Жанр: Фантастика
Дуэль. Шмагия.
...какая уха без петуха?
Возразить было нечего.
- И вообще, глупости ваш пост, - ворчал Клаус, укладывая в широченную суму
рыболовные снасти. Бритая голова мясника покрылась каплями гневного пота. - Добряка
Сусуна уважить - понимаю. Дело хорошее. А мяса почему есть нельзя? Вот ты мне ответь,
Фюрке: почему?
Капрал почесал в затылке, но ответа не нашел. И в самом деле: почему?
- А я тебе отвечу! Этот пост молочники с булочниками придумали. И зеленщики,
искусай их травяной клоп. Ага, еще сыровары. С рыбниками вместе. Чтобы, значит, их товар
больше покупали, пока мы, мясники, убытки терпим. Вот и весь сказ! А Добряку Сусуну, храни
его Ползучая Благодать, без разницы, чего вы там жрете, дурачье...
- Ты это! Ты говори, да не разговаривай! Без разницы ему, еретику! Сусуниты, те
вообще...
- Именно что "вообще"! Мяса не едят, вот башкой и двинулись. Мясо, оно для мозгов
самое располезное. Больше их слушай, сусунков твоих...
Препираться капралу решительно не хотелось. В спорах, особенно религиозных, он был
не мастак. Зато отведать ушицы, да и бражки хлебнуть в компании старых дружков... Вскоре
бравая троица, запасшись снастями и двумя кувшинами пшенной бузы, оказалась на берегу
Ляпуни. Пока Фюрке с Мятликом ставили верши и закидывали тенета, Клаус успел развести
костер, подвесив над огнем казан с водой. Рядом стояла крутобокая миса, куда приятели,
выбравшись на берег, принялись крошить лук, морковь, корни петрушки и спадиуса. Покончив
с крошевом, открыли первый кувшин.
- Ну, храни нас Сусун от всякого лиха!
Извлеченный из мешка угольно-черный петух - здоровенный, с багровым, налитым
кровью гребнем - расхаживал под ивой, к которой был привязан. Вырваться и удрать петух
даже не пытался, видимо, смирившись с грустной участью. Лишь время от времени
сочувственно косил на людей круглым глазом.
- Ну что, кочет? Пора тебя резать...
Мясник Клаус огляделся в поисках любимого ножа.
Вот тут- то и объявился на круче бродяга Янош. Зла на парня дядька Мятлик с Клаусом
не держали. Даже чувствовали себя виноватыми: чуть не зашибли сгоряча! Посему замахали
приветливо руками:
- Эй, заброда! Давай к нам!
- Ушицей угостим!
- Не боись, бить не будем!
- А я и не боюсь, - парень нога за ногу принялся спускаться к реке. Однако,
поравнявшись с ивой, он выхватил из-за голенища короткий ножик, чикнул лезвием по веревке
и, с лисьей быстротой ухватив петуха, кинулся наутек.
"Наутек" у Яноша вышло едва ли не вразвалочку, с нагловатой ленцой.
Рыболовы разом забыли про гостеприимство и обещание "не бить". Вся троица бросилась
в погоню за воришкой, оставив без присмотра и кувшины с бузой, и закипающий казан. Их
брань распугала не только ворон на милю вокруг, но и всю рыбу в реке, до распоследнего
ершика. Праведный гнев стучал в сердца. Догнать паршивца! Отмутузить! Насовать под
микитки! В душу плюнул, гаденыш, - к нему как к человеку, а он...
Янош свернул к мосту через Ляпунь. Отстав от мясника с прытким Мятликом, капрал
налетел на торчащий из земли корень. Растянулся во весь рост. Сгоряча вскочил,
прошкандыбал шаг-другой и сел на обочине: ругаться. Колено ушиб будь здоров! Провожая
взглядом скрывшегося в лесу воришку и запыхавшихся друзей, Фюрке искренне надеялся, что
щенка рано или поздно поймают. А нет, так завтра он лично отыщет ворюгу в городе и упечет в
холодную.
В любом случае вечер был испоганен безнадежно.
