Жанр: Фантастика
Балаустион
...к и не назвал своего имени. - Надо
было держать свои пухлые жопы подальше от таких игр. А раз ввязались, так умейте
умереть как мужчины. Вон, посмотрите на спартанца! Хоть бы пикнул!
- Да что на него смотреть? - в истерике выкрикнул Филистион. - Они же там все
головой о стену битые, в этой Спарте! Им жизнь на хрен не нужна! А я бы еще пожил,
попил винцо и баб потискал!
- Ну так живи, - Исад повернул к этолийцу узкое, как нож, лицо. - Смотри, их всего-то
десять. Убьем их и пойдем по домам.
Это было сказано таким тоном, что Филистион не нашелся, что ответить, только еще
больше покраснел лицом.
- Верно говорит лакедемонянин! Прорвемся! - гаркнул халкидянин. - А ну, парни,
плечо в плечо! Шакалы подходят! Подходят!
Трибуны огласились новым взрывом криков, воя и свиста. Так публика реагировала на
то, что гладиаторы после короткой передышки вновь кинулись в атаку. Это были почти
сплошь галлы, из первой партии пленных присланных наместником Юлием Цезарем с
начатой им войны. Высокие, мускулистые, светлоглазые, они жаждали крови словно
волки, окружившие истерзанную отару.
- Хотите жить - держите мне спину! - крикнул Исад товарищам, ныряя под меч первого
нападающего. Из-под его руки уже метился второй. Жесткий лязг металла. Дуновение
Смерти, пролетевшей в пальце над головой. Снова батман. Пируэт, удар.
С гортанным проклятьем варвар отскочил назад, недоуменно уставившись на свою
грудь, из отверстия в которой упругими толчками стала изливаться кровь. Ноги вдруг
отказались ему служить, и он грузно повалился наземь, хрипя проклятия на чужом языке.
- Давай, спартанец, давай! - заорал халкидянин, остервенело отбиваясь от двоих
наседавших на него гладиаторов.
Краем глаза Исад заметил, что Филистиону и Зикрату приходится туго: на первого
насели трое, а второй совершенно ослабел от ран и еле отмахивается от ударов. Помочь
им, однако, лакедемонянин не мог: против него самого оказались четверо рабов,
смекнувших, от кого исходит главная опасность. Подбадривая друг друга, они разом
бросились на него, слаженно целя одновременные удары в разные уровни. Не дожидаясь,
пока длинные жадные клинки его достигнут, Исад сам кинулся навстречу врагам,
крутнулся волчком, пригнулся, уходя от горизонтального удара в голову, в пируэте, едва
касаясь земли, промчался между двух нападавших. Они заорали, резко обернулись,
попытались достать, не успели... И только сейчас заметили, что их стало трое, четвертый
с перерубленным коленом, воя, катался по песку арены.
В этот же момент галлы зарубили Зикрата. Меч ударил ему в висок с такой силой, что
голова фиванца словно взорвалась. Кости и кусочки мозга брызнули во все стороны, а
тело, конвульсивно содрогаясь, тяжело, словно неохотно, опрокинулось, и продолжило
свою жуткую пляску на пропитанной кровью земле.
- Не-ет, ублюдки! - заорал Филистион, и, кинувшись на одного из своих противников,
умудрился зацепить его концом меча по лбу. Кровь хлынула тому на глаза, и он резво
отскочил назад, а два товарища прикрыли его, напав на этолийца с двух сторон. Получив
небольшую рану в левое плечо, здоровяк Филистион отскочил назад и встал спина к
спине с седым халкидянином, который уверенно крутил мечом и только что выбившим
еще одного гладиатора. Теперь рабов было шестеро против троих греков.
Бой возобновился со следующим ударом сердца. Противники Исада наседали на него
невероятно жестко. Ему еще никогда не приходилось двигаться так быстро:
уворачиваться, приседать, парировать, отпрыгивать и нападать одновременно. Молодому
спартанцу удалось ранить двоих, но галлы, верные своим воинским традициям,
продолжали биться несмотря на раны. Они знали, что силы человеческие не
беспредельны, и скоро их виртуозный противник выдохнется и допустит промашку.
