Жанр: Фантастика
Темные начала 3. Янтарный телескоп
...нию к ним неодинаковую активность. Да и
Лира сказала ей, что ученые в ее мире обнаружили нечто подобное у Пыли, как они
называли частицы-Тени. И вот здесь то же самое.
И все это увязывалось с тем, что сказали ей Тени на экране компьютера перед
уходом в другой мир: чем бы она ни была, эта сущность, она имела отношение к резкой
перемене в человеческой истории, перемене, которую символизировала судьба Адама и
Евы, Искушение, Падение, Первородный Грех. Исследуя ископаемые черепа, ее коллега
Оливер Пейн обнаружил, что примерно тридцать тысяч лет назад количество частицТеней,
связанных с человеческими останками, резко увеличилось. Что-то произошло
тогда, какой-то скачок в эволюции, сделавший человеческий мозг идеальным усилителем
их действия.
Она спросила:
- Как давно появились мулефа?
Аталь сказала:
- Тридцать три тысячи лет назад.
К этому времени она научилась разбираться в выражениях лица Мэри, по крайней
мере самых понятных, и сейчас рассмеялась, увидев, как Мэри раскрыла рот. Смеялись
мулефа простодушно и весело и так заразительно, что Мэри обычно тоже начинала
смеяться. Но на этот раз она осталась серьезной - никак не могла опомниться от
удивления.
- Откуда вы это знаете так точно? Вы храните историю всех этих лет?
- Да, - сказала Аталь. - С тех пор как у нас есть шраф, у нас есть память и
чуткость. До этого у нас ничего не было.
- Как случилось, что у вас появился шраф?
- Мы узнали, как пользоваться колесами. Однажды безымянное существо
обнаружило семенную коробку, она стала с ней играть и во время игры она...
- Она?
- Да, она. До этого у нее не было имени. Она увидела, как змея пролезает через
отверстие в семенной коробке, и змея сказала...
- Змея говорила с ней?
- Нет! Нет! Это или-слово. В предании говорится, что змея сказала: "Что ты
знаешь? Что ты помнишь? Что ты видишь впереди?" И она сказала: "Ничего, ничего,
ничего". Тогда змея сказала: "Продень ногу в отверстие семенной коробки, с которой я
забавлялась, и станешь мудрой". И она продела ногу туда, куда проползла змея. Ив ногу
ее проникло масло, и она стала видеть яснее, и первое, что она увидела, был шраф. Было
это так странно и приятно, что ей захотелось поделиться новостью со всеми
сородичами. Она и ее супруг взяли первые коробки и тогда узнали, кто они, узнали, что
они мулефа, а не травоядные. Они дали друг другу имена. Назвали себя мулефа. Они дали
имя колесному дереву и всем животным и растениям.
- Потому что они стали другими, - сказала Мэри.
- Да, другими. И дети их тоже, потому что, когда падали семенные коробки, они
показали детям, как их использовать. И когда дети подросли, они тоже стали испускать
шраф, а когда стали такими большими, что смогли ездить на колесах, шраф вернулся с
маслом и остался с ними. Так они поняли, что должны сажать новые колесные деревья,
ради масла, но коробки были крепки, и семена очень редко прорастали. И первые мулефа
поняли, как надо помочь деревьям, - ездить на колесах, чтобы они лопались. Так мулефа
и колесные деревья всегда жили вместе.
Поначалу Мэри поняла примерно четверть того, что сказала Аталь, но с помощью
вопросов правильно догадалась и обо всем остальном. Она все лучше овладевала их
языком. Чем больше она узнавала, тем сложнее все становилось, потому что каждое новое
сведение порождало несколько новых вопросов, притом разнородных.
Но она заставила себя сосредоточиться на теме шрафа, самой важной, и ей пришло в
голову сделать зеркало.
Натолкнуло ее на эту мысль сравнение шрафа с искрящейся водой. Отраженный
свет, например блеск моря, поляризован: возможно, что и Тени, если они ведут себя как
световые волны, тоже поляризуются.