Фюрке еще посидел, ожидая, не возвратятся ли приятели. Однако из леса никто не
появился. Длинные тени наискось перечеркнули мост. Солнце катилось за Филькин бор. Капрал
со стоном вернулся к месту горе-рыбалки, допил бузу, расколотил кувшин об иву и заковылял в
Ятрицу. Проходя мимо дома Швеллера, он решил заглянуть, сообщить Леону, какого змееныша
тот пригрел на груди.
- И кто он после этого, Леон? Змееныш и есть. За шкирку, и в кутузку! Чтоб, значит, не в
повадку...
- Где ж дядька Мятлик петуха-то взял? - с девичьим невинным румянцем, ни к кому
конкретно не обращаясь, поинтересовалась Цетинка. - Отродясь у Мятликов в хозяйстве
птицы не водилось...
- Мало ли? Купил на рынке. К празднику.
- Мятлик? Купил?
Цетинка привстала, наклонилась к суровому ландверьеру и выдала последний,
убийственный аргумент:
- За деньги?!
- Ты это... К чему клонишь?
Пшеницу усов ударил ледяной град. Опали колосья, пожухли. Быть хозяину без урожая.
- А к тому, что любопытно нам, кого первого в холодную сажать будем, - поддержал
дочь Швеллер-старший.
Он сделался вдруг необычайно красноречив и убедителен. Не кожемяка, а знаменитый
обер-прокурор Кшиштоф Рунец, выговоривший пожизненное Аптекарскому Приказу в полном
составе, от фармацевтов-эвтанатов до писцов-рецепторов.
- Увидел мой змееныш краденого петуха, решил вернуть хозяевам. А ворье за ним -
бегом... Во главе с одним героическим ланд-капралом. Стой, честный парень! Мы тебя дубьем,
мы тебя убьем! Вот я завтра после разговеньица схожу к Намюру, поделюсь соображениями...
Мордобоя не будет, понял Мускулюс. Дело заканчивалось вялой застольной сварой. За
такой даже наблюдать скучно. Лишь дурацкий поступок Яноша сидел соринкой в глазу,
раздражая. Другое дело, если б дуралей попытался стянуть петуха исподтишка. А так,
внаглую... Глупость какая-то.
Нелепица.
В ворота снова постучали. Стук на этот раз был исключительно вежливым. Скажем
больше: почтительным. Не разудалое "бум!" капральским кулаком, а скромное "тук-тук-тук"
воротным молоточком.
- Кто там? У тебя что, тоже мой Янош гуся украл?!
- Да съест преблагой Сусун ваши грехи на сто лет, уважаемые! Молю простить за
беспокойство! Мне бы мастера колдуна...
Топтавшийся в воротах человечек выглядел никаким. Возраст туманный, одежда чистая,
но серенькая. Застенчивое, с мелкими чертами личико. Увидишь на улице, через секунду не
вспомнишь. Веяло от человечка дивным ароматом: святость пополам с тревогой, перед
употреблением взболтнуть.
- Извольте, - Мускулюс выбрался из-за стола и направился к гостю.
- Извините, сударь, что отвлекаю вас от благого поста... Дело у меня важное. Срочное
дело.
- Ко мне с другими не являются, - хмуро буркнул малефик.
- Разрешите представиться: Пьер-Бенедикт Качка. Премьер-пастырь ятричанской
общины обеляров.
В памяти возник могучий фолиант под золотым титлом: "Краткий описательный свод
предвышних сил и сущностей, духов, гениев, покровителей, хранителей и злыдней низших
рангов, а также их культы издревле досель". Фолиант сам открылся на нужной странице:
когда-то Просперо Кольраун заставил ученика вызубрить книгу от корки до корки.
"Обеляры - самоназвание поклонников гения Сусуна, он же Добряк, он же Босой
Пузанец. Именуемые в народе сусунитами, обеляры слово сие производят от искренней веры,
что почитаемый ими гений употребляет в пищу беды и напасти, сиречь обеляет природу
человеческую. Образ жизни ведут праведный, дабы способствовать кумиру в его благой
прожорливости. Поелику веруют: чем больше существ встанет на стезю добродетели, тем легче
будет Добряку Сусуну употребить несчастья оставшихся. И тогда снизойдет на тварной мир
Ползучая Благодать во веки веков. Живут скромно, довольствуясь малым, вид же имеют
опрятный. Наиболее рачительные в вере, сиречь ортодоксы, отказываются от животной пищи и
блюд из бахчевых плодов, а тако же нагие омываются зимой в полыньях. Обеляров-ортодоксов
легко различить по ритуальной татуировке: аспидно-черный кочет-благовест на правом
виске..."
