Жанр: Фантастика
Дуэль. Шмагия.
...Привыкла понемногу. К счастью странному, к любовнику-оборотню, к грозе смутной, что
по закраинам небо обложила. Научилась не загадывать на будущее, днем сегодняшним жить.
Лишь иногда, засыпая, мечтала: пусть оборотень, пусть гроза, лишь бы навсегда... На веки
вечные! Грех любимому человеку долгих бед желать. Стыдилась, корила себя, а мечты по хате
мышами бегали. Серенькие, юркие. Пищали: счастье без дряни только в сказках бывает. Он -
столичный маг, человек с положением. Привык в роскоши жить, при королевском дворе
обретаться, в галантном обществе. Любит? Мужская любовь от ворот до угла: вылечится, уедет
и с собой не позовет.
Или все- таки позовет?!
Год. Два. Пять. В Высокой Науке ведьма не то чтоб сильно, но поднаторела. Теория,
методика. Чары плела замысловатые, какие раньше и не снились. Фортунату эти чары -
плюнуть-растереть! - а ей чудо из чудес. Да и маг на нее по-другому смотреть начал. Высокая
Наука помогла? Или...
Тут гроза и упала на голову.
Дождалась.
- Едва вы ко мне пришли Ежовой Варежкой интересоваться, я сразу поняла: по Фартову
душу явились. А девки эти линючие - для отвода глаз.
- И ошиблись, милочка. Я здесь в первую очередь именно из-за этих "линючих девок".
Да вот, сами видите, увяз. Как муха в меду. Город у вас... медовый.
- Вы простите меня, дуру, мастер Андреа! Когда вы на барона со свитой морок навели и
"покойничка" моего личиной укутали, я чуть умом не тронулась! Потом уже, в доме, вы: мол,
от тела избавиться надо, - а я мало что криком не кричу. Как объяснишь, что он встанет? Вы б
мне ни за что не поверили.
- Не поверил бы. А поверил, так сжег бы лежачего без промедлений. Знаю я, дорогая, как
они встают...
- И тут - она. Шасть в дверь. Девочка-цыпленок, которую Фарт с дружками на поляне
мытарили пять лет назад. У меня душа в пятки. Все, расквитаться явилась. А она про порчу, про
сглаз мямлит. Дай, думаю, спихну ее на вас, мастер Андреа. Выиграю время. Авось Фортунат
очнется...
- Я всегда относился к вам с симпатией, душенька. Вижу, что не ошибся.
- Пока вы с ней говорили, я ее прощупала. Вижу: обычный человек. Ну недоросль. Так
это с любым случиться может! И порчу она придумала, никто ее не портил...
- Что ж, коллега Цвях тоже принял циркачку за инфернала. Как, признаться, и я сам. Вы
небось не заметили, а я ее с порога чуть об косяк не приложил...
- Циркачку?! Ну, тут я не знаю, кто б кого приложил...
- В каком смысле?
- В обыкновенном...
К месту сражения Мэлис припоздала. Она всегда была скверной бегуньей, даже в юности.
Проклиная возраст, хвори, болячки, ухабы и собственную дурость, ведьма доковыляла к дому
Швеллеров в тот момент, когда пращники со стыдом бежали, а защитники хлопотали над
бесчувственным колдуном. Вмешиваться Мэлис раздумала. Любой вдох рождал под ложечкой
дикое колотье, ребра ходили ходуном. Из глаз текли слезы. Лезть врачевать, если сама такова,
что краше в гроб кладут? - дудки! Добавишь обморочному своей дряни...
"Без нас его вылечат, рыжая". Этих столичных зануд колом не перешибешь.
Если честно, ведьма боялась. Так идут, замучившись терпеть, к сельскому зубодеру.
Представляя клещи и припарки, видя воочию лапы спасителя, толстые и волосатые, зажимая
страх в кулак и силой переставляя ноги. Пять лет жизни с Фортунатом, со дня ужасного
знакомства на Ежовой Варежке, она ждала развязки. И сейчас, когда нарыв обещал лопнуть,
взрослой, опытной, в трех водах мытой и в десяти щелоках полосканной ведьме хотелось
спрятаться. Накрыться одеялом с головой и уснуть. Все закончится, успокоится, мы и
проснемся. Или не проснемся вообще.
Лишь бы не ожидать.