- Я не вижу шрафа, как вы, - сказала она, - но хочу сделать из лака зеркало -
может быть, оно позволит мне увидеть.
Эта идея увлекла Аталь; они сразу вытащили свою сеть и принялись собирать
нужные материалы. В сети оказались три рыбины - хорошее предзнаменование.
Лак добывали из других растений, гораздо меньших, - мулефа выращивали их
специально для этого. Они уваривали их сок и разводили в спирту, который получали
перегонкой фруктового сусла. Образовывалось вещество, по консистенции похожее на
молоко, но нежно-желтого цвета, используемое как лак. На деревянную основу или
раковину наносили до двадцати слоев, причем каждому давали созреть под влажной
тканью. В результате поверхность приобретала большую твердость и блеск. Чаще ее
делали непрозрачной, добавляя разные окислы, но иногда оставляли прозрачной, - это
как раз и нужно было Мэри, потому что чистый, янтарного цвета лак обладал тем же
любопытным свойством, что и минерал, называемый исландским шпатом. Он расщепляет
световые лучи надвое, так что, когда смотришь сквозь него, все удваивается.
Она еще не совсем понимала, чего добивается, но чувствовала, что, если повозиться
с этим как следует, не торопясь, не подгоняя себя, тогда прояснится и задача. Она
вспомнила, как процитировала Лире слова поэта Китса, и как Лира сразу поняла, что
именно в таком состоянии она работает с алетиометром. Так и надо было теперь
действовать.
Она начала с того, что подобрала более или менее плоский кусок древесины,
напоминавшей сосновую, и стала выглаживать его песчаником (нет металла, нет и
рубанков), покуда он не сделался совсем плоским. Таким методом пользовались мулефа, и
он давал неплохой результат, если не жалеть усилий и времени.
Потом она сходила в рощу лаковых деревьев вместе с Аталь, предварительно
объяснив ей, что собирается делать, и попросив разрешения добыть там сок. Мулефа
охотно ей позволили, но не слишком заинтересовались ее планом, будучи заняты своими
делами. С помощью Аталь она нацедила вязкого смолистого сока, а затем начался долгий
процесс уваривания, разведения, снова уваривания, и наконец лак был готов.
Мулефа наносили его тампонами из волокна, напоминавшего хлопок, но из другого
растения, и, следуя инструкциям мастера, Мэри терпеливо покрывала зеркало все новыми
и новыми слоями лака. Слои были тонкими, и один проход как будто бы ничего не
добавлял, и все же корка лака постепенно утолщалась. Мэри нанесла больше сорока слоев
- она потеряла им счет, и к тому времени когда кончился лак, прозрачная корка достигла,
по крайней мере, полусантиметровой толщины.
Затем началась полировка: целый день она бережно натирала поверхность плавными
круговыми движениями, пока боль в руках и в голове не вынудила ее прекратить работу.
Тогда она легла спать.
Утром мулефа отправились к молодой поросли ватных, как они их называли,
деревьев - проверить, нормально ли развиваются саженцы, подтянуть перевязки, чтобы у
растений формировалась правильная крона. Здесь помощь Мэри была очень кстати - ей
легче было протиснуться в узкие междурядья и двумя руками было удобнее работать в
тесном пространстве.
Закончив работу, они вернулись в поселок, и Мэри смогла приступить к своим
экспериментам, вернее, к игре, потому что пока еще не представляла себе ясно, чего
добивается.
Сначала она попробовала использовать свое изделие просто как зеркало, но,
поскольку серебряная подложка отсутствовала, увидеть удавалось только тусклое
удвоенное отражение, как бы от дерева.
Тогда она подумала, что нужен ей на самом деле лак без дерева, но при мысли о том,
что придется делать новый лист, дрогнула - да и как его сделаешь плоским без основы?
Она решила просто срезать дерево и оставить один лак. На это тоже требовалось
время, но, по крайней мере, у нее был швейцарский нож. Она принялась аккуратно
состругивать дерево с края, стараясь не поцарапать лак сзади. В конце концов она сняла
большую часть дерева, но осталось множество щепочек, накрепко приставших к пластине
прозрачного твердого лака.
