Жанр: Фантастика
Балаустион
...е в рот и глодать брошенные тобой кости. Но за
глаза, наедине, в кабаке за кувшином вина или с тесной компании с девицами они будут
говорить: "А ведь командир-то наш, Рыжий, сдрейфил, когда поганец Эврипонтид вызвал
его, и предпочел отсидеться за нашими спинами, откупиться братниным золотом за нашу
кровь и погибших дружков. Дерьмо он, по большому счету, а не командир". Так будут
говорить твои люди, и лучшие из них, у кого осталась хоть капля достоинства, отдадут
свои белые плащи на подстилки собакам, и уйдут - в достойные отряды, к достойным
командирам. А ты, великий храбрец, окажешься в конце концов в окружении последних
шакалов и подонков, которым до задницы все, кроме жалованья!
Это была настоящая речь - страстная и проникновенная. "Белые" прекратили нападать
на противников, неуверенно оглядываясь и ожидая ответа элименарха, опустили мечи
Полиад и Арсиона, и даже гиппагреты разошлись, тяжело дыша и продолжая сверлить
друг друга взглядами. В продомосе наступила почти идеальная тишина - только раненые
на полу продолжали стонать и взывать о помощи.
- Подумай, Рыжий, - коту под хвост вся твоя воинская репутация. Молодых-то ты
сможешь заткнуть, а что скажешь серьезным мужам, когда они поинтересуются, не оттого
ли ты трус, что отец твой был не спартанцем? - слова Пирра лупили, словно каменные
ядра полибола. Леотихид уже едва держал себя в руках - темперамент брал верх над
здравым смыслом. - Да и сам ты - неужели не хочешь убить меня собственной рукой,
выпустить ненавистную тебе кровь Эврипонтидов, да еще и хапнуть немножко лишней
славы? Ты ведь считаешься неплохим фехтовальщиком, да и я не в лучшей форме -
подустал, и к тому же, гляди, поцарапан...
Леотихид поднял руку.
- Довольно, Эврипонтид! Так и быть, уговорил ты меня...
- Командир, государь запретил тебе... - возмущенно начала Арсиона, но Леотихид
оборвал ее небрежным жестом.
- Молчать. Итак, говорю, раз ты так стремишься сдохнуть именно от моего меча,
отцеубийца, так и быть, окажу тебе эту честь. Не подумай, что я воодушевлен твоими
кровоподтеками или потными подмышками - такого никчемного фехтовальщика я бы
убил, даже выпив пол-амфоры крепленого хиосского. Я соглашаюсь на поединок
действительно только из желания самолично избавить мир от такого мерзкого
насекомого, как ты. Но даже если я споткнусь и ты проколешь меня - на это ты, видно, и
рассчитываешь - в вашей судьбе это ничего не изменит. Полиад, Арсиона, и все
остальные, слушайте: если он меня ранит или убьет, не вкладывайте мечи в ножны до тех
пор, пока не отправите их всех к предкам.
- Вот это я понимаю - речь не отрока, но мужа, - презрительно скривившись,
проговорил Пирр.
- Дайте места, - приказал, не слушая его, Леотихид. "Белые плащи" послушно отошли к
стенам. Исад, Леонид и Мелеагр, подхвативший полубесчувственного Леонтиска,
воспользовались возможностью передохнуть.
Отстегнув плащ, Леотихид небрежно уронил его на руки оказавшемуся сзади
телохранителю и вышел в середину моментально образованного зрителями круга. В руке
он держал свой любимый фехтовальный меч - удлиненную спату с золоченым эфесом.
Белый панцирь метал отраженные зайчики света, роскошные белые с красными перья
султана колыхались над начищенной сталью шлема. Воины элименарха приветствовали
командира одобрительным гулом и подбадривающими криками.
- Разорви его надвое, командир!
- Смерть собаке!
- Накажи отцеубийцу, - эти и подобные возгласы заполнили продомос. Даже раненые,
с помощью товарищей добравшиеся до стен, на время позабыли о боли и поддерживали
общий воинственный крик.
Противная партия вела себя не в пример тише - возможно, вследствие ее
малочисленности. Лих опустил на голову царевича свой шлем.