Мускулюс деликатно скосил глаза. Угольное пятнышко на указанном виске Качки
действительно имелось.
- Что у вас стряслось, сударь премьер-пастырь?
- Большая беда, мастер колдун. Пропал петух отпущения, уже посвященный гению
Сусуну по большому обряду.
- Вы с ума сошли!
Волосы малефика встали дыбом. Голос сорвался в сиплый шепот, напомнив шипенье
разъяренного аспида. Лоб густо усеяли бисеринки холодного пота.
- Как это: пропал?! Почему не уследили?!
- Виноваты, сударь, - премьер-пастырь буравил землю взглядом, желая докопаться до
адских глубин и скрыться там от вины. - В первый раз... На вас одна надежда.
Увы, такая зараза, как этот к ночи помянутый петух отпущения, числилась именно по
профилю малефициума. Обеляры искренне верили, что путем большого обряда собирают на
петухе, назначенном в жертву Добряку Сусуну, все беды-злосчастья земляков за истекший год.
Петуха ночью уводили в лес, где и привязывали к дереву, дабы гений в облике лисы или хорька
задавил бедную птицу. Трактаты на разные лады трактовали сей обряд. Но то, что жертвенный
кочет обеляров при изучении оказывался насквозь, до самой печенки пропитан наичернейшей
порчей, пессатум-флюидами и экзистенциальным ужасом, оставалось фактом. Видел Андреа
однажды такого петуха, слышал его "кукареку"... Это Добряк Сусун без вреда подобный
кошмар схарчит. Гений, право слово. Что же касается любой другой твари, включая
человека, - в лучшем случае сдохнет в страшных муках. В худшем... Сожрет волк или собака
- пойдет гулять по округе "сухое" бешенство. Мелкий птицекрад сварит петушка на обед -
Майтракский людоед покажется невинным агнцем в сравнении с воришкой.
Один черный петух обеляров по своей разрушительной силе равен...
Черный? Совпадение? Мятлик, сукин сын, мало тебе было теленка с пятью хвостами?!
Цетинка сразу тебя раскусила, злодея! Как в воду глядела.
- Петух черен и дороден?
Голос малефика обрел сухую деловитость.
- Да, сударь.
- Гребень кроваво-багров?
- Так точно.
- Когда пропал?
- После обеда. Точнее не скажу. Изольда примчалась, голосит...
- Где вы обычно приносите петуха в жертву?
- В Филькином бору, около полуночи. Вяжем к березе крученой нитью. И преблагой
Сусун в облике семихвостого осеннего лиса...
- Достаточно. Я понял. У меня есть веские основания считать, что ваш петух сейчас
находится именно в Филькином бору. Не гарантирую, что привязанный к березе, но, надеюсь,
семихвостый лис отыщет жертву. Или вы сомневаетесь в силе гения? Возвращайтесь домой и
молитесь всей общиной, чтобы я оказался прав. С душой молитесь, с тщанием! А в другой раз
берегите петуха пуще глаза. Если дело обойдется, я, так и быть, не стану докладывать в столице
о преступном небрежении...
Лепеча: "Премного благодарен, сударь! Я знал, я верил...", обеляр шмыгнул за ворота.
Судя по звуку, бегом припустил прочь по улице: собирать общину на срочный молебен.
Мускулюс направился обратно к столу. А что? Если Клаус с Мятликом догнали парня,
вышибли из него дух и отобрали петуха - это уже произошло. Сделанного не воротишь. Если
Янош ушел от преследователей, скормив петуха по назначению, - слава Вечному Страннику.
В любом случае исход событий станет известен завтра утром. В сердце тлела странная
уверенность в благополучном завершении казуса. Уверенность была маленькая, шустрая, с
кукольным личиком.
- ... значит, морду набью! - встретили его слова капрала. Малефик опустился на
скамью напротив Фюрке. Долго, пристально смотрел тому в глаза. Детина заерзал, словно под
седалищем обнаружился колючий еж.