Главное - не давать ему передышки! И они нападали, давили, атаковали беспрестанно.
Меж тем пельтаст-халкидянин, крикнув: "Прикрывай!", бросился в искуснейшую
атакующую комбинацию. Знатоки фехтования, сидевшие на рядах, возбужденно толкали
друг друга локтями и восклицали:
- "Атака Персея"! Гляди-ка, "атака Персея"! Во, дает старикан!
Завершив последнюю обманную петлю, меч халкидянина хищной птицей клюнул в
горло ошарашенного натиском гладиатора и тут же полетел в сторону, успевая отбить
атакующий удар со стороны другого. Однако в этот момент тот самый галл, которого Исад
заставил кататься от боли, перерубив колено, волею момента оказался совсем рядом и,
конечно, не преминул схватить старого воина за ноги.
- На помощь! Этолиец! - в отчаянии крикнул пельтаст, тщетно пытаясь удержать
равновесие. Филистион обернулся, но лишь успел увидеть, как голова халкидянина
дрогнула под безжалостным клинком и повисла, почти отделенная от тела, на одних
сухожилиях. Острейшая боль в левом боку отвлекла этолийца от этого зрелища. Враг
замахнулся для повторного удара.
- Нет! Пощады! - меч, в последнее мгновенье выставленный вперед, уберег от смерти.
- Вы что, охренели? Я сдаюсь! Пощады! - в отчаянии выкрикивал Филистион, отступая
под тяжелыми, словно у дровосека, ударами противника. Увидев, что сзади заходит галл,
нанесший смертельный удар халкидянину, этолиец, бросив меч, с визгом бросился
бежать.
Исад в это время в немыслимом развороте достал-таки самого энергичного из своих
противников, горизонтально, от скулы до скулы, разрубив ему лицо. Он увидел, как двое,
бежавшие за этолийцем, догнали его, подсекли ноги, и, перевернув на спину, закололи.
Теперь он остался один. Против четверых. Двое из них были ранены, двое - невредимы.
Сам Исад не чувствовал боли, не замечал крови, стекавшей из глубокого пореза на груди и
из колотой раны в левой подмышке. Пока двое его противников поджидали товарищей, он
постарался восстановить дыхание и сердцебиение, успокоить разум и тело для последней
пляски смерти.
- Великие силы! Давай, Исад, руби! - орал, вцепившись в решетку ограждения,
Леонтиск.
- Уворачивайся, уходи! - не отставал неистовствовавший рядом Аркесил.
- Он справится. Он справится. Я верю. Он справится, - твердил, как молитву, царь
спартанский Агесилай, совершенно забыв о соблюдении приличий и не замечая
недоуменных и ехидных взглядов сидевших вокруг высоких аристократов.
Не замечал их и брат его Леотихид, нервно комкавший край парадной хламиды. При
каждом опасном моменте он вскакивал на ноги с криком: "Сзади!" или "Выпад!" или же
просто "Боги!", и тут же, заметив, что привлекает внимание окружающих, падал на место.
Только для того, впрочем, чтобы через мгновенье снова вскочить.
Эфор Лакедемона Фебид не отрывал глаз от окровавленной фигуры сына. Сухие,
исчерченные жилами руки спартанского старейшины сжались в судорожный замок,
который его рабы смогли расцепить лишь ночью, много часов спустя после окончания
боя. Сухие губы эфора шептали молитву Аресу, покровителю народа дорийцев. Время от
времени грудь отца сотрясала дрожь, но он пересиливал себя, пытаясь сохранить внешние
спокойствие и невозмутимость. Возможно, впервые в жизни это получалось у него из рук
вон плохо.
- Проклятие! Что он делает? Да человек ли это? - восклицал, наблюдая за сумасшедшей
пляской на арене, римский сенатор Гней Квинтилий Марцеллин. - Велланий!
- Да, господин? - материализовался у левого локтя пропретора вольноотпущенникуправляющий.
- На кого мы поставили? На гладиаторов или на грекосов?
- На гладиаторов. Пятьдесят талантов, господин, как ты приказал. Ведь Теренций,
ланиста, уверял, что его Крикс непобедим.