- Он счастливый, уберегает от ран. Видишь, я невредим? - Коршун действительно не
получил ни одной заметной раны. - Так что через четверть часа, прошу, верни его мне,
командир.
- Не сомневайся, - усмехнулся Пирр.
- Удачи, - не зная, что сказать, Галиарт кусал губы. - Да хранит тебя Афина.
Следующим был Исад.
- Леотихид неплохо фехтует, за этот год я стоял с ним пару раз в кругу, - проговорил
сквозь зубы сын Фебида. Стекавший по смуглому лицу мечника пот выдавал, какую
жуткую боль он испытывает. - Помнится, он не любит сочетания "обратного поцелуя" и
"паруса" - с быстрой сменой руки, разумеется.
- Спасибо, попробую, - царевич благодарно кивнул. Увидев следующего, кто подошел
пожелать ему удачи, Пирр дернул бровью.
- Ты обнажаешь оружие против беззакония и подлости, молодой человек, - напыщенно
сказал эфор Фебид. - Стало быть, поединок сей есть битва за правое дело, сражение
добродетели против зла. Благие боги, защитники справедливости и гений Ликурга, нашего
величайшего предка, будут на твоей стороне. Ступай, и накажи зло, будущий государь
Спарты.
Леотихид, услышав это, расхохотался.
- Только если в подземном царстве есть еще одна Спарта, эфор. Клянусь демонами,
этой ему будет тяжело править из Эреба, куда я его сейчас отправлю. Ну же, не тяни,
Эврипонтид! Прощаться с друзьями нет смысла - вы очень скоро встретитесь вновь. Идем,
у меня совершенно нет времени, чтобы возиться с тобой.
- Иду, - Пирр в последний раз окинул товарищей взглядом. В глазах царевича Галиарт
не заметил ни тени тревоги или неуверенности - он шел, чтобы победить. Сына наварха
передернул озноб: кто он, этот человек - безумец, вообразивший себя неуязвимым, или
герой, избранник богов, знающий что-то, не ведомое остальным смертным?
Ждать ответа на этот вопрос осталось недолго. Пирр вышел на середину продомоса и
встал в позицию.
- Как я мечтал об этом мгновении, ты не поверишь, - улыбнулся Леотихид и сделал
первый выпад.
Пирр парировал его таким сильным батманом, что меч в руке Леотихида застонал. Уже
через мгновенье поединок превратился в красивый, виртуозный и смертельный вихрь.
"Белые плащи" загалдели пуще прежнего, отмечая и сопровождая возгласами каждый
удар. В этом гомоне потонул крик вбежавшего с улицы человека, и ему пришлось до
предела напрячь голос, чтобы быть услышанным:
- Команди-ир! Городская стража! Они вот-вот будут здесь!
Леотихид, досадливо дернув щекой, сделал три быстрых шага назад, увеличивая
дистанцию между собой и тяжелым клинком пирровой махеры. Царевич шагнул было за
ним, но "белые" подались вперед, и в грудь Эврипонтиду нацелились по меньшей мере
десять мечей. Сплюнув, он отступил.
- Что ты сказал? Городская стража? - Леотихид был раздражен не меньше. - Так
вышвырните их вон.
- Мы пытались, но их слишком много, целый лох, и ведет их сам Дорилай. Кроме того,
там полемарх Брасид со своими "бесстрашными" и кто-то из геронтов, и граждан толпа ...
- Ха! - Пирр тоже услышал это и, сверкнув глазами, поднял меч к потолку. Его
товарищи на лестнице ликующе взвыли.
- Проклятье! - лицо Леотихида посерело. - Закрыть двери, немедленно. Ясон! Мы
должны убить этих, прежде, чем...
- Не сходи с ума, элименарх, - с сожалением глянув на Иамида, одноглазый гиппагрет
медленно опустил махеру в ножны. - Я не собираюсь биться с половиной Спарты. Нужно
уходить.
- Нет! - в зеленых глазах Леотихида плескался огонь. - Ребята, ко мне! В мечи этих... Я
сам поведу вас. Пактий, позаботься о дверях. Полиад, Арсиона, ко мне.