Парня она заметила не сразу. Как бишь его? Ян? Янчик? Растерзан и всклокочен,
Ян-Янчик не принимал участия в спасении замечательного, возлюбленного ятричанами
колдуна. Он столбом торчал ближе к тупику, споря с какой-то девочкой. Утерев слезы, ведьма
вгляделась, и ее прошиб ледяной пот.
Ян- Янчик говорил с лилипуткой Зизи.
Собственно, здесь нечему было изумляться. Китоврас Гриня минутой раньше умчался в
погоню за пращниками, значит, легко предположить, что он, спасая подругу, привез ее именно
сюда, к дому Швеллеров. Зачем? Кто их, китоврасов, поймет... Изумляться следовало другому:
тишайшая, кроткая циркачка строго, даже можно сказать злобно выговаривала парню, еле
сдерживаясь, чтобы не ухватить жертву за отвороты куртки. Для этого ей пришлось бы,
наверное, слегка подпрыгнуть.
Парнишка мялся, как оплеванный. Пытался объяснить, прервать выволочку, оправдаться
перед гневной лилипуткой. Складывалось впечатление, что наемный работник, пропив задаток
и проспав сроки, топчется перед заказчиком, бормоча глупости. Вина Леонардова приживала,
какой бы она ни была, мало волновала Мэлис. Но перед крохотной акробаткой ведьма
чувствовала себя виноватой не меньше парня. Человек явился к честной ведьме снимать порчу,
и что в итоге? Сперва карнавал, фальш-обряд с целью тянуть кота за хвост, потом этот кошмар,
когда Фарт сослепу начал крыть чарами, а вредина-колдун (простите, мастер Андреа!) полез,
значит, грудью на арбалет, дальше - бегство на китоврасе, прямиком в огонь побоища...
Устав бранить парня, лилипутка скорым шагом отправилась прочь.
Мэлис заступила ей дорогу:
- Дорогая Зизи! Поверьте, я глубоко сожалею... Учтивым речам ведьму научил Цвях,
преуспевший в вежестве. Однако закончить пассаж Мэлис не успела. Зыркнув на женщину,
словно на неживое препятствие, тупую, бессмысленную помеху, малышка-циркачка
извернулась совершенно немыслимым образом. Ведьму впечатало в забор дома Шишмаря,
колотье в груди захлебнулось, уступив место мертвому удушью, глаза ослепли. В мозгу седая
поляна одуванчиков взорвалась белыми "летунцами", закрутив лютую поземку.
- Вам плохо?
Ян- Янчик, или как там его, помогал ведьме встать. Вид у парня был аховый. Несчастней
человека трудно и представить. Хотя нет, легко. Во всяком случае, Мэлис для этого
понадобилось бы всего лишь зеркало.
- Овал Небес, у меня в печенках сидят ваши чудесные совпадения и сложные
коллизии! - хотел сказать Андреа Мускулюс, лежа в постели и чувствуя, что подушка
делается каменной, перина - шипастой, будто ежевельник на знакомой полянке, а луч солнца
на стене вызывает бурчание в желудке.
Но не сказал.
- Родная моя, я вам глубоко сочувствую. Обратитесь в Надзор Семерых,
злоупотребления магией по их части. Лично мне больше всего хотелось бы дождаться линьки и
не возвращаться в вашу приветливую Ятрицу никогда в жизни!
Это он тоже очень хотел сказать.
- Ну почему именно я?
Это следовало спросить. Но неизвестно у кого. Малефик избегал риторических вопросов:
от них волосы лезут. А спроси он, например, у лейб-малефактора Нексуса или у боевого мага
Просперо: "Почему я?!" - ему бы ответили. Кратко и внятно. Другое дело, что ответ вряд ли
бы доставил удовольствие.
Колдун вздохнул. От его вздоха у человека, менее занятого собственными проблемами,
чем ведьма Мэлис Лимисдэйл, от сочувствия лопнула бы селезенка. А ведьма лишь уставилась
на него, хлопая ресницами.
- Спасибо, сударыня. За искренность, за доверие.
Проклятье! Чуть не добавил: "Вы очень помогли следствию!"...
