вы ничего не слыхали о бедствии, поразившем нас?
- Мы прибыли с караваном только сегодня утром, о почтеннейший, - Хашим
показал, как он прибавляет к дирхему ещё один дирхем.
- Сегодня не приходило караванов, о человек! - метельщик отступил, подняв свою
метлу, как если бы собрался обороняться ею. - Я понял - вы соглядатаи! Вы ищете тех,
кто проявит скорбь или сочувствие!
Тут терпение Джейран иссякло.
Проскочив под вознесенной рукой с метлой, она выхватила из-за пазухи джамбию и
уткнула её в спину метельщику.
- Если ты не перестанешь звать нас соглядатаями, я зарежу тебя, клянусь Аллахом!
- прошипела она, стараясь голосом и повадкой подражать Джевану-курду, немало её в
свое время напугавшему. - Мы люди приезжие, запомни это, о несчастный, и объясни -
что происходит в вашем городе? Почему, стоит завести речь о пойманных айарах, все
бросаются на нас с воплями? И почему под запретом скорбь и сочувствие?
- О звезда, тише, тише!.. - взмолился Хашим.
Метельщик, слыша, что взбесившегося юношу, угрожающего ему ударом джамбии в
спину, именуют звездой, вовсе растерялся. Вдруг ему показалось, что он догадался, в чем
дело.
- Так вы прибыли из Харрана, о почтенные, вы - звездопоклонники? воскликнул
он. - Что же вы не сказали об этом разу? Неудачное время вы избрали для путешествия...
- О звезда, его нужно отвести в сторонку и хорошенько расспросить, сказал Хашим.
- Иди за ним следом, только держи джамбию в рукаве! А ты, о человек, опусти метлу и
мети мусор, но если ты вздумаешь закричать - это будет твой последний крик.
Сам он пошел рядом, так что со стороны казалось, будто ни Джейран, ни Хашим не
имеют никакого отношения к метельщику, и лишь случайно вышло, что им как бы по
пути.
В узком переулке бедняга вновь ощутил спиной острие изогнутого клинка.
- О почтенные, а разве вы ничего не слыхали о мятеже, который поднял старший
сын нашего царя, разве до Харрана не дошли эти вести? - спросил он.
Джейран посмотрела на Хашима, Хашим посмотрел на Джейран, и оба они именем
Аллаха заверили, что до Харрана такие любопытные вести не дошли.
- ...и знамена мятежников были смяты, и царский сын с небольшим отрядом
оторвался от своего войска, и они стали айарами, грабящими караваны, и напали на некий
караван, но тут их всех удалось взять в плен. И их привезли в Хиру, и тайно доставили в
тюрьму, и завтра их казнят! А старший сын царя, Ади аль-Асвад, - любимец войска и
горожан, и все оплакивают его, но ни у кого нет пути к его освобождению... - завершил
метельщик короткий рассказ.
- А как звали того, кто захватил аль-Асвада в плен? - спросила Джейран.
- Это были люди Джубейра ибн Умейра, - отвечал метельщик, удивленный таким
вопросом. - Царь послал его с большим войском, чтобы захватить мятежников, и он
гонялся за ними несколько месяцев.
- Все сходится, о Хашим, это они...
Хашим сунул в руку метельщику два дирхема и подпихнул его, чтобы тот убирался
восвояси. Но метельщик, крайне озадаченный словами и последующим молчанием
Джейран, не двинулся с места.
- Теперь понятно, что здесь происходит, о звезда, но не хочешь ли ты сказать, что
аль-Кассар и есть тот самый старший сын царя?
- Да, о Хашим, клянусь собаками, это он. Мы нашли его.
- А знаешь ли ты, о звезда, способ помочь ему? - спросил старик с таким видом,
будто Джейран всю жизнь лишь тем и занималась, что отбивала обреченных на смерть
царских сыновей у охраняющих их стражников.