Прежде, чем "белые плащи" успели выполнить приказания элименарха, на пороге
продомоса возникла высокая статная фигура. За ней теснились городские стражники в
узнаваемых серых кольчугах, совершенно отличных от армейских панцирей остальных
воинов Лакедемона.
- Мечи в ножны! - велел первый из вошедших. - Именем закона!
- Авоэ, вот и Закон, - удовлетворенно промолвил Фебид, спускаясь по ступеням.
- Господин эфор, с тобой все в порядке? - воскликнул Дорилай, начальник городской
стражи, шагнув в продомос. - Что, во имя богов, здесь происходит?
- Не твоего ума дело, хилиарх, - зло бросил Леотихид. - Что, демоны тебя задери, ты тут
делаешь?
- Исполняю свой долг, - сухо отвечал Дорилай. - А...
- Хилиарх Дорилай, исполни свой долг, - властно велел Фебид. - Арестуй элименарха и
его людей, я обвиняю их в заговоре и государственной измене.
Дорилай, нахмурив брови, обескураженно поглядел на Леотихида.
- Кхм... Я должен, господин элименарх, выполнить распоряжение эфора. Уверен, все
разъяснится...
- Болван, - покачал головой Леотихид, скользнул глазами по столпившейся у лестнице
окровавленной кучке эврипонтидов, закусил губу, медленно повернулся к своим. - Все
кончено, ребята, уходим.
- Но... - попытался поднять голос хилиарх. - Тогда мне придется применить силу.
Какая-то тень упала на шлем Дорилая. Обернувшись, он оказался нос к носу - или, что
вернее, носом к подбородку - с Ясоном. За плечами гиппагрета стояли еще два исполина.
- Неужели? - прорычал гиппагрет, нависавший над вовсе не мелким хилиархом как
гора над холмом. Взгляд единственного глаза Циклопа блестел неизрасходованной
злобой.
- Дошло, хилиарх? - процедил Леотихид. - Этой ночью законы спят.
Хилиарх взгляда не отвел, но и не шевельнулся, когда Ясон отвернулся и прошел мимо,
едва не задев его плечом. "Белые плащи", обступив Леотихида, плотной группой
двинулись к выходу. Стражники, не посмев заступить им дорогу, раздались в стороны.
- Хорошо, пусть уходят, - эфор Фебид положил руку на плечо дернувшегося было
Пирра. - Довольно на сегодня крови.
- Эй, Рыжий! - крикнул царевич. - Скоро свидимся вновь.
- Тебя этот момент уж точно не обрадует, мерзавец, - донесся ответ. Через миг султан
леотихидова шлема исчез в дверном проеме. Когда последние спины отступавших
скрылись, в продомос ступил коренастый, увенчанный сединами муж в кожаном
полупанцире.
- Похоже на повальное бегство, кур-рва медь!
- Спасены, - только сейчас поверив, Галиарт сел на ступени, аккуратно положил рядом
меч и закрыл лицо руками.
- Брасид! - выкрикнул Мелеагр в ухо Леонтиску и захохотал. - Вот и счастливый конец,
афинянин, - все, как в банальной сказке!
- Да, - сын стратега открыл глаза и увидел в глубине продомоса неподвижные,
иссеченные тела Тисамена и Иона. - Как в сказке.
"...эфор Фебид из рода Харетидов собрал апеллу, в коем собрании лафиропол Эпименид
публично покаялся соучастием в заговоре и обвинил братьев Агиадов - царя и стратегаэлименарха
- в убиении государя Павсания и покушении на наследника его. К сему
моменту разошелся слух, что элименарх Леотихид покинул город с большей частью
приближенных, подтверждая тем самым собственную виновность. Граждане, из коих
многие были очевидцами ночных событий, восприняли новость с гневом великим".