- Жулик, проклятый жулик! Клянусь Марсом, я своими руками выдавлю глаза этому
рыжему шакалу!
- Гней Квинтилий! За что! - ланиста, как привидение, материализовался у другого
локтя.
- За что? Ты спрашиваешь - за что, негодяй? - зарычал римлянин.
В этот момент Исад, в очередной раз пролетев сквозь строй галлов, вспорол живот
первому из оставшейся четверки. Марцеллин схватил ланисту за шею, и тот мгновенно
упал на колени.
- Посмотри на арену, урод! - завопил, покрываясь пятнами, сенатор. - Сейчас этот
плюгавый гречишка не оставит ничего от моих пятидесяти талантов - любимых, милых,
родных!
Каждое прилагательное претор с силой впечатывал массивным золотым перстнем в
блестящую лысину ланисты.
- Но, Гней Квинтилий! - хныкал тот. - Откуда я мог знать? Да и бой... он еще не
закончен! Крикс жив! Вот увидишь, он прибьет этого сопляка, он его уроет!
- Я тебя урою, сволочь! - прошипел Марцеллин, массируя левой рукой отбитую кисть
правой. - Молись, чтобы твои слова оказались пророческими, скотина!
Сотрясаясь от ужаса, клацая зубами, Теренций торопливо отполз назад. Великие боги,
что же это творится? Такая блестящая команда - лучшие бойцы-гладиаторы, каких он смог
собрать по циркам Италии - не смогли задавить каких-то добровольцев-грекосов! Кто мог
представить такое? Но что же Крикс, этот синеглазый гигант-галл, быстрый, как молния,
сильный, как зубр? Неужели и он проиграет юнцу-спартанцу? Говорят, это один из
первых мечников Спарты. Вот, казалось бы, делов-то! Ан ты гляди, что творит, мерзавец!
Никак умирать не хочет! А ну, быстро, упади, поскользнись, оступись, поганец! Великие
боги, сделайте же что-нибудь!
Видимо, в этот день боги были не на стороне ланисты Теренция, так как в этот момент
Исад точным ударом рассек висок и глазницу еще одного гладиатора. Выронив меч, тот
заорал и, прижав руки к лицу, забился на земле. Теперь врагов осталось двое: высокий
меченосец-галл и темноволосый не то лигуриец, не то иллириец с коротким копьем. Оба
они были воинами с большой буквы, двигаясь легко, естественно и красиво. И слаженно.
Не успел меч Исада, вкусив крови, вернуться из выпада, как клинок галла с шипением
устремился в смертоносном вертикальном ударе. Резко изменив направление движения
меча, использовав его как противовес, Исад ушел из-под удара, вывернулся... Почти.
Плечо обожгло, удар едва не опрокинул юношу на землю. Трибуны бешено взвыли. Исад
крутанулся обратным пируэтом - через живот, нарушая все вдолбленные с малолетства
законы фехтования, сделал два приставных шага назад - еще одно грубейшее нарушение.
Правая рука оцепенела, словно от холода, каждое движение плечом вызывало сильную
дергающую боль. Исад спешно перекинул меч в левую руку, сменил позицию. Высокий
галл одобрительно усмехнулся, сжал рукоять длинного полутораручника обеими
ладонями и сделал знак копейщику заходить сзади. Тот осторожно, держась наготове,
принялся обходить справа, с противоположной от оружия стороны. Вот и ошибка!
Полный разворот, присед и - пока галл, не привыкший, видимо, к подобным тактическим
приемам, соображает, что делать - удар! второй! третий! по копейщику. Тот отступает,
отчаянно отбивается древком, окованным в железо на целый локоть над наконечником.
Жужжание меча за спиной. Влево! Пируэт, удар! Обратно, косым! Есть!
Галл гибкой кошкой рванулся вбок, меч лишь чиркнул по его ребрам. Копейщик, не
медля ни мгновенья, бросился в выпад, послал древко вперед с силой, способной пробить
стену, не то что незащищенную спину грека. Четырехгранный наконечник несся к цели
как камень, падающий в пропасть, как стрела, выпущенная из "скорпиона", как луч света.