- На вашем месте, капрал, я бы поступил иначе. На вашем, повторяю, месте, я бы
поставил Яношу кувшин первосортной выпивки за свой счет. И каждый год в этот день ставил
бы по кувшину. Вместе с мясником и вороватым дядькой Мятликом. Я понятно изъясняюсь?
Даже при закрытом "вороньем баньши" было во взгляде колдуна что-то такое, от чего
Фюрке стал редкостно понятлив. Кивнул, вскочил и стал во фрунт.
- Вольно, капрал...
Кусок не лез в горло. Постное, скоромное - не лез, и все.
- Ужинайте без меня, мастер Леонард. Схожу проветрюсь.
Первой, кого он встретил на улице, была Мэлис Лимисдэйл. Ведьма выходила со двора
Шишмаря.
- Не составите компанию, сударыня?
- Иногда мне кажется, что вокруг - сплошные родственники. Странное дело: в детстве я
мечтал о большой родне. Приютские часто мечтают о родителях, дядьях, тетках, сестрах и
братьях... И вот - получил. С лихвой.
- Кого вы имеете в виду, сударь колдун?
- Андреа! Умоляю, для вас просто - Андреа!...
- Знаете, как-нибудь в другой раз. Позже. Сейчас я не готова. Так кого вы числите по
ведомству родни?
- О, целый ряд достойнейших людей! Например, вы, милочка. Опекаемый вами мастер
Фортунат. Семейство Швеллеров, нахал Янош, лилипутка с китоврасом. Ландвер в доблестном
лице майора Намюра и капрала Фюрке. Гвардия с лилльскими чудесницами. Архивариус с
чадами и домочадцами. Премьер-пастырь обеляров с черным петухом за пазухой. Еще
полгорода. Забавно: мечта сбылась, а счастья я не испытываю...
- Мне, провинциальной ведьме, трудно угнаться за полетом вашей мысли. Почему
именно родственники?
- Потому что лишь родичи могут так достать человека за три дня. Век бы их не видел, со
всеми заботами... И, тем не менее, сами изволите заметить: иду, ищу. Вы не потеряли "репей"?
- Нет. Он пахнет клопами, а этот запах я ненавижу с детства. Когда вы мечтали о родне,
я мечтала о снадобье против кусачей братии...
Колдун не стал спрашивать ведьму, зачем она наградила "репей", подсаженный
Фортунату Цвяху по обоюдному согласию, ненавистным ароматом. Кто поймет сердце
влюбленной женщины?! Важней другое: в свое время Цвях был помечен, дабы рыжая Мэлис
могла найти "оборотня", где бы тот ни оказался. Нелишняя предосторожность, учитывая
свойство охотника растягиваться гармошкой в самый неподходящий момент. Сейчас "репей"
очень пригодился. Когда история с петухом отпущения обрела промежуточный финал, а на
дворе окончательно стемнело, выяснилось: маг и не собирается возвращаться.
Загулял? "Проверяет догадку", как заявил перед уходом нежащемуся в постели
напарнику? Пьет горькую, обижен на Мэлис?!
Валяется под забором в облике младенца?!
Уговорить ведьму принять участие в поисках оказалось проще простого. Главное было
выждать, пока рыжая подымется по ступенькам гордыни на галерею согласия. Никогда! Гори
он пропадом, мерзавец! Пусть его Надзор Семерых ищет! Кто, я?! - раньше я обреюсь наголо,
обмажусь дегтем, вываляюсь в перьях и... Ну разве что исключительно из уважения к вам,
мастер Андреа! Идемте скорее, уже совсем темно... я его, сукина сына, в кромешной тьме
учую, он клопом воняет!...
Они шли в сопровождении факельщика. Можно было обойтись без лишней помпезности:
"вороний баньши" чудесно прозревал любую ночь. Да и зеленые глазищи Мэлис светились, как
у хорька на охоте. Но тут уперся Леонард Швеллер. Встал стеной и никуда не пускал, пока
Цетинка хромала к брату, Шишмарь бегал в дом топталей Воротняков, а старая Воротнячиха
выделяла "благодетелю" младшего внука в сопровождение. Сейчас гордый до невозможности
внук топал впереди, воздев над головой факел. Топал парень замечательно, сказывалась
наследственность, а светил паршиво.
Улочки- переулки сплетались частым бреднем.
Три рыбки плыли сквозь тенета, проницая ячейки.