- Все верно? - Ион опустил лист пергамента, который держал перед глазами и
вопросительно поглядел на Галиарта. Голос прозвучал глухо из-за повязок, покрывавших
половину лица и три четверти головы историка. Торс и шея Иона тоже были
перебинтованы, левая рука висела на перевязи. Тисамен, упав на товарища, принял на
себя большую часть предназначенных им обоим ударов и тем спас его жизнь. Больше
всего беспокойства Иону причиняли множественные глубокие порезы на голове и колотая
рана в боку. Впрочем, уже через неделю он настолько поправился, что потребовал
инструменты для письма и чистый пергамент. Лично присутствовать на событиях,
последовавших за той кровавой ночью, Ион не смог, поэтому его друзья из тех, кто
остался на ногах, приобрели новую обязанность - подробно рассказывать раненому
историку о происходящем в городе и за его пределами. Увы, среди рассказчиков не было
ни храбреца Тисамена, с великими почестями похороненного Эврипонтидами, ни едва
живого Леонтиска. Из прочих защитников дома лафиропола серьезно пострадали Аркесил
и Исад, легкими ранениями отделались Галиарт, Феникс, стратег Леонид и сам царевич
Пирр. Лих-Коршун оказался единственным, кто не получил ни царапины, не считая
Мелеагра и эфора, не принимавших участия в схватке.
Вспомнив о цене, которую пришлось заплатить, Галиарт сглотнул сжавший горло
спазм. Стоила ли победа такой цены? Хотелось бы верить, что да... Усилием воли он
вернул себя к реальности.
- Да-да, так все и было, - подтвердил он в ответ на повторный - с ноткой удивления -
вопрос Иона. - Не считая того, что Леотихид бежал из города лишь спустя сутки, вместе с
Агесилаем. Не думаю, что эта мелочь имеет большое значение для истории.
- Имеет, - историк укоризненно поглядел на друга, сделал какую-то пометку, едва
заметно кивнул перебинтованной, как у мумии, головой и снова поднял рукопись к глазам
- раненая шея не позволяла ему наклоняться.
- Мать, не время для споров, - Агесилай стиснул челюсти, стараясь держать себя в
руках. - Ты не понимаешь...
- Я все понимаю, сын, - царица жестом заставила сына замолчать. В ее глазах застыла
стальная дымка. - И, сделай милость, припомни - я однажды сказала, что не покину
Спарты, что бы ни случилось. Судьбе было угодно, чтобы все произошло так, как
произошло, в большой игре произошла очередная смена позиций фигур, и вам, сыны мои,
нужно покинуть город. Разумеется, на время, чтобы иметь возможность сделать свои ходы
и изменить ситуацию. Но мы, женщины, так уж сложилось, в эти игры не играем.
Поэтому я остаюсь здесь, защищать, насколько это будет возможно, интересы дома
Агиадов и приглядывать за имуществом. Уберечь дворец от разграбления, наверное, не
удастся, но, я думаю, Эврипонтиды не посмеют разрушить его, если я буду продолжать в
нем жить.
- Но, мать, - вступил в разговор Леотихид, уже сменивший белые парадные доспехи на
панцирь из вареной кожи и темный шерстяной плащ, что более пристало беглецу, -
оставаясь здесь, ты передаешь себя в руки Пирра, этого демона, и он сможет
воздействовать на нас через тебя.
Агесилай закивал головой, давая понять, что именно это он и хотел сказать.
- Эврипонтиды, как бы плохи они ни были, - от крови Геракла, и не воюют с
женщинами, - скорбно улыбнулась Тимоклея. - Да и я была бы никчемной заложницей, -
даже тупоголовый отпрыск Павсания поймет, что я скорее умру, чем позволю
использовать себя в его целях. Так что будьте покойны, сыны мои - по большому счету
ничего мне не угрожает.
- Не угрожает? - возмутился Агесилай. - А оскорбление достоинства, наглость толпы,
публичное унижение?
Треугольное лицо царицы отвердело.
- Я готова пройти через это, - спокойно ответила она. - Обед, пресыщенный сладостью
власти и пряностями почестей, не помешает сдобрить щепотью страданий и унижения, -
для того хотя бы, чтобы почувствовать разницу. И тем слаще будет потом вино отмщения!
Да и вы ковать победу и сражаться за нее станете яростнее, если будете знать, что мать
ожидает вашего возвращения, окруженная недругами, - вот мотив не из последних. Одним
словом, сыны, не теряйте зря времени - я решила, и не передумаю.