Джейран не ответила, потому что мысли её уже были заняты делом. Для того, чтобы
хоть что-то предпринять, следовало привести в Хиру отряд, переправить оружие, а она не
представляла себе, среди какого товара можно упрятать длинные остроги её мальчиков,
чтобы стража у ворот их не обнаружила. Да и введение в город огромных псов казалось
нелегким делом.
- Да уберешься ты когда-нибудь, о враг Аллаха? - не дождавшись ответа, старик
напустился на метельщика.
- О господин, поспешность - от шайтана, а медлительность - от Милосердного!
- воскликнул метельщик. - Если вы воистину хотите помочь осужденным, то ступайте
за мной. И пусть Аллах покроет нас!
- Что за польза тебе в том, что старший сын царя спасется, о человек? спросил
Хашим. - Ты же за всю свою жизнь не видел ни царей, ни царских детей, твое ремесло
- метла, твое пропитание - три дирхема в день! Не слушай его, о звезда, вот он-то и
есть соглядатай!
- Или мы верим этому человеку, о дядюшка, или мы не верим ему. Я сама чуть
было не погибла из-за недостатка доверия! Если он лжет - то никакая казнь завтра не
состоится, не так ли? А если он говорит правду...
- Если я лгу - пусть мой род окончится мною! - такие слова в устах мужчины
были равносильны клятве. Джейран посмотрела на худого, но плечистого и жилистого
метельщика, поняла, что в такие годы человек уже имеет жену и маленьких детей, и
сделала вывод, что в залог своей правды метельщик дает их жизни.
- О метельщик, - сказала она. - Воистину мы пришли сюда за старшим сыном
вашего царя, Ади аль-Асвадом. Но мы должны доказать тебе, что никем не подосланы.
- И мы должны что-то доказывать этому несчастному? - взвился Хашим. - О
звезда, ты не знаешь дел горожан, это же простой метельщик с городского базара! Ты ещё
начни приводить доказательства истопникам городских хаммамов, которых кличут
"навозниками"!
При слове "хаммам" взвилась и Джейран.
- Тебя никто не держит, о Хашим! Клянусь собаками, ты пошел за мной
добровольно и можешь покинуть меня, когда тебе будет угодно! А я останусь в Хире, и я
буду кланяться всем "навозникам", и ставить им угощение, и целовать им руки, если это
облегчит участь аль-Кассара... аль-Асвада!
Хашим попятился.
- Так бы ты сразу и говорила, о звезда! Если ты избрала его в супруги, то мой долг
- подчинение и повиновение!
- Кто избрал в супруги Ади аль-Асвада? - метельщик, любопытство в котором
пересилило страх, обернулся - и увидел перед собой женщину в мужском наряде,
женщину с бесстыже открытым лицом, напялившую на себя тюрбан, с джамбией в руке,
впридачу ко всему - светлоглазую!
Он не назвал бы эти глаза голубыми, скорее серыми, но метельщику было не до
оттенков.
- Ты хочешь стать супругой царского сына, о несчастная? - изумился он, тыча
пальцем в грудь Джейран.
Она левой рукой отбила его не в меру шуструю руку, при этом конец тюрбана
сбился-таки со своего места и обнажил знаки на щеке.
- О Аллах, кто из нас бесноватый - я или они? - возопил метельщик.
Тут на дальнем конце площади показались люди. Впереди шли черные рабы с
обнаженными мечами и с дубинками. За ними вели мула, на котором восседала женщина
во многих покрывалах. Ее пешком сопровождали мужчины в богатых больших тюрбанах
со множеством складок и перевивов, в парчовых халатах, с длинными ухоженными
бородами, оказывая ей величайшее внимание. Следом за этой женщиной ехали вереницей,
попарно, её невольницы, числом более двадцати, тоже на мулах, и они были одеты, как
мальчики, и имели при себе небольшие ханджары, а также полупрозрачные покрывала,
оставлявшие открытыми у каждой губы и подбородок.
Метельщик, увидев это зрелище, прижался к стене.