За мостом, ближе к центру города, сделалось людно. Голодные, но счастливые, ятричане
готовились достойно завершить Постный Четверг. У многих глаза пылали ярче, чем у
ведьмы, - не азартом поиска, но предвкушением ночного чревоугодия. Фонарщики с
длинными шестами зажигали на столбах лампады-фитильеры. В сквере Трех Судебных
Органов пели песни на стихи славного Адальберта, большей частью застольные. Тоже, видать,
готовились. Великий поэт наслаждался собственным величием с высоты постамента, густо
облагорожен голубями и вороньем. Слава требует жертв. Малефик это понимал лучше других.
Мэлис шла, как по струночке, плевать она хотела на суматоху, зато колдун страдал за двоих.
Его узнавали, здоровались, прославляли и возвеличивали. Надевать личину было лень, а
отвечать каждому - язык заплетался. Спина болела от поклонов.
Крикнув факельщику, чтоб отвалил подальше, Андреа вздохнул с облегчением.
Без подсветки бремя славы не так натирало выю.
- Вы уверены, что не промахнетесь, голубушка? - колдуна смутило, что ведьма
направилась через площадь к громаде шапито. - Представление уже закончилось. Или вы в
аустерию? Так до конца поста там глухо...
- Обижаете, сударь. Вот он, клоп поганый, чую...
Удовлетворившись ответом, Мускулюс замолчал.
Он сузил "вороний баньши" до минимума, а там и вовсе закрыл: площадь неплохо
освещалась фонарями на конопляном масле. Гулять лучше, глядя в оба глаза, данных от
рождения, не прибегая к магии. Даже открыт на четверть, используемый не по прямому
назначению "вороний баньши" давал помехи. На самом краю зрения, где у обычных людей
мелькают цветные пятна, колдуну чудилась тень. Маленькая, гибкая, бесформенная, тень
кралась у стен, ныряла в скопища иных теней, чтобы вскоре выплыть в самом неподходящем
месте и продолжить путь. Дав зарок не потворствовать любопытству, колдун тем не менее
отвлекался. Пытался поймать тень на ошибке, разглядеть подробнее, всякий раз терпя крах.
Создавалось впечатление, что Ятрица пронизана звонкими нитями-невидимками, а тень
нарочно движется дурацким зигзагом, дабы не задеть ни одной, не поднять сполошного
трезвона.
В сущности, если смотреть с умом и талантом, в любом городе ночью можно обнаружить
толпы престранных теней.
Хватит на тысячи мрачных баллад.
Возле цирка Мэлис, похоже, утратила след. Фыркнула, шмыгнула носом и двинулась
вокруг шапито. Шаркая по брусчатке мостовой, колдун мрачно размышлял: не принять ли
прямое участие в розыске? Нет, слишком обременительно. Если бы Фортунат Цвях сейчас
творил какие-нибудь чары, можно было бы, поднявшись в Вышние Эмпиреи, отследить
колебания маны. Но возноситься духом посреди площади, рядом с балаганом "Цирка
Уродов"... Да и чар Фортунат вполне мог не творить. Даже, скорее всего, не творил. А считать
мана-фактуру, как это сделал Мускулюс в свой первый визит к ведьме, получалось лишь в
пределах прямой видимости. Какая тут, к Нижней Маме, видимость! - прямая, кривая...
- Потеряли, сударыня?
Отчего- то "сударыня" прозвучало как "гусыня".
- Сейчас, сейчас...
С тыльной стороны шапито, ближе к 3-й Добропорядочной, где жили звонари, большей
частью глухие, циркачи обустроили целый походный городок. Снять гостиницу им было не по
карману. Любой хозяин гостиницы лишится чувств, явись к нему на постой разношерстная
толпа фигляров во главе с игривым китоврасом. В "Жене коннетабля" или, допустим,
"Гептамероне", пансионе с бесплатными булочками по утрам, проживали хозяин цирка с
казначеем. Подсчитывать прибыль-убытки и расписывать жалованье "по головам" лучше без
лишних свидетелей, во избежание. Артисты, гвозди программы и мелкая "тырса",
довольствовались шатрами, кибитками и фургонами. На худой конец, сойдет теплое одеяло
возле костра. Треск дров в огне, бульканье котлов с ужином, хохот, вопли и брань, ржание,
кто-то ухает филином, кто-то щелкает шамбарьером, знакомый бас исполняет а-капелла:
Степь да степь кругом,
Путь далек лежит,
В той степи бегом
Китоврас бежит...