Налетевший ветер завернул края пергамента, растрепал волосы Галиарта, улетел
дальше, зашумел в ветвях деревьев. Сын наварха и историк находились в укромном уголке
одичавшего парка за старым дворцом Эврипонтидов, от самого дворца долетали стук
молотков, визг пилы, грохот вываливаемых камней, звонкие голоса строителей и прочие
звуки не прекращающегося ни днем ни ночью ремонта. Пирр и его ближайшее окружение
уже заняли несколько наименее обветшавших покоев в правом крыле дворца, остальные
помещения спешно приводились в порядок.
- "После слово взял сам эфор Фебид и говорил о вызревшей среди верхушки спартанцев
измене. Глава эфоров объявил о иноземцами направляемом и готовившемся исподволь
насильственном присоединении Спарты к Ахейскому союзу. Имена виновных - и царя
Агесилая, и многих из первых людей государства - были названы открыто, и узнали
спартанцы, что вожди их запятнали себя не одним лишь заговором, удержание власти
целью имевшим.
Вслед эфору выступили известные стратеги Брасид и Никомах, верховный жрец
Полемократ и некоторые из геронтов. Все они поддержали обвинения против Агиадов.
Спартанцы кричали, чтобы им показали Пирра, - поелику разошелся слух, что наследник
Эврипонтидов погиб, - и не успокоились до тех пор, пока тот не взошел на трибуну.
Страстной и исполненной гнева была речь его, но не о гибели отца говорил Эврипонтид.
Слово его было о боли и позоре Спарты и всей Греции, сломленной, запуганной и
оскверненной надменными иноземцами. Не к мести Агиадам призывал царевич Пирр, но
к великой войне - священной и благородной, к войне за свободу, к войне за возвышение. И
лакедемоняне, почти позабывшие звук свободного и смелого слова, дивились и
ликовали..."
- Не думайте, о сограждане, что мы останемся одни в борьбе против могущественных
противников, - металлический голос Пирра перекрывал возбужденный гул толпы. Агора и
все подходы к ней - улицы, портики и лавки были заполнены народом, люди облепили
прилегающие стены, статуи и крыши. Галиарту еще не доводилось видеть в Спарте такого
столпотворения. - О, нет, клянусь священным Палладием! Силы Эллады велики, и за
время вынужденного мира выросли многочисленные поколения эллинов. Эллинов, не
желающих более быть слугами римлян и македонцев! Народ наш - как критский бык,
приученный есть сено и терпеть кнут погонщика. Но разозлите этого быка, дайте ему
попробовать крови, и он растерзает самого погонщика и свору его собак! - Пирр уже
кричал. - Мы, спартанцы, встанем первыми, сбросим ярмо, разозлим быка, разбудим
Грецию!
Толпа взорвалась оглушительным и страшным ревом. Тысячи воздетых над головами
рук сжались в крепкие кулаки, лица лакедемонян перекосились от страсти, глаза
сверкали, а глотки исторгали громогласные воинственные лозунги.
- Долой римлян!
- Смерть македонцам!
- Война! Война!
- Да здравствует Спарта!
- Да здравствует государь Пирр!!!