- Хочу вас успокоить: Фортунат Цвях получил... ну, скажем, индульгенцию. От лиц
самого высокого звания. И поступил ко мне в подчинение, - здесь Мускулюс не удержался от
крошечной мести, - с целью придать ясность известному вам делу. Выходит, вам не надо
корить себя за разглашение. В случае успеха я останусь нем как могила, утаив толику открытых
мне тайн.
- А в случае неуспеха? - жадно поинтересовалась ведьма.
"Ну ты и ведьма!" - хотел сказать Андреа. "Типун тебе на язык!" - хотел сказать
Андреа. "Шли бы вы все к трубадурам!" - хотел сказать он. А вместо этого сказал:
- Я желал бы встать и одеться. Еще раз спасибо за откровенность.
Ему пришлось преодолеть изрядное сопротивление: благодарная Мэлис во что бы то ни
стало желала помочь ослабевшему сударю в одевании.
И почти преуспела.
Солнце с грустью ковырялось в облетевших, лысеющих кронах деревьев. Кот Косяк и
кобель Нюшка дружно лакали из одной лужи, игнорируя миску с водой. Двор пустовал.
Должно быть, Цетинка у матери, а хозяин ушел в мастерскую. Магия-шмагия, битвы-бритвы,
работа работой. Обойдя дом кругом, колдун принял салют от капралов, высунувшихся из окон
боевого поста. Усмехнулся ласковой брани лилльчанок: красотки трясли решетки, борясь за
право первой выразить опекуну свою признательность. После известных событий Мускулюс
стал находить в стервозности вверенных ему девиц некую приятственность. А ведь еще недавно
полагал барышень истинным наказанием!
Сейчас сплясал бы джигу на заборе, останься линька единственной заботой...
- А теперь все дружно водим хоровод вокруг капища!
Знакомый голос. Выйдя из ворот, колдун обнаружил весельчака-Яноша: взявшись за руки,
четверо ребятишек во главе с парнем танцевали вокруг старой акации. Шлепая по лужам,
вздымая брызги, детвора была счастлива. За левую руку Яноша держался Тиль Швеллер, за
правую - "заячья губа", давняя поклонница шмагии; замыкали хоровод суровые карапузы.
Ствол акации у земли был обложен камешками и обмотан полосками сыромяти. А движение
танцующих шло посолонь. Приседали танцоры по очереди, в строгом порядке, не прерывая
движения: сперва "заячья губа", потом - Янош, дальше - карапуз, Тиль, второй карапуз...
- Луна на закате, лес полон снами! Феи пляшут вместе с нами!
Система. Стройная и бестолковая. Парень выглядел страшилищем: глаз заплыл лиловой
опухолью, ссадина на лбу подсохла ржавым струпом. Но, глядя на него, хотелось смеяться.
Дети с удовольствием вертели головами, выискивая обещанных фей. Обряд и впрямь походил
сразу на несколько схожих ритуалов. На ум колдуну пришли "лихая обморочь", лунные кольца
гамадруидов, заговор на покражу (среди плясунов обязательно должен быть один горбун...),
еще "ad sedem damnatorum detrudi", который водили студиозусы в День Сессии, заклиная
деканат...
Сейчас, о многом зная и о многом догадываясь, малефик должен был бы испытывать к
бродяге сочувствие. Но сочувствия не возникало. Как сочувствовать счастливому человеку?
Тут уж скорее объявится зависть: сломанный, неизлечимо больной "синдромом ложной маны",
Янош настолько умело прятал свою беду, превращая изъян в достоинство, что и зрелому мужу
впору обзавидоваться.
Колдун шагнул к ребятне. Разорвал кольцо строго между карапузами и сразу замкнул
хоровод по новой, ухватив две потные ладошки. Не дав опомниться, с серьезным выражением
лица бросил:
- А ну-ка...
И шевельнул губами, закручивая пляску "малым лукавцем".
Блеснули змеиной чешуей полоски сыромяти. Зашевелились, потекли вдоль ствола,
вздымая треугольные головки. Каждая змейка в пасти держала по кольцу, исполняющему три
желания. Перегружать кольца маной Андреа не рискнул, но цыпки на ногах вылечить или
медовый кренделек с орешками сотворить - это запросто. Колечек было четыре: Янош
обойдется. Камешки, валявшиеся у корней, изукрасились рубинами-сапфирами. Ювелир в
лавке, конечно, ломаного гроша не даст, а девчонке перстенек изладить - в самый раз. В сухих
ветках акации плеснули две виолы, лира и органиструм. Восемь подвижных кобылок
органиструма скакали на шейке инструмента, местами повышая тон до смешного ржания.