Она подумала: что будет, если размочить дерево в воде? Размякнет ли лак? Нет,
сказал ее наставник, он останется твердым навсегда; но почему не сделать так? - и
показал ей жидкость, хранившуюся в каменной чаше, объяснив, что она разъест любое
дерево за несколько часов. По виду и запаху это была какая-то кислота.
Лаку она почти не повредит, а небольшие царапины легко поправить. Он
заинтересовался ее проектом и помог осторожно смочить дерево кислотой, рассказав, что
готовят ее из минерала, который находят на берегах мелких озер, где Мэри еще не бывала.
Минерал размалывают, растворяют, а потом перегоняют раствор. Дерево постепенно
размягчилось и отстало от лака, и теперь у Мэри была прозрачная желто-коричневая
пластина величиной со страницу небольшой книжки.
Она отполировала тыльную сторону так же основательно, как лицевую, и обе теперь
были плоскими и гладкими, как поверхность хорошего зеркала.
А когда посмотрела сквозь пластину...
Ничего особенного. Совершенно прозрачная, она давала двойное изображение;
правая часть довольно близко к левой и градусов на пятнадцать выше. Мэри подумала: "А
что, если смотреть сквозь две пластины?"
Она снова взяла нож и попыталась процарапать линию поперек пластины, чтобы
разделить ее на две. Она проводила ножом по царапине много раз, время от времени правя
нож на гладком камне, и наконец прорезала довольно глубокую черту, чтобы попытаться
переломить пластину. Положила ее вверх чертой на тонкую палку и резко нажала на оба
края, так, как делал, при ней стекольщик. Получилось; теперь у нее было две пластины.
Положила их одну на другую и посмотрела. Янтарный цвет стал насыщеннее; лак,
как светофильтр, приглушал одни цвета и подчеркивал другие, так что характер пейзажа
немного изменился, но странно: раздвоение исчезло, картина снова стала одинарной... И
никаких намеков на Тени.
Она стала раздвигать пластины, наблюдая, как меняется при этом изображение.
Когда они разошлись сантиметров на двадцать, случилась любопытная вещь: янтарная
окраска исчезла, все приобрело нормальные цвета, только более сочные, яркие.
В это время подошла Аталь, посмотреть, чем она занимается.
- Теперь ты видишь шраф? - спросила она.
- Нет, но вижу другие вещи, - ответила Мэри и попыталась ей показать.
Аталь проявила интерес, но из вежливости, а не потому, что была захвачена этим
исследованием, как Мэри. Вскоре ей надоело смотреть сквозь лаковые пластинки, и она
уселась на траву, чтобы заняться своими колесами. Иногда мулефа ухаживали за когтями
соплеменников, просто в знак дружелюбия, и несколько раз Аталь просила Мэри
поухаживать за ее когтями. Мэри, в свою очередь, позволяла Аталь приводить в порядок
свои волосы, и ей было приятно ощущать, как мягкий хобот подруги приподнимает и
опускает пряди и массирует кожу на голове.
Мэри почувствовала, что сейчас Аталь хочет этого. Она отложила свои пластинки и
провела пальцами по когтям Аталь и внутри колесного отверстия, более гладкого и
скользкого, чем тефлон. Контуры его и когтя совпадали в точности, и, когда Мэри
проводила пальцами внутри отверстия, никакой разницы в фактуре не ощущалось: мулефа
и семенная коробка как будто представляли собой единый организм и только чудом могли
разниматься и снова складываться.
Это занятие действовало успокаивающе и на Аталь, и на Мэри. Ее подруга была
молодой и незамужней, а в их поселке молодых самцов не было, так что мужа предстояло
искать на стороне. Поселки между собой сообщались мало, и Мэри иногда казалось, что
Аталь обеспокоена своим будущим. Поэтому она не жалела о времени, проведенном с
подругой, и сейчас с удовольствием очищала отверстия в колесах от набившейся туда
пыли и грязи и смазывала душистым маслом когти, между тем как Аталь хоботом
разглаживала ей волосы.