Галиарт и сам чувствовал, как от голоса царевича по его плечам и затылку горохом
барабанят мурашки восхищения, и безудержный восторг наполняет голову, и на глаза
наворачиваются слезы. Слезы радости сын наварха видел и на ресницах спартанцев,
стоявших в первых рядах - страстная речь молодого Эврипонтида свежим ветром
раздувала тлевшие в душе каждого угли самоуважения и патриотизма. Толпа бесновалась
и напирала на ораторскую трибуну. Два явившихся на собрание эфора, Фебид и
Полемократ, глядели на эту яростную стихию: Скиф - со злорадным торжеством, Фебид -
с плохо скрытой тревогой. "Помог разбудить дракона, и теперь сомневается - не допустил
ли ужасную ошибку, - усмехнувшись, догадался Галиарт. - Ваш мир ломается, господа
высокие магистраты. Поздно каяться, камешек уже покатился по склону горы, и горе
тому, кто стоит у ее подножья!" Его собственный отец, наварх Калликратид, стоял среди
сторонников Эврипонтидов, и с сыном поздоровался без прежней неприязни, и даже
предложил ему - великие силы, не накричал, не приказал, а именно предложил! -
вернуться в родной дом. Галиарт ответил неопределенно, сославшись на службу, но в
душе был очень польщен. Магия обаяния и речей Эврипонтида тронула не только старого
морского разбойника Калликратида - многие из вчерашних сторонников Агиадов сегодня
бурно поддерживали Пирра. Многие, но далеко не все - иные, подобно Фебиду, хмурились
и переглядывались исподлобья, другие взволнованно переговаривались, третьи нацепили
на лица бесстрастные маски. Среди последних был и полемарх Демонакт - единственный
из Агиадов, осмелившийся явиться на созванную Фебидом апеллу. Он явно чувствовал
себя не в своей тарелке, ловя бросаемые на него недружелюбные взгляды и замечая, что
стоящие рядом стараются отодвинуться подальше, дабы их не заподозрили в
дружественном к нему отношении. Вскрытый заговор ужаснул спартанцев и наполнил их
сердца ненавистью к Агиадам, единолично правившим Лакедемоном почти десятилетие.
Галиарту было немного жаль старого вояку, который, верно, немногое знал о деяниях
племянников, иначе поостерегся бы придти на собрание. Вместе с тем сын наварха
испытывал острую мстительную радость. Так вам, самоуверенные повелители города, так
вам, негодяи! Хлебните досыта унижения и горя - за Тисамена и Энета, за Корониду с
Софиллой, и за старого царя Павсания - за все черные дела ваши! Берегитесь теперь
лютого гнева врагов ваших и озлобленного народа гоплитов.
Лакедемонян, которые пробудились и жаждали возмездия. Из толпы послышались
громкие крики:
- Долой Агиадов!
- Смерть иноземцам!
- За Эврипонтидов, в мечи врагов Спарты!
- Идем ко дворцу Агесилая!
- На Персику! В Эврот ахеян, в огонь римлянина!
Над головами тут и там заблестели подъятые мечи. Впрочем, пришедших
вооруженными было немного. Дабы исправить эту ошибку, слуги и младшие сыновья,
повинуясь отцам семейств, бросились, пробивая себе дорогу в давке, прочь с площади -
домой, за оружием. Другие, более нетерпеливые, принялись крушить окружавшие агору
оружейные лавки и выламывать железные прутья из ограды Герусии.
Как будто кисть жестокого Бога мазнула по головам тысяч собравшихся спартанцев - в
какой-то неуловимый миг множество различных и относительно здравомыслящих людей
превратилось в одно огромное, неповоротливое, одержимое стихийной страстью
разрушения существо. Не слушая более маленького человечка, своими безрассудным
красноречием и яростью породившим его, чудовище обратило тысячи налитых злобой
глаз к угловатой громаде стоявшего неподалеку дворца иноземцев и неуклюже поползло к
этому логову врагов. Чудовище жаждало крови.
"Эврипонтида речью возбужденные, двинулись лакедемоняне к дворцу Персике, в коем
издревле официальные послы и иноземные гости Спарты останавливались. Велика была
ярость народа, и многочисленному посольству ахейскому, равно как послам римскому и
македонскому грозила участь злая. Однако Священная Мора, охранять иноземцев
приставленная, не дрогнула. Мужественным стратегом Деркеллидом ведомый, стал
отряд у ворот и у ограды, Персику окружавшей. Толпы вожди закричали, чтобы воины,
если они настоящие лакедемоняне, освободили проход, и допустили граждан Спарты
расправиться с врагами ее. Деркеллид из рода Аристона, Священной Моры предводитель,
отвечал так: "Коли хотите вы крови иноземцев, разбавьте ее кровью сограждан и своей.
Мы же, клятве своей верны, будем стоять". И лакедемоняне, видя среди защитников
Персики братьев и отцов своих, отступились.