Мускулюс и не думал, что получится так здорово.
Он боялся одного: обиды Яноша. Ну, как если бы королевский скороход влез в состязания
хромого с колченогими, приноравливаясь к их ковылянию. Нет, парень не обиделся. Напротив,
принял самое живое участие, делая пассы, выкрикивая заклятья и комментируя ритуал учеными
словами. У отца, небось, нахватался, умник. Детвора бесилась от счастья, и если что смутило
колдуна, так это реплика "заячьей губы", когда потеха завершилась.
- Ой, мамочки! - счастливая, бросила девочка, любуясь колечком и каменьями. -
Красотища! А феечки были кра-сивше... в передничках, с вуальками...
"Какие феечки?! - чуть не спросил Андреа, оскорбленный в лучших чувствах. - Где ты
видела феечек, дурища?!" Ладно, что взять с малышни. Им палец покажи - одни хохотать
станут, другие ла-лангского ифрита увидят, с рогами, ногами и дымным язычищем. Магия,
шмагия - один шесток. Пока не вырастут.
- Ты чего из дому сбежал? - вместо этого спросил он у Яноша, когда ребятня
разбежалась по домам: хвастаться. - А, Янош Кручек, отрок из приличной семьи? Что, достали
заботой? Отца б пожалел, гулена...
Сын приват-демонолога Кручека не спешил отвечать. И не стал спрашивать, откуда
собеседник догадался и все такое. Присел на корточки: опытные бродяги могут так сидеть
часами. Тронул пальцем набухший синяк, скривился.
- Они меня, мастер Андреа, до дырок изжалели. Ветром насквозь продувало от ихней
жалости. Небось, дядя Фарт сейчас вцепится, домой потащит. Спасать будет. Он мне как второй
отец, с младенчества...
- Не вцепится. Он тебя еще не видел, твой дядя Фарт. А видел, так не узнал. У него
своих забот полон рот. Хотя тут ты прав: если узнает, то потащит. За уши. И правильно: доцент
Матиас совсем на тень похож сделался. А был видный мужчина, в теле. Не стыдно?
Парень ухмыльнулся разбитым ртом:
- Не-а. Они ведь решили, что я страдаю. Мучаюсь. Лечили, отколдовывали, папа теории
строил... У него теории - закачаешься. Вам дядя Фарт еще не рассказывал, что демонов нет?
Совсем?
В горле пискнул еж-смехач. Колдун еле сдержался. Картина маслом: "Охотник на
демонов Цвях излагает малефику Мускулюсу, что демонов нет!" Жанровое полотно. Вывесить
в Трестентской галерее, от зрителей отбою не будет. Но смех быстро иссяк, когда Андреа
понял: Янош ловко уводит разговор от главной темы. В сущности, колдуну было без разницы,
вернется ли беглец домой, утешит ли печального родителя. Интерес вызывала разве что фраза:
"Они решили, что я страдаю". Интерес пополам с уважением. Из железа парнишка делан.
Таких жалеть - только злить. А отец с приятелем не догадались.
Слишком много совпадений. Слишком.
Судьба играет со случаем в расшибалочку, отчаянно проигрывая?
- О теориях, молодой человек, мы поговорим в следующий раз. А сегодня - время
отдыха. После удачной баталии. Надеюсь, сударь Кручек, ты понимаешь, что я тебя жалеть не
собираюсь? Ни капельки?
- Ага, - счастливо осклабился "сударь Кручек". - Понимаю. И признателен по гроб
жизни.
Спросить у нахала, откуда он знаком с Лесным Дитятей? То, что Янош после боя
разговаривал не с лилипуткой, а с треклятым одуванчиком, было ясно еще во время рассказа
ведьмы. Осведомиться, чем парень обязан крошечной бесовке, что она имеет право ему
выговаривать? Каких денег задолжал, в какие дела ввязался? А парень ответит, что знать
ничего не знает, не ведает. Подбежала циркачка, стала глупости пороть. Небось, от страха.
Добряк Янош возьмись Зизи успокаивать, а девица прочь поди. Все. Занавес. Публика мечет на
сцену гнилые фиги.
Ты ему: "Ваша карта бита! Признавайтесь!"