Удовлетворенная Аталь надела колеса и поехала готовить ужин.
Мэри снова занялась пластинками и сразу же сделала открытие.
Она раздвинула пластины сантиметров на двадцать, так, чтобы они снова дали яркое
изображение, но на этот раз произошло кое-что еще.
Посмотрев сквозь них, она увидела окружавший фигуру Аталь рой золотых искр.
Они видны были только через маленький участок пластины, и Мэри поняла почему: в
этом месте она дотрагивалась до поверхности масляными пальцами.
- Аталь! - позвала она. - Вернись! Скорее! Аталь повернула и поехала назад.
- Дай мне немного масла, - сказала Мэри. - Смазать лак.
Аталь охотно позволила ей провести пальцами по поверхности отверстий в колесах
и с любопытством наблюдала, как Мэри смазывает одну из пластинок прозрачным
душистым маслом.
Потом она сложила пластины, потерла одну о другую, чтобы масло распределилось
равномерно, и опять раздвинула сантиметров на двадцать.
Посмотрела сквозь них - все изменилось. Она увидела Тени. Если бы она была в
Комнате Отдыха Иордан-колледжа, когда лорд Азриэл показывал фотограммы, сделанные
на особой эмульсии, эта картина показалась бы ей знакомой. Куда бы она ни посмотрела,
всюду было золото, как описывала Аталь, - блестки, где-то плававшие в воздухе, а где-то
двигавшиеся направленно, потоком. А среди них тот мир, который она могла видеть
невооруженным глазом: трава, река, деревья; но там, где находилось разумное существо,
кто-нибудь из мулефа, рой блесток был гуще и двигались они энергичнее. Они отнюдь не
скрывали форму тел, наоборот, выявляли ее четче.
- Не представляла, что это так красиво, - сказала Мэри подруге.
- Ну конечно, - ответила Аталь. - Удивительно, что ты их не видела. Посмотри
на малыша...
Она показала на ребенка, игравшего в высокой траве, - он неуклюже прыгал за
кузнечиками, вдруг останавливался, чтобы рассмотреть лист, падал, поднимался, подбегал
к матери и что-то говорил ей, потом его внимание привлекала какая-то палочка, он
пытался поднять ее и, обнаружив, что по хоботу ползут муравьи, взволнованно трубил...
Вокруг него плавал золотой туман, так же как вокруг навесов, рыболовных сетей,
вечернего костра, - более плотный, чем над ними, но ненамного. А еще он отличался
тем, что в нем все время возникали маленькие потоки и вихри намерений, они клубились,
разделялись, отплывали в сторону, исчезали, сменяясь новыми.
Вокруг его матери золотые искры роились гораздо гуще, и потоки их были гораздо
сильнее и постояннее. Она занималась стряпней: сыпала муку на плоский камень,
раскатывала тесто для тонких лепешек, посматривая между тем на ребенка, и Тени, или
шраф, или Пыль, омывавшая ее, казалась овеществленной ответственностью и мудрой
заботой.
- Ну вот, ты видишь наконец, - сказала Аталь. - Тогда пойдем со мной.
Мэри посмотрела на подругу озадаченно. Непривычный был тон у Аталь: она как
будто говорила: ты готова наконец; мы ждали этого; теперь кое-что изменится.
Со всех сторон приближались мулефа - с холма, от своих сараев, с реки, - члены
ее группы, но и чужие, незнакомые, смотревшие на нее с любопытством. Их колеса
катились по утрамбованной земле с низким, ровным звуком.
- Куда я должна идти? - спросила Мэри. - Почему все едут сюда?
- Не беспокойся, - сказала Аталь, - иди со мной, тебя никто не обидит.
Похоже было, что это собрание ожидалось давно - все знали, куда ехать и зачем.