- Уходите скорее, - сказал он Джейран и Хашиму. - Вот бедствие из бедствий,
вот женщина, подобная пятнистой змее! Она извела мать аль-Асвада, а теперь хочет
погубить сына! И она уже погубила его! Глядите - она показывает, где поставить помост
для седалища царя, а где - помост для казни, а где разместить стражу и простой народ!
Джейран не понимала, как метельщик прочитал это по движениям рук женщины, и
ей оставалось лишь поверить ему на слово.
- Кто это, о друг Аллаха? - спросила она.
- Это жена царя и мать его наследника, царевича Мервана, а зовут её Хайят-анНуфус.
- Кого ещё знаешь ты из тех людей? - задал свой вопрос Хашим.
- Вон тот, у её правого стремени, - Джубейр ибн Умейр, это он захватил в плен
аль-Асвада, да не спасет его за это Аллах и да не приветствует!
- Джубейр ибн Умейр... - повторила Джейран. - Далеко же он забрался в погоне
за аль-Асвадом, оказался возле самых гор, и Черного ущелья, и... О Хашим!
- На голове и на глазах, о звезда! - немедленно изъявил готовность слушать и
повиноваться старик.
- Ведь нам уже и тогда показалось странным, что люди, которых аль-Кассар выгнал
из долины у Черного ущелья, за которыми он устремился, исчезли бесследно! А ведь там
было не меньше десятка всадников, и верблюды с женщинами, и вьючные верблюды.
Даже если Джубейр ибн Умейр оказал им покровительство - они должны были рано или
поздно покинуть его. Но никто на всей дороге, которую он прошел, ведя пленных, не
говорил нам, что войско сопровождал караван не принадлежащий ему, и что этот караван
отошел от войска и двинулся своей дорогой!
- Да пусть его идет той дорогой, какая будет угодна Аллаху! - буркнул старик ещё
не понимая мыслей Джейран, но таким голосом, каким правоверный посылал бы караван
по дороге, угодной шайтану.
Джейран задумалась.
- Я не могу объяснить тебе то подозрение, которое посетило меня, о шейх, -
сказала она. - Слишком много нитей образуют этот узор, и в голове моей все они не
помещаются...
- А разве есть что-то, что может не поместиться в твоей голове, о звезда? -
искренне удивился Хашим.
- Скажи, о друг Аллаха, - обратилась Джейран к метельщику, - давно ли эта
женщина, Хайят-ан-Нуфус, стала царской женой, и каковы её обстоятельства?
- Она из царских дочерей, и её привезли, когда наш царь захотел родить себе сына
от белой женщины хорошего рода, чтобы назначить его наследником, а до сих пор все его
любимицы были черные, - сказал тот. Ее сын - царевич Мерван, и если есть в землях
арабов живое воплощение шайтана, так это - он!
- Сколько же лет царевичу? - с большим интересом осведомился Хашим, ибо
слова "отродье шайтана" звучали для него так же, как для правоверного "любимец
Аллаха".
- Ему не больше восемнадцати, а он уже успел опозорить немало женщин из
знатных семей, и их мужья вынуждены были принять их обратно после того, как их
выпускали из покоев Мервана, да поразит его Аллах! И он приезжает на рынки, и берет у
купцов из товаров все, что ему приглянется, а денег не платит. А когда на него жалуются
царю, то Хайят-ан-Нуфус покрывает его и виноватым оказывается тот, что приносит
жалобу.
- И этот царевич назначен наследником? - уточнила Джейран.
- Да, о госпожа, а старший сын царя, от невольницы, Ади аль-Асвад, который
среди арабов идет за пятьсот всадников, завтра погибнет из-за этого скверного, этого
гнусного! Если бы он собрал достаточно войска, и одержал победу, и вошел в Хиру, то это
был бы праздник для всех, и люди поздравляли бы друг друга. Ибо он - благороден и
держит данное слово...