Он тебе: "Признаюсь! Чистосердечно!..."
- Давай я лучше расскажу одну историю, - вместо допроса сказал Мускулюс,
присаживаясь напротив. Сидеть на корточках было неудобно, но он терпел. - Жил-был один
чародей.
- Вроде вас, мастер Андреа?
- Вроде нас. Шел он как-то... ну, допустим, лесом. И встретил... ну, допустим, темного
гения. Или светлого. У них, у гениев, на лбу не написано, темные они или светлые. Слово за
слово, заключили чародей с гением договор. Чародей исполняет для гения три работы, гений
исполняет чародею три заветных желания. Или гений одно желание исполняет авансом, а
чародей тогда работает не за страх, а за совесть...
Сердце подсказывало малефику: он на верном пути.
- А что было дальше? - напрягся парнишка. Трудно сказать, хотел он продолжения
истории или заподозрил неладное. Взгляд Яноша, невинный настолько, что мог оказаться
подделкой, буравил рассказчика. - Дальше что?!
- Вот ты, братец, и думай: что дальше? И помни, что третья работа - она, если верить
сказкам, самая пакостная.
Уходя, колдун оглянулся. Янош сидел под акацией, нахохлясь больным воробьем. Беглый
сын приват-демонолога Кручека думал. Вокруг него водили хоровод тени: детвора, лилипутка
Зизи в двух ипостасях, дородный Леонард Швеллер притоптывал ногой, чесал в затылке
малефик Андреа Мускулюс... Видеть в этом хороводе себя было чуть странно, но не более
того.
А кожевник с циркачкой и вовсе смотрелись как родные.
SPATIUM X
СОНЕТ ПАМЯТИ ЦУРЭНА ПРАВДИВОГО
(из сборника "Перекресток" Томаса Биннори, барда-изгнанника)
Как лист увядший падает на душу...
Цурэн Правдивый
Как лист увядший, падает на душу
Моя тоска. Изгнанник, я один.
Ушедших бедствий раб и господин,
Я счастий новых безнадежно трушу.
Судьба брюхата. Срок пришел родин.
Младенец криком мне терзает уши -
Дитя- палач, рок сотрясает сушу,
Смеясь вослед: "Иди, глупец, иди!"
Ну что ж, иду. Я клятвы не нарушу -
Дабы перстами ран не бередить,
Сопьюсь, споюсь, оставлю позади
Друзей, отчизну... Сердце, бейся глуше!
Тоска, увядший лист, чей жребий - тлеть,
Ты рассекаешь душу, словно плеть!
CAPUT XI
"Всю ночь кричала петухи - их крик расплатой за грехи молил восстать зарю..."
Безумный день клонился к вечеру. Жестокие проказы детства и сумасбродство юности
уступали место спокойной рассудительности, что приходит с возрастом. Когда время твое
близится к закату, начинаешь больше ценить мерное течение жизни, располагающее к
созерцанию. Резкие вывихи судьбы больше не возбуждают, вызывая досаду и глухое томленье
сердца. Кажется, день это наконец уразумел, чему Мускулюс тихо радовался, лежа на кровати и
бездумно глядя в потолок. Он искренне надеялся, что вечер трудного дня не преподнесет
больше никаких сюрпризов.
Малефик по собственному опыту знал, сколь опасны и беспочвенны бывают подобные
надежды, - но ничего не мог с собой поделать.
Внизу приглушенно брякала посуда: Цетинка собирала ужин. По соседству из-за заборов
лениво брехали собаки. Хозяйский Нюшка брезговал пустолайками, блюдя достоинство.
Скрипнули ворота. Вскоре на первом этаже тяжело, по-хозяйски забухали шаги Леонарда
Швеллера. Солнце подкатилось к краю небосклона, сладко зевнуло и блаженно погрузилось в
розовую перину облаков. Зато Андреа Мускулюс, напротив, поднялся с кровати, с
удовольствием потянулся, хрустнув суставами, и отправился ужинать.
Лишь сейчас он вспомнил: по календарю с нынешнего утра вступил в свои права день
Добряка Сусуна, иначе Постный Четверг. Скоромное и хмельное, а также блюда из тыквы и
баклажанов, любимых овощей Сусуна, нынче дозволялось вкушать лишь самому виновнику
торжества. Ну и, разумеется, еретикам, кто не чтит доброго гения. Еще святым праведникам -
праведникам малый грех, что блоха коню, а жрать они горазды. Честным же обывателям,
истово верящим, что сегодня милостивец съедает их беды-злосчастья без вреда для своего
драгоценного здоровья, - этим завещалось постничать.
