Жанр: Фантастика
Город, где умирают тени
...своей
чести. Помните: при Дворе есть группировки, которые только и ждут повода послать
наш город куда
подальше.
- Как ни странно, я и сам уже понял это, - сказал Голд. - У меня есть
глаза. Когда начнется
турнир?
- В любой момент. Ждем только сигнала Оберона и Титании. Вон там, наверху
слева королевская
ложа
Голд взглянул в указанном направлении и увидел двух правителей,
устроившихся с комфортом в
персональной ложе, в три раза больше той, где сидели они с Моррисоном. Ей и
полагалось быть
больше, дабы вместить два трона. Гирлянды незнакомых цветов увивали ложу,
украшенную
орнаментом с бриллиантами невероятной величины и удивительных оттенков.
Король поднял руку, и приглушенный гул голосов заполненных до отказа трибун
мгновенно стих.
Как только Оберон опустил руку, откуда ни возьмись на королевском стадионе
появился высокий эльф.
Он был наг, со спины его капала кровь - последствия свежей порки. Эльф преклонил
колени перед
Титанией, и королева вручила ему серебряный потир*[Потир (греч. poter) -
литургический сосуд для
освящения вина и принятия причастия - чаша на высокой ножке, часто из
драгоценных металлов или
поделочных камней.]. Он крепко прижал кубок у ключицы, и Титания, достав из
рукава нож, полоснула
эльфа по горлу. Из раны толчками обильно полилась золотистая кровь и стала
стекать в потир, все так
же уверенно удерживаемый руками эльфа. Титания подождала, пока кубок не
наполнился почти до
краев, и затем, окунув в кровь палец, провела линию поперек своей шеи. Оберон
вышел вперед, и
Титания провела кровавую черту и на шее короля. Стоя на коленях, обнаженный эльф
чуть
покачивался, но по-прежнему крепко держал потир. Оберон сделал резкий жест, и
коленопреклоненный
эльф испарился.
Голд повернулся к Моррисону:
- Превосходно. Может, объяснишь, что это за чертовщина? Эльф умрет?
- Вряд ли: они веками используют одного и того же эльфа на церемонии
открытия турнира. Он,
так сказать, "отбывает срок", только за что - по-моему, никто уже здесь не
помнит. Вот вам Фэйрия во
всей красе: традиция прежде всего.
Оберон еще раз стремительно взмахнул рукой. Стадион вздохнул и взорвался
ревом, будто
раскалившим пылающее небо еще яростней. Оберон и Титания вернулись на свои
троны, и турнир
начался.
Первыми показались акулы. То появляясь, то исчезая, зловеще-плавно паря на
открытом воздухе,
акулья стая лениво скользила поверх песка, как будто окруженная невидимым
океаном. Это были
здоровущие твари, некоторые футов тридцати, их расслабленные пасти были усеяны
жуткими
пильчатыми зубами. Тела акул были тускло-серыми с плавниками более темного
цвета. Блуждающими
тенями они кружили одна возле другой, патрулируя центр Арены, словно исследуя
масштабы только им
видимой клетки. Голду очень хотелось, чтобы прутья оказались достаточно
крепкими. В свое время ему
приходилось сталкиваться с акулами, но эти были крупнее и гадостнее, чем любой
из его прежних
врагов. На таком удалении они по идее должны были казаться мельче, но благодаря
какому-то
"встроенному" чудо-механизму Арены создавалась иллюзия, будто до хищников всего
лишь несколько
футов и достаточно протянуть руку, чтобы коснуться их. От одной этой мысли Голда
передернуло, и он
еще крепче прижал к себе сложенные на груди руки. Одна из акул медленно
перевернулась, и Голду
показалось, что она пристально посмотрела на него черным бесстрастным глазом.
Голда обдало
холодом первобытного страха. Ни мыслей, ни чувств не было в равнодушном
немигающем взгляде -
лишь вековой неутолимый голод.
С трибун полетели разрозненные приветственные возгласы, и Голд, вовремя
оторвав взгляд от
акул, увидел выходящих на Арену эльфов. Они были высоки и худы, их головы
удлиненными формами
черепов напоминали лошадиные, тела же были абсолютно лишены кожи, так что
мускулы и ажурное
переплетение вен влажно блестели в яростно-алой ночи. Эльфы вышли на Арену и
безмолвным хором
остановились невдалеке от кружащих акул. Поклонившись зрителям, бойцы
стремительно
трансформировались - тела приняли самые разнообразные формы и размеры,
растянувшись, разбухнув
или же ужавшись с безумной скоростью и эластичностью. Одни уменьшились до
размера детей, другие
вытянулись и раздулись, став ростом в двадцать футов: формы и габариты менялись
с поразительной
легкостью и головокружительной быстротой. Толпа одобрительно ревела. Акулы
бесстрастно
наблюдали и выжидали, когда жертвы подойдут ближе.
- А это что за черти? - спросил Голд. - Спригганы, - ответил Моррисон, не в
силах оторвать
взгляд от Арены. - Громилы. Они выполняют всю самую грязную работу, потому что
любят этим
заниматься. Достойный соперник для акул. А теперь молчите и наблюдайте. И
держите себя в руках.
Будет много крови.