Иллириец (или лигуриец?) уже открыл рот для радостного вопля: он уже видел, как
острие копья входит в спину, перебивая хребет, раздвигая ребра, ломая грудину, выходит
над соском...
Копье провалилось в пустоту. Не сходя с места, не оглядываясь, Исад наклонился
вправо - на миг и настолько, чтобы пропустить смертоносное жало. В следующее
мгновение он, зажав древко под мышкой, начал резко поворачиваться. Ветер запел в
лезвии меча. Копейщик с округлившимися от ужаса глазами, подался назад, выпустил
оружие из рук. Это спасло ему жизнь, но древко разлетелось в щепы: Исад ударил с таким
замахом, что его занесло. Галл заметил, прыгнул, успел. Теперь уже его меч прочертил на
ребрах Исада кровавую борозду. Спартанец отскочил в пируэте, не отбивая: его
интересовал сейчас второй, оставшийся без оружия. Тот уже нагнулся за мечом,
выпавшим из чьей-то руки, увидел Исада, отшатнулся в сторону. Пролетая в прыжке, Исад
толкнул его ногой в плечо. Попал вскользь. Гладиатор отступил назад, споткнулся о труп
и - полетел вверх тормашками!
- А-а-а! - страшно заорал галл, бросаясь на помощь товарищу, отвлекая внимание грека
на себя.
Уходя от свистящего клинка, Исад ударил копейщика не глядя, за спину, даже не был
уверен, что достал. Увидел это только в расширившихся от гнева зрачках галла, и чуть
позже услышал булькающий звук перерубленной трахеи.
Взял меч наизготовку, глубоко вдохнул. Колени дрожали, кровь с ребер уже текла по
лодыжке. Галл встал напротив. В его синих глазах сияло странное выражение. Исаду
некогда было выяснять - какое. С первым выпадом он почувствовал прилив сил. Победа
была близка. Победа!
Или поражение?
Меч лакедемонянина плел искуснейшие кружева, радуя знатоков фехтования и приводя
в отчаяние сенатора Марцеллина, и в еще большей степени - ланисту Теренция. Галл
медленно пятился, но однако ж отбивал все до единой атаки, угадывая удары каким-то
сверхчеловеческим чутьем, и со сверхчеловеческой же скоростью встречая вражеский меч
своим именно там и когда это было надо. Бой продолжался, и десятки тысяч зрителей,
переполнявших огромный стадион, следили за ним, затаив дыхание. Безучастны к
происходящему на арене были разве что искалеченные и умирающие бойцы, лежавшие на
истоптанном песке вперемежку с трупами. Отступая под натиском невероятно искусного
меча, сын северной земли, тем не менее, не собирался сдаваться. С каждым мгновением
Исад проникался к нему все большим уважением. Он нанес гиганту уже три новых раны,
но тот продолжал энергично сопротивляться. Гладиатор был прирожденным воином, и
спартанец почувствовал, что ему жаль убивать этого парня, быть может, всего на парутройку
лет старшего, чем он. Синие глаза встретились с черными, и что-то произошло.
Чувство, охватившее бойцов, было сильным как любовная лихорадка. Что за наваждение?
Этот варвар, раб, гладиатор, вдруг стал для Исада близким, как брат, как давний друг, с
которым съедены пуды соли. Это внезапное ощущение было абсурдным, неправильным,
даже постыдным, но таким сильным, что лакедемонянин не мог с ним бороться.
Поэтому два последних удара, которые он нанес шатающемуся от потери крови
противнику, были не смертельными, но лишающими возможности продолжать поединок:
в бедро и в сгиб локтя. Рухнув на колени, галл застонал от боли. Тяжело дыша, Исад,
опустив оружие, молча глядел на него. Победа!!! Победа! Победа. Трибуны завертелись
перед ним, и он на миг закрыл глаза, чтобы прогнать это наваждение, не потерять
равновесие, не рухнуть одним их этих поверженных тел. Ураганный рев зрителей
удалился, перерос в какой-то однообразный невнятный гул, назойливый, как писк комара.
Усталость навалилась на плечи всеми каменными блоками и медной крышей храма
Афины.