Во всяком случае, если судить по накрытому Цетинкой столу.
Радовали разнообразием блюда из рыбы. Карп под кисло-сладким соусом, жареные
окуньки с хрустящей корочкой, вяленый коряжник, чья плоть вдоль ребрышек блестела
фиолетовым глянцем, фаршированный дед-щукарь... Зелень свежая и моченая, огурчики
малосольные с хреном, морковь, тертая с орехами и чесноком, грузди и боровики в маринаде с
земляничным листом. Разумеется, сыры: овечий броччио, козий валансэ, твердые саллерс и
мюроль, плесневелый фурм-де-монтбризон, пахучий тру-де-крю, вымоченный в водке из
виноградного отжима, сливочный ливоро...
Пост в доме Швеллеров ценили и уважали, соблюдая до мелочей. Большой кувшин с
брагой венчал цитадель аскетизма. Только закоренелый ересиарх отнесет честную бражку к
крепким напиткам, запретным в Сусунов день! Трудно было представить, что эта жалкая
трапеза предназначена для троих. Однако гвардейцам и лилльским затворницам Цетинка ужин
успела подать отдельно.
Никак хозяин гостей ждет?
Если Леонард кого и ждал, то виду не подал. Степенно уселся во главе стола, кивнул
гостю. Указал дочери: садись с мужчинами, дозволяю. Прогудел, как положено, краткую
благодарность Добряку Сусуну и ухватил лапищей кувшин. Мускулюс отказываться не стал.
Даже Цетинка, по случаю праздника, подставила кружку, куда папаша хлюпнул чуточку браги.
- Да будет благорасположен к нам высокочтимый Сусун! Да послужат ему беды наши
пищей, столь же приятной и полезной, как яства, что стоят на этом столе! К его пользе, к
нашему благоденствию! - витиевато завернул колдун починную здравицу, дивясь
собственному красноречию. Вредитель, глаз дурной, а язык дело знает!
Хозяин хмыкнул с одобрением.
Звякнули сдвинутые кружки. Заработали челюсти. Мастер Леонард снова потянулся к
кувшину, который в его лапе смотрелся игрушкой, не заслуживающей почтения честных
бражников. Но тут в будке залаял Нюшка.
Следом кто-то грохнул кулаком в ворота.
- Заходи, во имя Сусуна! - гаркнул, не вставая из-за стола, Леонард.
На пороге объявился смутно знакомый малефику детина. Кажется, Андреа его встречал в
Ятрице. Только была в тот раз на детине форма ландвер-капрала, а не кожаные штаны,
испачканные на коленях глиной, и душегрея-стеганка нараспашку. И блевал детинушка в
кустах от возмущения селезенки, потому как видел его Мускулюс в воспоминаниях Эрнеста
Намюра, любезно предоставленных ланд-майором.
За пять лет капрал мало изменился. Как тебя звали, мил-человек? Фюрке?
Точно, Фюрке.
- Беды прочь, добро в дом, - поздоровался гость. Язык его слегка заплетался: Фюрке
был изрядно навеселе. Рыжие усищи капрала (явное подражание майорским!) воинственно
топорщились. Нос обонял ароматы постных блюд, глаза блестели оловянными пуговицами.
Хотя по облику Фюрке ясно читалось: в гости он зашел со смыслом, а не просто так, ради
хорошей компании.
- И тебе полной мерой, капрал. Садись, не побрезгуй. Вместе поститься веселей!
Качаясь баркасом в шторм, гость добрался до стола. Кружка с помощью Цетинки нашлась
быстро, а до остального бравый блюститель порядка и сам прекрасно дотянулся. Хлебнув
бражки, он минут пять сосредоточенно набивал рот снедью, глотая пережеванное единой
краткой судорогой. Похоже, в предыдущем месте бедняге довелось пить всухомятку,
занюхивая рукавом. Утолив первый голод, капрал перевел дух. Плеснул себе из кувшина, но
вместо здравицы выдал странное:
- Оно, конечно, праздник. Это самое, значит. Добрые детели и все такое. Оно вроде как
не ко времени. Но душа горит! Просит душа!