На краю поселка был невысокий, правильной формы бугор, хорошо утрамбованный, с
пандусами по обеим сторонам, и мулефа, числом не меньше пятидесяти, как определила
Мэри, направлялись к нему. В воздухе висел дым очагов, на которых готовилась пища, и
заходящее солнце окутывало все предметы собственной золотой дымкой. До Мэри
доносился запах жареной кукурузы и самих мулефа - отчасти масла, отчасти разогретых
тел, приятный конский запах.
Аталь повела ее к бугру. Мэри сказала:
- Что происходит? Скажи!
- Нет, нет... Подожди. Саттамакс будет говорить...
Мэри в первый раз слышала это имя, и самого залифа, на которого показала Аталь,
она прежде не встречала. Он был старше всех, кого она видела до сих пор: на основании
хобота у него росли белые волоски, и двигался он скованно, как будто страдал артритом.
Остальные относились к нему почтительно, и Мэри, украдкой посмотрев на него через
лаковые пластины, поняла почему: рой Теней вокруг старого залифа был таким большим
и сложным, что и она невольно почувствовала к нему уважение, хотя сам по себе вид
этого роя ничего ей не объяснил. Когда Саттамакс приготовился говорить, остальные
мулефа смолкли. Мэри стояла перед бугром рядом с Аталь, для храбрости, - все взгляды
были устремлены на нее, и она чувствовала себя, как новенькая в классе.
Саттамакс заговорил. Голос у него был низкий, богатый интонациями, а движения
хобота сдержанны и изящны:
- Мы собрались здесь, чтобы приветствовать чужестранку Мэри. Утех из нас,
кто знает ее, есть основания быть благодарными за все, что она делала для нас с тех
пор, как здесь появилась. Мы ждали, когда она овладеет нашим языком. С вашей
помощью, в особенности с помощью залифы Аталь, чужестранка Мэри научилась
понимать нас.
Но ей надо было понять еще одно. Шраф. Она знала о нем, но не видела его, как мы,
пока не сделала прибор для того, чтобы его видеть.
Теперь она его видит и поймет, чем она может нам помочь.
Мэри, поднимись сюда и встань рядом.
Она была смущена, растеряна, но все же поднялась на бугор и встала рядом со
старым залифом. По-видимому, ей надо было что-то сказать.
- Вы сделали так, что я почувствовала себя вашим другом. Вы добры и
гостеприимны. Я пришла из мира, где жизнь совсем не похожа на вашу. Но некоторые из
нас тоже знают о шрафе, и я благодарна за то, что вы помогли мне сделать стекло, через
которое я его увидела. Если я могу вам чем-то помочь, то сделаю это с радостью.
Говорить перед ними ей было труднее, чем с Аталь, и она боялась, что плохо
выражает свои мысли. Непонятно было, в какую сторону смотреть, когда ты не только
говоришь, но и должна жестикулировать; однако они как будто понимали ее. Саттамакс
сказал:
- Приятно узнать, что ты разговариваешь. Мы надеемся, что ты поможешь нам.
Если же нет, непонятно, как нам удастся уцелеть. Туалапи перебьют нас всех. Их стало
больше, чем когда-либо в прошлом, и численность их с каждым годом увеличивается. В
мире что-то пошло неправильно. Мулефа существуют тридцать три тысячи лет, и
почти все это время мы заботились о земле. Все было сбалансировано. Деревья
благополучно росли, травоядные были здоровыми. И, хотя туалапи время от времени
нападали на нас, их численность и наша оставалась постоянной.
Но триста лет назад деревья начали хиреть. Мы следили за этим с тревогой и
старательно ухаживали за ними; тем не менее они давали все меньше семенных коробок,
роняли листья раньше срока, а некоторые из них просто умирали, чего прежде не было. В
нашей памяти не сохранилось ничего подобного.
Да, происходило это медленно, но таков ритм нашей жизни. Мы не сознавали
этого, пока не явилась ты. Мы видели бабочек и птиц, но у них нет шрафа. У тебя есть,
при том, как необычно ты выглядишь; но ты быстра и действуешь без промедления. Ты
поняла, что должна найти способ увидеть шраф, и сразу же соорудила нужный
инструмент из материалов, которыми мы пользовались тысячи лет. Рядом с нами ты
думаешь и действуешь с быстротой птицы. Так это выглядит, и так мы поняли, что
наш ритм кажется тебе медленным.