Мускулюс искренне надеялся, что ведьма не сунется в это столпотворение. К счастью,
принюхавшись, Мэлис решительно свернула прочь, к "Хромому Мельнику".
Аустерия куда больше нравилась колдуну.
Еще бы найти там Фортуната...
У входа дремал деревянный мельник. Постный день уморил статую: нога-протез торчала
собачьим хвостом, на сутане обвисли рюши, кружка вызывала отвращение. Складывалось
впечатление, что исполин не пьет, а совсем наоборот. Над мельником, по-видимому смеха ради,
кто-то вывесил дерюжный штандарт: "В движенье мельник жизнь ведет, в движенье!"
Применительно к статуе получилось оригинально.
- Плохой тот мельник должен быть, кто век свой дома хочет жить! - мурлыча
известный романс и ощущая родство с бедолагой-мукомолом, Андреа ввалился в холл
аустерии. Тишина, покой. Гардероб пустует: ни одежды завсегдатаев, ни
толстухи-гардеробщицы. Колдун наскоро пригладил волосы перед одним из зеркал. Перед
каким именно, он не запомнил. В блестящей, чуть голубоватой амальгаме снова мелькнула
крошечная тень, - чтобы исчезнуть, едва малефик рискнул скосить в ее сторону дурной глаз.
С портрета ехидно ухмылялся Пипин Саженный. "Что, братец, купол едет? - блестело во
взгляде императора, прославившегося битвой при Шпреккольде и умением скручивать сразу
пять кукишей. - Спать ночью надо или вино хлестать, а не в поисках рыскать! Маги-шмаги..."
Ведьма тянула Андреа в первый, "народный" зал. Пустой, как ссора зятя с тещей, зал
выглядел нелепой фантасмагорией. Зато из "чистого" зала слабо, но отчетливо доносились
обрывки разговора. Придержав рыжую за плечо, Мускулюс навострил уши. Ведьма рвалась в
бой, но последователи школы Нихона Седовласца отличались крепостью телесной.
Смирись, сударыня. Не вырвешься.
- ... с вашим талантом Реттия падет в три дня! Поверьте, я знаю толк в изящных
искусствах!...
- Вы меня смущаете, сударь! На столичный ангажемент нужна лицензия Департамента
Просвещения. А труппа Ухаря Мозеса наверняка станет чинить препоны. Они пользуются
покровительством герцогини Клотильды: ее великовозрастный сын обожает цирк! Мозес давно
втерся в доверие к герцогине, очерняя коллег...
- Пустяки! По средам в загородном имении Прельи устраиваются салоны тонких
импровизаций. Я непременно возьму вас с собой...
- Вместе с Гриней!
- Разумеется! Надеюсь, вы гарантируете благопристойное поведение китовраса? Одно
приватное выступление перед герцогиней и гостями плюс моя рекомендация, и лицензия у нас
в кармане! Ухарь с досады изжует себе все локти!...
- Не знаю, как и благодарить вас, сударь!...
"Изменщик!" - шепот ведьмы, в пылу ревности забывшей привитые ей манеры, шуршал
сталью. Меч полз из ножен: разить. Мускулюс усилил хватку: иначе вырвалась бы.
Поднес палец к губам: молчите, глупая женщина! Ревнивица могла обознаться, но колдун
отчетливо слышал: Фортунат разговаривал с лилипуткой Трабунец. Это не могло быть
случайным совпадением. А в любовную страсть малефик и вовсе не верил. Хотя сплетничали,
будто дамы-недоросли страстны чрезвычайно, одаривая счастливцев сверх меры. Овал Небес,
что задумал охотник на демонов, ведя светскую беседу с очарованной циркачкой?!
Слабый расход маны трепетал в воздухе, отдавая лавандой.
Фирменный запах работы Цвяха?!
Исследовать легчайшие чары, творимые напарничком, Андреа поостерегся. Маг высшей
квалификации уловит посторонний надзор, не прекращая болтовни и собственно волшебства.
Обижать же Фортуната слежкой, а тем паче недоверием, было глупо.