- Да, он держит данное слово! - перебила девушка, и голос её при этом задрожал
так, что Хашим насторожился - после такой дрожи могли пролиться обильные слезы,
что было бы неприлично для сошедшей с небес звезды. - И он дал мне слово взять меня в
свой харим, о друг Аллаха! Скажи - хочешь ли ты помочь нам в этом, мне и ему?
- На голове и на глазах! - отвечал метельщик. - Я понял - вы действительно
пришли за аль-Асвадом. Но нет у меня оружия, кроме этой метлы, и нет у меня войска,
кроме моих братьев, которые тоже имеют лишь метлы, и нет у меня денег, кроме этих
двух дирхемов, которые сегодня моя жена потратит на ужин.
- Твоя жена потратит на ужин гораздо больше, - сказал Хашим, и Джейран,
соглашаясь, закивала. - Ты дашь ей эти десять динаров, и позовешь своих братьев, и мы
поищем, нет ли среди них брата, имеющего приятелей в городской страже. Нам нужно
доставить в Хиру свой товар и своих людей, о друг Аллаха, но так, чтобы об этом никто не
узнал.
- На голове и на глазах! - воскликнул метельщик.
За ночь на рыночной площади были поставлены два помоста, один - для
престарелого царя, другой - для казни мятежников. И помост для царя был высотой в
пятнадцать локтей, а помост для казни - в десять.
Утром невольники убирали царский помост коврами, и надсмотрщики не торопили
их. Никто не спешил на площадь, ни у кого не было желания занять лучшее место, чтобы
увидеть казнь аль-Асвада.
Но тем не менее конная стража заблаговременно выстроилась у помоста и вдоль той
намеченной по площади дороги, по которой должны были привезти осужденных.
Джейран, одетая в красивое платье, закутанная в шелковый изар, сидела в одной из
запертых лавок на мешке с луком, уткнувшись носом в дверную щель, хотя смотреть было
не на что. В другую щель наблюдал Хашим, а метельщик Афиф, чей дядя и был
владельцем этой зеленной лавки, рассказывал, какими церемониями обставляли
публичные казни в Хире.
- Еще десять лет назад у царя был для этой надобности слон, о госпожа, говорил
он, - и для слона изготовили особое седло, а на нем установили сиденье, чуть ли не в три
локтя высотой, так что человек, привязанный к сиденью, был лицом вровень с крышами и
его видели издалека. Но слон, благодарение Аллаху, издох, а за новым так никого и не
отправили. Сейчас осужденных привозят на верблюдах, и наряжают их перед смертью,
как царских детей, но привешивают к их парчовым халатам и к верблюжьей сбруе лисьи
хвосты и колокольчики...
- Где Джарайзи? - спросила Джейран.
- Джарайзи, Бакур и Дауба держат твоего коня, о звезда, и они появятся вон оттуда,
- Хашим показал пальцем по запертой двери, как именно прибудут на площадь
мальчики и вороной жеребец.
Девушка несколько раз кивнула.
Ей пришлось заново осваиваться с платьем и изаром, с вышитыми туфлями и
бренчащими на щиколотках браслетами. А также ей пришлось осваиваться с поясом,
подобного которому она никогда не носила. Такие пояса обычно надевали поверх
широких кожаных ремней, и Джейран боялась в нем нагнуться, и молила Аллаха, чтобы
пояс не погубил её прежде, чем она осуществит свой замысел.
Закрыв глаза, в которые бессонная ночь словно насыпала мелкого песка, Джейран
увидела перед собой и Джарайзи, маленького и верткого, при этом поразительно
губастого, и самого сильного из её мальчиков - Бакура, и высокого, почти как взрослый
мужчина, остроносого Даубу. Это были самые надежные - Крысенок, Кабан и Гиена. И
ещё Вави, который сперва вообразил себя её любимцем. Тех, кто должен был к ним
присоединиться, Хашим поделил на пары - Джахайж должен был замешаться в толпу
вместе с Ханзиром, Чилайб - с Каусаджем...