И в этом наша надежда. Ты видишь то, что не видно нам, ты видишь связи,
возможности и варианты, скрытые от нас, так же, как от тебя был скрыт шраф. И
если мы не видим способа сохраниться, то надеемся, что его можешь увидеть ты. Мы
надеемся, что ты быстро откроешь причину древесной хвори и найдешь от нее
средство; надеемся, что придумаешь способ защиты от туалапи, таких многочисленных
и таких сильных.
И надеемся, что сделаешь это скоро, иначе мы все погибнем.
Толпа одобрительно зашумела. Все смотрели на Мэри, и она еще острее ощутила
себя новичком в школе, от которого ждут больших достижений. Притом она чувствовала
себя польщенной: ее сравнили со стремительной птицей, а она всю жизнь считала себя
упорным и медлительным работником. Вместе с тем ей казалось, что, воспринимая ее так,
они страшно ошибаются - не понимают ее; не сможет она оправдать их надежды.
Но должна. Они ждали.
- Саттамакс, - сказала она, - мулефа, вы поверили в меня, и я сделаю все, что в
моих силах. Вы добры, ваша жизнь красива и правильна, и я постараюсь помочь вам.
Теперь, когда я увидела шраф, я знаю, я поняла, чем занимаюсь. Спасибо, что вы мне
верите.
Мэри спустилась с бугра; мулефа кивали ей, что-то говорили и поглаживали ее
хоботами. А ей было страшно. Что она взвалила на себя?
Тем временем в мире Читтагацце священник-убийца отец Гомес поднимался по
каменистой тропе на гору между искривленными стволами олив. Вечернее солнце
пробивалось сквозь их серебристые кроны, и в воздухе стоял стрекот кузнечиков и цикад.
Впереди виднелся фермерский домик, увитый ползучими растениями, там блеяла
коза и журчал родник среди серых камней. Возле дома что-то делал старик, а старуха вела
козу к ведру и табуретке.
Внизу, в деревне, ему сказали, что женщина проходила здесь и говорила, что
собирается в горы; может быть, эти старики ее видели. Во всяком случае, он попробует
купить у них сыра и оливок и напьется из ключа. Отец Гомес привык обходиться малым, а
спешить было некуда.
Глава восемнадцатая
Преддверие страны мёртвых
Будь то возможно, мы собрались бы на два дня,
Чтоб совещаться с мёртвыми...
Джон Уэбстер
Лира проснулась перед рассветом; Пантелеймон дрожал от холода у нее на груди.
Небо уже серело. Она поднялась и начала ходить, чтобы согреться. Тишина стояла
мертвая, такой не было даже в заснеженной Арктике; безветрие, неподвижное море, ни
одна даже самая крохотная волна не выбегает на песок. Казалось, мир замер между
выдохом и вдохом.
Уилл крепко спал, свернувшись клубком и положив голову на рюкзак, чтобы не
украли нож. Плащ свалился с его плеча, и Лира поправила его, стараясь не задеть
воображаемого деймона, которого представила себе в виде кошки, свернувшейся так же,
как он. "Лежала бы где-то здесь", - подумала она.
С сонным Пантелеймоном на руках она отошла от Уилла и села поодаль на склоне
дюны, чтобы не разбудить его разговором.
- Эти маленькие... - сказал Пантелеймон.
- Они мне не нравятся, - решительно подхватила Лира - По-моему, надо как
можно скорее отделаться от них. Поймаем их в сеть или еще что-нибудь, Уилл вырежет
окно, закроет, и все - мы свободны.
- Нет у нас сети, - сказал он, - и вообще ничего. И потом они не такие глупые.
Сейчас он за нами следит.
Перед этим Пантелеймон принял вид ястреба, и зрение у него было острее, чем у
Лиры.