В подтверждение он рванул ворот несвежей льняной рубахи. Отлетела пуговица.
Вертевшийся у ног кот Косяк мигом заиграл добычу подальше, про запас.
- Ты, Леон, непременно знать должен. Знать! Какого змееныша на груди пригрел. Вот.
- Ты чего городишь, падлюка?
Швеллер начал медленно багроветь. Кротости хозяину, как говорится, было не занимать.
Хорошо еще, что сидел на другом конце стола. Иначе, во имя Добряка Сусуна, приложил бы
капрала мордой об столешницу. А так вставать поленился.
- Огород, значит, горожу. Чтоб сволочь всякая не лазила. Заброды которые, значит. Этот,
приживал твой, Янош, или как его матушку?
Однажды, беседуя с физиогномом двора Его Величества, мессиром Цезарем Ламброзье,
колдун выяснил, что в словах правды нет. Львиную долю правды человек узнает не из речей, а
из выражения лица, мимики и интонаций собеседника. Тоже своего рода магия. Вот и сейчас:
если слушать околесицу, какую нес капрал, так ни ежа лысого не понять. А на рожу Фюрке
глянешь - и сразу уверяешься: добра не жди.
Мудрая наука - физиогномика.
Распробовав тайный намек, скрытый в речах капрала, Леонард Швеллер пребывал в
явственных сомнениях. Встать бить грубияну его выразительную физиогномию или слушать
дальше? Или сначала выслушать, а уже потом набить?!
Последняя идея победила вчистую.
- Гляди у меня, Фюрке! Возведешь напраслину, жгутом скручу...
- Я?! Напраслину?! - задохнулся от возмущения капрал. Для восстановления
душевного равновесия он опрокинул в глотку всю кружку залпом. - Мы к нему с этой... с
доброй желательностью, вот! А он... ворюга! Поймаю гада, с хреном съем...
Если сложить вместе колченогий рассказ Фюрке и начертанную на его роже мудрость
Цезаря Ламброзье, выходило следующее.
Зачем постным днем он забрел в мясную лавку Клауса, ланд-капрал не имел ни
малейшего понятия. Праздник, от службы выходной - ну и пошел бродить по городу. Хлопнул
кружечку пивка, поболтал со знакомым молочником. На площади 3-го Эдиктария поглазел на
выходки двух паяцев. Хохотнул баском: ишь, забавники! А на углу площади, как свернешь к
тупичку Двух Квадратов, - она и есть, Клаусова лавка.
Фюрке не был ревностным почитателем гения, вроде убежденных сусунитов,
облюбовавших квартал на восточной окраине. Однако марать душу скоромным до полуночи не
собирался. Гении, они ревнивые. Возьмет Добряк Сусун и откажется есть беды-горести некоего
капрала Фюрке! Сам, дескать, кушай полной мерой...
В лавку капрала заманили смутные предчувствия. И, скажем прямо, нюх не подвел
ландверьера. Клаус уже закрывался, а у прилавка ошивался старый знакомец - дядька Мятлик
с подозрительным мешком на плече. Мешок слабо дергался.
- Чего у тебя там? - с профессиональной дотошностью поинтересовался Фюрке.
- Рыбачить собрались, - уклончиво сообщил Мятлик, не спеша раскрывать тайну
припадочного мешка. - На вечернюю зорьку. Уху сварим, бражки хлебнем. Сусуна помя... то
бишь почествуем. Загодя, перед разговением. Третьим будешь?
Капрал задумался, изучая явившуюся его воображению, надо сказать скудному и
медлительному, картину. Однако, проявив стойкость, не позволил увести разговор в сторону:
- В мешке, говорю, что?
- Петух! - Мятлик гордо подбоченился, едва не выронив мешок. - В уху завсегда
кочет требуется. Для навару.
- Так постный день сегодня! Грех мясо жрать!
Вынырнув из дверей подсобки, мясник Клаус возмутился от лица всего своего цеха:
- Это петух - мясо?! Ну ты и брякнешь, капрал, хоть гениев выноси... Уха, она
скоромная? Ты не виляй, ты прямо говори: уху есть дозволено?!
- Ну... дык, это пожалуй, - малость растерялся Фюрке.
- Вот! А
...Закладка в соц.сетях