Поверженный галл, все так же стоя на коленях, вдруг поднял голову и снова посмотрел
на Исада с этим странным выражением. Это было... обожание? восхищение? любовь? С
трудом нащупав левой рукой выпавший из правой меч, галл протянул его Исаду.
- Capi gladius meus...miles magnus...
Исад латыни не понял, но протянул руку и принял меч, подозревая, что это какой-то
обряд. Синие глаза галла - брата? - искрились восхищением. Это победа. Победа!
Победа!!!
Грохот и какофония стадиона ворвались в сознание как море сквозь лопнувшую дамбу.
Трибуны бесновались. К нему бежали какие-то люди. Победа! Забыв про раненую руку,
подняв над головой оба меча - свой и галла - Исад издал вопль победителя - древний, как
сама победа...
Служители стадиона остановились, глядя на него со смесью восторга и страха. Один,
совсем молодой мальчишка, бросился было к нему, намереваясь куском полотна вытереть
кровь, струившуюся из раны на боку по ребрам и ногам. Исад отнял у него ткань и крепко
обвязал вокруг туловища. Затем, бросив последний взгляд на коленопреклоненного галла,
он повернулся к выбежавшей на поле процессии одетых в белое эфебов. Они с громкими
поздравлениями и песнопениями водрузили ему на голову венок и, подняв на плечи,
торжественно понесли к лестнице Победителей.
Таким он навсегда отпечатался в сознании Крикса: окровавленным, бледным,
вознесенным над ликующей толпой.
Зрители что-то кричали, бросали ему цветы и разноцветные ленты. Глашатаи орали во
всю мощь своих легких, но их никто не слушал. Музыканты, плюнув на мелодичность,
извлекали из своих инструментов максимально громкие звуки. Их перекрывали визгом
нарядные, раскрасневшиеся женщины, каждая из которых отдала бы сейчас за ночь с
Исадом половину жизни.
Перед ложей магистратов его опустили на землю. По обычаю он должен был вручить
победный венок правителю родного города и принять из его уст поздравления и награду.
Исад стоял, глядя на пестрое
скопище знати, молча принимая оплаченную кровью овацию. Аплодировал даже
римлянин Марцеллин. Впрочем, побагровевшее лицо, набухшие кровью прожилки глаз и
нервная резкость движений выдавали его некоторую неискренность.
Зато Агесилай Агиад радовался от чистого сердца. Это был и его триумф; пусть
римляне видят, что за город есть Спарта, и чего стоит он в сравнении со всеми
остальными. Темные глаза царя, обращенные к Исаду, как будто говорили: вот видишь!
говорили же тебе, что все будет хорошо.
Исада затрясло, он решительно двинулся вперед. Агесилай, сияя, поднялся с места, но
Исад, словно не видя, прошел мимо. Не замечая наступившего молчания и начавших
сползать с лиц улыбок, победитель прошел к месту, где сидели Пирр с Лихом. Опустился
на колено, с усилием снял обеими руками с головы венок (правая, раненая, едва
слушалась) и, протянув его царевичу, произнес ритуальную фразу:
- Государь, эта победа - священной Спарте и олимпийцам-покровителям.
В этот момент Исад поднял глаза и встретил взгляд отца. Одобряющий и
преисполненный гордости.
И Пирр Эврипонтид, сын царя, возложив победителю руку на плечо, отвечал согласно
обычаю:
- Встань, герой. Город мужей чествует своего сына.
- Бесподобно! А что же братья Агесилай и Леотихид?
- Ха! Агиады сидели, как обкаканные! Это нужно было видеть! Унизить их сильнее
было просто невозможно. Кроме того, этот поступок Исада вызвал всеобщий интерес к
Пирру. До сей поры он был известен в основном как осквернитель Олимпиады.
- Наверное, эта история не прибавила ему любви правящих братьев?
- Мягко сказано, они просто взбесились. По возвращении в Спарту даже пытались
привлечь его к суду за присвоение царских полномочий, но из этого ничего не вышло.