Другая часть воспламененного люда направилась ко дворцу Агиадов, его цитаделью
предательства почитая. Здесь толпе, водительствуемой эфором Полемократом, а
также соратниками Пирра Эврипонтида Лихом, сыном Эолая, и Фениксом, сыном
Термолая, противостоял царский отряд Трехсот. Эврилеонт, Отряда славный
военачальник, номаргов повел самолично и оттеснил граждан, большинство коих были
неоружны, от ворот. Спартанцы требовали, чтобы царь Агесилай вышел к ним и
ответил на обвинения, но услышаны деспотом не были".
- Кого защищаешь ты, закосеневший в муштре солдафон, безумный слепец? Человек,
которому ты присягал - изолгавшийся и бессильный злодей, подлый выродок известного
своими преступлениями отца. Эти люди извратили сами основы государства
Лакедемонского, предали его иноземцам, привели город к чудовищному моральному
упадку!
Верховный жрец, поднятый на плечи окружавшими его людьми, вещал истово, как на
проповеди. Лицо Скифа раскраснелось от возбуждения, волосы растрепались, изо рта
летели брызги слюны. Номарги медленно наступали, и толпа, теснимая стеной вороненых
щитов и безукоризненным рядом копейных острий, подавалась - нехотя, упираясь и
злобно ворча. Вознесенный над головами эфор время от времени, теряя равновесие,
опирался рукой на державшие его крепкие плечи, но не прекращал ораторствовать,
вперившись слезящимся взглядом в мрачную конную фигуру гиппагрета Эврилеонта,
возвышавшуюся за передней линией Трехсот. Зычный голос жреца грохотал, наливаясь
исступлением:
- Грянул час Балаустиона, цветка крови! Разве не зришь ты, что дрогнули плотины,
открылись врата и воды стихии низринулись в одурманенную скрытым пороком и
ложным покоем долину? Разве не слышишь ты гласа богов, возвещающих о конце старого
века? Разве не тревожит твоего носа непереносимое зловоние - то гниют трупы врагов
Освободителя. Ты тоже желаешь быть пожран червями, Эврилеонт?
- Совсем спятил старый бормотун, клянусь богами, - пробормотал под нос, облизав
внезапно пересохшие губы, гиппагрет. Передернув плечами, чтобы прогнать мурашки,
пробежавшие по плечам сотней холодных лап, добавил, уже громко:
- Первая линия, двойной шаг! Эноматии четвертая и седьмая - на фланги, держать
строй. При сопротивлении - колоть без жалости. Чтобы через четверть часа и духу этих
бунтовщиков на площади не было!
Усилием воли гиппагрет заставил себя перестать воспринимать распевное волхование
Полемократа, но тут же его слуха достиг другой голос - молодой и исполненный угрозы.
Высокий молодой муж с костистым худым лицом, украшенным загнутым вниз носомклювом,
громко прокричал, потрясая кулаком:
- Мы уйдем ненадолго, Эврилеонт, и вернемся с оружием. Проклятым Агиадам не
удастся отсидеться за вашими спинами.
Толпа вторила тысячеголосым кровожадным рыком.
Старый воин сжал тяжелые челюсти и обеспокоено покачал головой - что происходит
в этом городе? Какие бесы вселились в законопослушных и дисциплинированных
спартанских граждан?
"Неудачи сии не укротили, а скорее усилили ярость граждан, и бросились они по
городу, нападая там, где не могли встретить крепкой обороны. Одним из первых был
убит эфор Гиперид. Наемные охранники его разбежались пред грозным ликом людской
стихии, подступившей к Красному дворцу. Ворота эврипонтидам открыли собственные
рабыни эфора, и они же, как утверждают многие, забили своего хозяина плетьми.
Красный Дворец подожжен был и сгорел дотла, и целые сутки доносился из-под
дымящихся руин крик пленников Гиперида, погребенных заживо в подземельях дворца".
Даже сквозь толстые стены особняка доносился гул разъяренной толпы и грохот
раскачиваемых сотней рук ворот.
- Скорее, мой дорожный плащ, из тех, что попроще, и шляпу, - бросил Гиперид, не
оборачиваясь, явившимся на зов управляющему и его сыну. Дрожащие пальцы эфора
шарили в шкатулке, перекладывая остатки камней в кожаный кошель. - Ты, Хилон, беги
на конюшню и приготовь лошадей.
Плечист
...Поділитися у соцмережах