Серое небо с каждой минутой окрашивалось бледнейшей воздушной голубизной, и
вот уже выпростался из моря ослепительный краешек солнца. Поскольку Лира сидела на
дюне, его свет упал на нее несколькими секундами раньше, чем на берег, и она увидела,
как он подбирается к Уиллу. Тут же осветилась фигурка кавалера Тиалиса, стоявшего
рядом с головой Уилла; бодрый, нисколько не сонный, он смотрел в их сторону.
- Все равно, - сказала Лира, - они не могут заставить нас поступать, как им
хочется. Должны ходить за нами. Могу спорить - им уже надоело.
- Если они возьмутся за нас, - сказал Пантелеймон, имея в виду себя и Лиру, - и
приставят к нам свои ядовитые шпоры, Уиллу придется их слушаться.
Лира задумалась. Она вспомнила жуткий крик боли, вырвавшийся у миссис Колтер,
когда яд проник в ее кровь, ее судороги, закатившиеся глаза и обезьяну, превратившуюся
в тряпку... А ведь это была всего лишь царапина, как недавно напомнили ее матери в
башне. Уилл вынужден будет подчиниться и сделать то, что они хотят.
- Допустим, они думают, что он все равно не подчинится, - сказала Лира, -
допустим, они думают, что он бессердечный и просто даст нам умереть. Тогда пускай
Уилл попробует внушить им это.
Лира захватила с собой алетиометр. Света было уже достаточно, чтобы видеть
циферблат, и, бережно развернув прибор, она положила его вместе с черным бархатом на
колени. Мало-помалу она пришла в состояние транса, когда становились прозрачны
многие слои значений и ей открывались сложные переплетения связей между ними.
Стрелки под ее пальцами находили нужные символы, а сознание подбирало слова: как
нам избавиться от шпионов?
Главная стрелка заметалась по шкале с небывалой быстротой - Лира впервые
испугалась, что не сможет уследить за ее скачками и остановками, но какая-то часть
сознания регистрировала их, и она сразу поняла, что ей сказал прибор.
Он сказал ей: Не пытайся, потому что ваша жизнь зависит от них.
Это было неожиданностью, и неприятной. Но она не остановилась и спрашивала
дальше. Как нам попасть в страну мертвых?
Спускайтесь. Следуйте за ножом. Идите вперед. Следуйте за ножом, - пришел
ответ.
И наконец она неуверенно спросила, почти стыдясь: Мы правильно поступаем?
Да, - немедленно ответил алетиометр. - Да.
Лира вздохнула, приходя в себя, заправила волосы за уши и почувствовала первое
тепло солнца на лице и плечах. Возникли и в этом мире звуки: шуршали насекомые и под
легким ветерком шелестела сухая трава выше на дюне.
Она отложила алетиометр и подошла к Уиллу. Пантелеймон принял вид льва и
сделался, насколько мог, большим, в надежде припугнуть галливспайнов.
Кавалер был занят своим магнетитовым резонатором, и, когда он закончил, Лира
спросила:
- Вы говорили с лордом Азриэлом?
- С его представителем, - сказал Тиалис.
- Мы не идем туда.
- Так я ему и сказал.
- Что он ответил?
- Это предназначалось для моих ушей, не для твоих.
- На здоровье, - сказала она. - Вы женаты на этой даме?
- Нет, мы коллеги.
- У вас есть дети?
- Нет.
Пока он упаковывал аппарат, проснулась дама Салмакия. Изящно и медленно она
села в ямке, которую вырыла для себя в песке. Стрекозы еще спали в тонких, как паутина,
путах; крылья их были в росе.
- В вашем мире есть большие люди или все маленькие, как вы? - спросила Лира.
- Мы умеем обходиться с большими людьми, - не слишком любезно ответил
Тиалис и продолжал тихий разговор с дамой.
Лире он был не слышен, но она с удовольствием наблюдала за тем, как они утоляют
жажду росой с песчаного тростника. "Наверное, воду они воспринимают по-другому, -
мысленно сказала она Пантелеймону, - представляешь, капля с кулак! В нее и впиться не
просто, у нее оболочка упр
...Закладка в соц.сетях