Колдун понизил голос:
- Мэлис, дайте слово, что будете вести себя прилично!
- Ах он подлец!...
- Сударыня ведьма! Если вы не возьмете себя в руки, мы разворачиваемся и уходим! Или
я запечатаю вам уста "Печатью Буффонида"! И при каждом бранном слове вы станете
плеваться чернорубцовыми жабами!
- Это у которых роговые шипы сидят на бородавках? - деловито осведомилась
ведьма. - А брюшко пятнистое?
- Да. И горлышко становится желтым в брачный период.
- Вы очень злой человек, сударь Андреа. Вас, наверное, много обижали в детстве.
- Клянетесь быть выше подозрений?
- Клянусь, типун вам на язык...
- Эй, заговорщики! - Фортунат Цвях, венатор и кавалер, высунулся из "чистого" зала в
"народный". - Вас в Чурихе слышно. Мастер Андреа, вы же разумный человек! Спорить с
ведьмой? С этой чудесной, но крайне подозрительной особой? Зизифельда, звездочка арены,
позвольте представить вам моих друзей. Уверен, не пройдет и получаса, как вы с Мэлис станете
близкими подругами. А господин консультант лейб-малефициума составит вам протекцию в
столице не хуже моего...
Лицо мага сияло добродушным румянцем. Во взгляде бурлило озорство, несвойственное
его возрасту и положению. Хотя какое там положение? - беглец, лжеоборотень, без пяти
минут государственный преступник...
- В самое яблочко! - расхохотался Фортунат, с легкостью прочитав мысли колдуна. -
Вы только забыли довести рассуждение до конца, друг мой. Какие наши лета? Закрутим усы
винтом...
Он подался вперед и шепнул, скорее для Мэлис:
- И все бабы - наши!
В дальнейшей беседе Андреа участия не принимал.
Можно сказать, в этом он уподобился троице Веселых Братьев, сосредоточенно
пьянствовавших в углу за счет казны, в обнимку с мировой скорбью. Братьев обязывали сан и
данные обеты, колдуна же ничего не обязывало. Уткнув нос в кубок дымящегося гипокраса,
отдающего корицей, он смотрел вполглаза и слушал вполуха. Помнится, случайно оказываясь в
салоне, где заезжий бард-экспромтер исполнял увлекательные chansons de geste, аккомпанируя
себе на кобзе, Мускулюс искренне ненавидел таких героев повествования, которые поперек
фабулы вдруг усаживались есть-пить и философствовать. Мерзавцы вызывали нервную зевоту.
Кто ж мог знать, что однажды...
Мэлис, мигом найдя общий язык с крошкой-акробаткой, единым фронтом выступила
против насмешника Фортуната. Зизи при этом искренне полагала, будто говорит венатору
чистые как слеза комплименты. Сдерживая улыбку, колдун дивился чудному раскладу. Вот
сидит за столом лилипутка, бывшая шмага, наивная гуттаперчинка. А в Филькином бору
ходит-бродит ее копия, по всем приметам демон в свободном состоянии. Гуляет, значит, и
тайными путями творит добро. Ключевые слова: "демон", "свободный" и "добро".
Нет, ваша честь, я не тронулся. Я под присягой.
Детишек, добрая душа, спасает, пьяниц бережет. При пособничестве нахального отрока
Яноша Кручека (да, ваша честь! Тоже шмаг, но беглый, из хорошей семьи!...), нашедшего
приют у кожевника Леонарда. Который в юности отринул шмагию, дабы вернуться в лоно
слома на старости лет. А венатор-профессионал раскладывается карточной гармошкой, ставит
на демона-одуванчика "флажки" и зовет лилипутку в столицу. Заодно прощупывая ее
исподтишка.
Не ощупывая, ваша честь, а прощупывая. Понимать надо!
А влюбленная ведьма старше средних лет ревнует. А малефик-вредитель в ожидании
линьки все больше запутывается в этом кошмаре, словно муха в паутине. А местное население
полагает вредителя-малефика спасителем и благодетелем, готово ноги мыть и воду пить. Демон
творит добро, малефик творит добро, кожевник творит добро. Остальные, по-видимому, также
творят добро и ничего кроме...
Если у судьбы есть чувство юмора, так это оно с
...Закладка в соц.сетях