Как-то само собой получилось, что Пирр не был больше изгоем, гонимым большинством
знати и магистратов. Выступление Исада как будто прорвало стену отчуждения, рассеяло
страх перед Агиадами. Все те, кто приветствовал возвращение царевича в гавани, теперь
открыто перешли на его сторону и деятельно поддерживали его: и в суде, и в народном
собрании, и в любом частном деле. Так продолжается до сих пор: город разделен на две
части. Одни поддерживают Агиадов, сотрудничают с ахеянами, македонцами и
римлянами, другие стоят за Эврипонтидов, ратуя за старые лакедемонские доблести,
свободу Спарты и всех греков.
- Но Пирр... Он так и не стал царем?
- Нет. Он не может сесть на трон при живом отце. А Павсаний, законный царь Спарты,
до сих пор находится на Крите, в изгнании.
- И ничего не удается сделать?
- Как раз сейчас мы на пороге успеха. И именно поэтому я прибыл сюда, в Афины. Но...
я слышу колокол. Смена внешней стражи?
- Неужели так скоро?
- Да. Тебе пора идти.
- Я обязательно приду завтра. И дослушаю твою историю до конца.
- До свиданья, богиня!
- До завтра, мой герой!
Эльпиника нехотя высвободила кисть из его теплых пальцев.
- Полита!
- Иду, госпожа! - тут же раздался звонкий голос. Раздался резвый стук сандалий, и из
коридора показалась растрепанная и розоволицая нимфоманка-рабыня. Следом шествовал
помятый, но очень довольный людоед Миарм. Из внешнего коридора появился тощий
Алкимах. Он с почтительным полупоклоном открыл перед Эльпиникой и ее служанкой
дверь.
- Госпожа, ожидать ли нам тебя и завтра?
- Ожидай, ожидай, бестия!
- Пожалуйста, мы гостям завсегда рады!
Дочь архонта презрительно фыркнула.
- Не мне ты рад, холуй, а золотым, что сыплются в твою мошну!
- Правда твоя, госпожа! - ощерил гнилые зубы Алкимах.
Подарив ему испепеляющий взгляд, и еще один - нежный - послав Леонтиску,
Эльпиника нырнула в темный зев коридора. Алкимах, продолжая лыбиться, повернулся к
людоеду.
- Видят боги, золотой нам пленничек достался, дружище Миарм! - проговорил он,
подбрасывая на ладони солнечно-золотой кругляш статера.
- Этточно, клянусь собакой! - прогудел Миарм, блаженно почесывая мотню. - Но я в
выигрыше, спорю! Ни на какие монеты не променяю перепих с Политой. Какая кошечка,
р-р-р!
- Каждому - свое! - философски пожал плечами Алкимах. - Не знаю, чего ты в ней
нашел? Я за этот статер могу перетыркать половину афинских шлюшек.
- Да, но Полита - не обычная подстилка! - горячо воскликнул Миарм. - Как она любит
это дело, как подмахивает, как стонет! У нее волшебная дырка, которая сама тискает твой
конец, как рукой. А ее губы - умелые, ласковые, неутомимые! Не-ет, Алкимах, моя доля
лучше, не спорь! Правда, волосатик? Ты ведь тоже баб любишь, трахаль спартанский?
Леонтиск, сидевший на своем соломенном ложе, повернул голову в сторону стражника,
невидяще посмотрел на него, но промолчал. Его голова была занята совершенно другими
мыслями, невеселыми и болезненными.
Вот уже восьмые сутки, как он торчит в этом проклятом подземелье. Безусловно,
ежедневные визиты Эльпиники в большой степени скрашивали его пребывание здесь. В
ее присутствии Леонтиск отвлекался рассказами, был способен шутить и скабрезничать, и
мог почти не думать о печальных событиях прошедшей недели, и еще более печальных,
которые могли произойти. Но вечером, когда девушка уходила, тревога, чувство вины и
тяжелые мысли обрушивались на юного афинянина с убийственной силой. Что же делать?
В отчаянии Леонтиск поднял глаза на своих стражей, продолжавших ленивую
перепалку о достоинствах блестящих металлических кругляшков и активных в развратном
ремесле девиц. Решившись, сын стратега встал на ноги и приблизился к решетке.
- Эй, доблестные воины, - начал он, постаравшись выбросить из голоса малейшие
нотки сарказма, - послушайте. У меня к вам предложение. Деловое и очень прибыльное.