И вдруг лица мальчиков затмила вставшая перед глазами как живая, конская морда,
утонченной лепки, с широко поставленными, розовыми изнутри ноздрями, с белой
проточиной во лбу, с ясными глазами в длинных, как у красавицы, ресницах.
Нежные губы жеребца, так неожиданно приставшего к ней и признавшего её
хозяйкой, шевельнулись, как будто конь хотел сказать:
- И я тоже буду верен тебе, о звезда!
Тут Джейран ощутила дерганье за край изара.
- Я бы на твоем месте поел, о госпожа, - почтительно обратился к ней метельщик.
- Моя жена состряпала куриные потроха и печенку с луком и яйцами. Конечно, это не
еда знатных, но хорошо подкрепляет и дает силу.
- Для сближения с женами это дает силу, о друг Аллаха! - Хашим рассмеялся
своим старческим смешком. - А нам предстоит сближение с индийскими мечами и
рудейнийскими копьями, клянусь Аллахом!
Услышав из его уст такие слова, Джейран сердито посмотрела на старика - и он,
поймав её взгляд, быстро поцеловал себе ладонь левой руки, одновременно подмигнув
девушке.
И непонятно было, что этот вредный старикашка имел в виду - то побоище,
которое они затевали ради спасения Ади аль-Асвада, или твердое намерение Джейран
сделаться его женой.
Прошло ещё немного времени - и площадь стала наполняться народом.
Люди приходили молча, вставали подальше от обоих помостов, и страже вовсе
незачем было потрясать копьями, чтобы любопытные отошли прочь.
- Они хотят покончить с этим делом до полудня, о госпожа, - сказал
осведомленный Афиф. - Царь наш уже стар, сидеть в такую жару на солнцепеке ему не
под силу. К тому же собираются казнить его сына, его прежнего любимца, рожденного
его любимицей, а не этой пятнистой змеей, разорви Аллах её покров! О госпожа, если бы
войско было не на границе, где оно сдерживает франков, а поближе к Хире, они не
осмелились бы казнить аль-Асвада!
- О друг Аллаха, разве ты не знаешь, что уже больше месяца с франками
перемирие? - спросил Хашим.
- Нам об этом не сообщали, о шейх, - отвечал метельщик. - Ведь все сведения
сперва получают во дворце, а потом уж они доходят до нас.
- На что же купцы и вожаки караванов? - осведомился старик.
- Уже много дней в Хиру не приходили караваны, о шейх.
- А что говорят в городе о том, что царь так торопится с казнью мятежников?
- Говорят, что все это - по наущению пятнистой змеи, покарай её Аллах! Когда её
только привезли в Хиру, она покровительствовала бедным, и раздавала милостыню, и
даже построила мечеть. А теперь налоги возросли, но строительства не ведется, и куда
делись наши деньги - непонятно. Аль-Асвад не раз присылал военную добычу и
пленных, но и это ушло, как вода в песок, клянусь Аллахом! Наши городские стены
подобны тем, что делают из камушков дети, и лучше бы укрепить их, чем содержать у
каждой дырки отряд стражников и привратников!
- А ты мне нравишься, о метельщик, - неожиданно заявил Хашим.
Джейран, слушавшая эту беседу, отвлеклась от дверной щели, но тут шум на
площади заставил всех троих снова прижаться лицами к двери.
Впереди неторопливо ехали всадники с копьями, и развевались на ветру
подвязанные к этим копьям треугольные белые знамена Хиры. За ними шли пешие
стражники с дубинками, чтобы отгонять любопытных. Их построили так, чтобы между
верблюдами с осужденными и толпой в любом случае оказалось не менее четырех рядов
стражников.
Но ради такой скудной толпы не стоило беспокоить столько вооруженных мужчин.
Осужденных действительно разрядили в парчу и в шелк, вместо тюрбанов на головы
им надели остроконечные колпаки, разукрашенные пестрыми лоскутками, и верблюды, на
которых их посадили, были двугорбые. За спиной каждого на заднем верблюжьем горбу
сидело по ученой обезьяне. Эти обезьяны неустанно молотили кулачками по плечам и
спинам заключенных.