Стражники замолчали, молча повернулись к нему. Леонтиск не нашел в их глазах, как
ни искал, ни малейшего проблеска интереса.
- К тому же очень простое, - добавил он с уже меньшим воодушевлением.
- И что же нам хочет предложить храбрый волосатый мальчик? - противным голосом
проскрипел Алкимах. - Небось, подслушал наш разговор о деньгах и хочет предложить
кучу монет за то, что мы его потихоньку выпустим, а?
Миарм, запрокинув голову, загоготал.
"Спокойно! Спокойно, дружок, - мысленно проговорил сам себе Леонтиск. - Гнев все
только испортит".
- А что, я бы предложил, - спокойно сказал он, глядя прямо в водянистые глаза тощего.
- И предложил бы много, много столь любимых тобой звонких статеров.
Тут он сделал небольшую паузу, но, видя, что стражники развивать тему не торопятся,
продолжал:
- Но мне почему-то кажется, что, предложи я это, вы бы отказались.
- Верно кажется, клянусь собакой! - хохотнул Миарм. - Денежки - вещь хорошая, но
целые, а не выпущенные наружу кишки тоже чего-то стоят. Не-ет, пусть лучше они
тихонько лежат в моем пузе, урчат и производят дерьмо!
В восторге от собственного красноречия Миарм согнулся в новом приступе хохота.
- Вот и я так подумал, - продолжал Леонтиск, подождав, пока он просмеется. - Зная
вашего начальничка, Клеомеда, трудно ожидать, что он спустит вам с рук что-нибудь в
этом роде.
- Во-во. В самую точку, волосатик, в самую точку!
- Поэтому я не подбиваю вас на столь опасные деяния. Мое предложение куда более
безобидно: принесите мне принадлежности для письма, я черкну письмецо, а вы его
доставите, кому я скажу. Здесь, в Афинах. И заработаете... скажем, ваше жалование за
полгода, а?
- Ха! Ну-у, за это Клеомед, конечно, кишки не выпустит. Только за яйца подвесит. На
час - полтора, не больше! А потом еще в бассейн с муренами опустит, тоже ненадолго.
Они даже и откусить ничего не успеют, так, может, мелочь какую. Ха-ха-ха! Не-ет,
волосатый, твои предложения нам...
Тут Алкимах, все это время внимательно глядевший на Леонтиска, коротко, как бы
невзначай шевельнулся на скамье. Леонтиск, однако, смог углядеть, что костлявый локоть
тощего двинул Миарма в бок, оборвав того на полуслове.
- Нет, нет, мы послушаем, - елейным голосом произнес Алкимах, не обращая внимания
на гневно-недоуменный взгляд вурдалака. - Куча монет за одно маленькое поручение -
клянусь собакой, это интересно! Так кому нужно доставить письмецо? Я, пожалуй,
соглашусь.
Однако Леонтиск уже все понял, и мысленно обругал себя последними словами.
Открыв рот, он выдавил из себя каркающий смешок:
- Ха-ха, клянусь богами - поверили, придурки! Да я просто хотел проверить - дурни вы
или нет. И выяснилось, что дурни, ну полные недоумки! Ха!
Стражники, конечно, в долгу не остались, и осыпали его самой отборной портовой
бранью. Послушав их какое-то время и значительно пополнив свой словарь ругательств,
Леонтиск вернулся на место. Насколько ему показалось, Алкимах остался разочарован, и
еще долго после этого с подозрением поглядывал на пленника.
Великие боги, отчаяние совсем ослепило его! Этот тощий совсем, совсем не прост,
собака! Это не только страж, но и соглядатай! Как можно было поверить, что архонт
приставит кого попало охранять его, "спутника" Пирра? Проклятье, он чуть не отдал
Терамена, еще одного благодетеля и друга, в лапы оголтелой шайки заговорщиков!
Неизвестно, что они посмеют предпринять против столь родовитого и влиятельного
человека, но, как показал недавний - и все еще болезненно кровоточащий - опыт, ставки в
игре высоки, и мешать себе эти люд
...Поділитися у соцмережах