- Ради Аллаха, сколько же их? - прошептала Джейран.
- Я вижу воспитателя аль-Асвада, благородного Хабрура ибн Омана, да спасет его
Аллах! - сказал Афиф. Джейран вгляделась - и нашла в пестроте нарядов огненнорыжее
пятно. Очевидно, это была холеная борода Хабрура.
- Почему его везут первым? - спросила она.
- Видимо, именно его и казнят первым, а потом - всех сторонников аль-Асвада,
чтобы он видел, как они погибают из-за него и его мятежа, отвечал Хашим. - Обычно
так и делается, о звезда. Аль-Асвад, скорее всего, едет последним.
- Я не хочу, чтобы он погиб, - сказала Джейран. - Он был добр ко мне. Может
быть, он спас меня от смерти.
- Не торопись, о госпожа! - воскликнул Афиф, но Джейран уже отодвинула засов.
- Не бойся за нее, о друг Аллаха, - удержал его Хашим. - Сейчас ты увидишь
дивные дела!
Джейран замерла на пороге. Она ощутила страх.
Старик был уверен в ней, как маленький ребенок уверен в силе своего отца.
Когда они вместе замышляли нападение, то все, что она ни говорила бы, он
принимал с одобрением и даже восторгом. Джейран, которую за всю её жизнь не так уж
часто хвалили, воодушевлялась и предлагала новые затеи. И вот сейчас она поняла, что
если нападение провалится - то отвечать перед троном Аллаха за гибель мальчиков
будет лишь она, а Хашим извернется, прикрывшись старческим малоумием. Ибо не станет
же разумный человек выполнять все, что придет на ум женщине!
Чем ближе подходила она к помосту для казни - тем меньше могла разглядеть
осужденных.
А там уже стояли колоды, лежали топоры и стояли обнаженные по пояс молодцы,
все искусство которых состояло в том, чтобы с одного удара лишать человека руки или
ноги.
Казнь мятежникам полагалась скорая - лишение сперва рук, потом ног, а потом уж
головы. Тела и конечности сжигались, головы надевались на колья и выставлялись вдоль
стен дворца.
Вообразив себе хрип и стоны казнимых, потоки крови с помоста, Джейран ощутила
сперва тошноту, потом ярость.
Она должна была спасти аль-Асвада - не затем, разумеется, чтобы непременно
войти в царскую семью! Об этом она, вспоминая о мгновениях в темной пещере, и не
думала. Джейран не могла допустить, чтобы принял позорную смерть тот, кто так высоко
ставил достоинство и честь!
Ведь и она всю свою недолгую жизнь прожила по законам чести, не давая обетов, не
усердствуя в соблюдении установлений, а просто так у неё вышло.
И, когда она говорила аль-Асваду в пещере, что его достоинство даже в этом
бедственном положении осталось с ним, ибо бесчестный человек и не заметил бы такой
пропажи, то в какой-то мере она рассказывала о себе. Ведь она одолела горный перевал и
пещеры ещё и потому, что из-за неё пострадала другая женщина, и Джейран в голову не
приходило, что можно устраниться от совершенного ею зла, даже не пытаясь его
исправить.
Откуда в ней это ощущение достоинства и чести - она не знала.
Она увидела в толпе Джахайжа и Ханзира. Переодетые в те лохмотья, что собрали
для них метельщики, они выглядели как подростки, которых плохо кормят. Но она знала
- обоим уже исполнилось пятнадцать, так что они даже имеют право жениться, и за свои
поступки отвечают наравне со взрослыми мужчинами. Джейран улыбнулась им, как бы
говоря этой вымученной улыбкой и хитрым прищуром: о мои Ослик и Поросенок,
потерпите ещё немного!
А где-то рядом были Чилайб
...Поділитися у соцмережах