Спригганы, будто по неслышному звонку, все как один дружно рванулись
вперед, и зрители на
трибунах, широко раскрыв глаза, притихли в ожидании. Акулы развернулись
навстречу эльфам, и две
стороны сошлись. Акулы злобно кидались, пытаясь цапнуть эльфов за выступающие
конечности, но
каждый раз буквально чуть-чуть не дотягивались до цели. Акулы вертелись и
бросались в атаку с
поразительной скоростью, но спригганы всякий раз оказывались быстрее и успевали
увернуться или
трансформироваться, в нужный момент увеличиваясь и уменьшаясь. Они плясали среди
акул с
пренебрежительной легкостью и хлестали тупорылые морды и белые животы широкими
клешневидными ладонями. Оружия у спригганов не было, но ладони их наносили
глубокие раны, и
кровь лилась на песок, наконец дождавшийся ее.
Акулы рассвирепели, обезумев от запаха крови и от неуязвимости жертв.
Неожиданно четыре
хищника кинулись на одного сприггана, окружив его и набрасываясь с беспощадной
точностью. Теперь
к акульей крови на песке добавилась кровь золотистая, и раненому эльфу
приходилось
трансформироваться резкими и частыми усилиями-рывками, словно в попытках
подобрать такую
форму или габариты, которые позволяли избежать ран.
Остальные спригганы яростно атаковали акул, пытаясь отбить у них раненого
эльфа. Хищники
невольно отступили, ослепленные болью и собственной кровью. Раны эльфа уже
затягивались, и спустя
секунды он присоединился к своим, пританцовывая вокруг чудовищ и дразня их.
Схватка, или скорее танец, вряд ли продолжалась более десяти минут, но
Голду показалось, что
прошла вечность. Немного потребовалось ему времени, чтобы понять: у акул было
шансов не больше,
чем у быков на испанской корриде. Лестер понял, что это своеобразный ритуал,
сформированный
традицией, и вопрос был не в том, погибнут ли акулы и когда это случится, а в
том, как это произойдет.
Эльфы убивали их медленно, в большом количестве, одну за другой, и, хотя толпа
аплодировала
мужеству спригганов, Голд видел во всем одну лишь жестокость. Даже акулы
заслуживали лучшей
участи. Он бы с радостью отвернулся, но не мог, зная, что эльфы расценят это как
слабость, а то и как
оскорбление, так что Лестер сидел и смотрел, чувствуя медленно поднимающийся со
дна души гнев.
Последняя умирающая акула затихла на песке вверх брюхом, роняя кровь из
десятка глубоких ран.
Спригганы разрывали туши убитых акул, выдирали из них куски мяса, с жадностью
поедали и
обращали лица к смеющейся и аплодирующей толпе. Моррисон вежливо присоединился,
а мгновением
позже - и Голд. Спригганы и акулы исчезли, и начался следующий бой.
Семь эльфов в тонких золотых доспехах бросили вызов в три раза большему
числу личей -
ходячих мертвецов. До Голда не сразу дошло, что настал черед комедии. Личи были
вооружены мечами
и топорами. Ранить мертвецов можно было несчетное число раз, но остановить их -
лишь обезглавив.
Без голов их тела будут бесцельно бродить по Арене до тех пор, пока им не
отрубят ноги, и тогда тела
упадут на песок, дергаясь и слепо тыча оружием. Смысл поединка заключался в том,
чтобы отхватить
от мертвого тела как можно больше, поначалу не обезглавливая его и стараясь
самому не получить
увечий. Личи не могли серьезно ранить бессмертных эльфов, но получить рану от
лича было позорно.
Сражение, если можно было его так назвать, казалось, затянется надолго. Голд не
был в восторге ни от
юмора, ни от ловкости и сноровки сражавшихся, но знал, что отворачиваться
нельзя. Наконец наступил
финал, и под оглушительные аплодисменты эльфы покинули Арену.
Затем вышли скелеты, связанные между собой медным проводом, живые и
вопящие, и существа
Пляшущего огня. Эльфы распутали и покрошили первых и помочились на вторых. Очень
постарались
оборотни. Их можно было ранить только серебряным оружием. Оборотни сражались с
бесподобной
свирепостью, но в конце концов и они полегли. Эльфы сожрали и их тела.
Голду вся затея стала казаться отвратительной и тошнотворной, однако в
глубине души какая-то
первобытная частичка его натуры с интересом реагировала на жестокость и кровь, и
он поймал себя на
том, что гадает: каково было бы столкнуться лоб в лоб с акулой, или личем, или
оборотнем - просто
так, любопытства ради. В свое время ему приходилось биться с монстрами, но лишь
по необходимости
и никогда из спортивного интереса. Убивал же он весьма редко, только во имя
спасения других людей,
и никогда убийство не доставляло ему радости. И ведь он не был таким неуязвимым,
как эльфы.
Турнир, конечно, впечатлял, но если разобраться, ни одна угроза, с которой
сталкивались эльфы на
Арене, не была для них серьезной. Примерно это он прошептал Моррисону на ухо, и
бард коротко
кивнул.
- Лестер, да это ж только для разогрева. Настоящие бои впереди. Но вы
правы, все это
инсценировки. Эльфы не любят проигрывать.
Рев тысяч глоток взметнулся над трибунами. Голд быстро огляделся, а затем с
раскрытым ртом
уставился на центр Арены. В жизни своей он не видал такой зверюги во плоти, но
знал, что это такое.
Образ ее на протяжении всей жизни периодически встречался в книгах и фильмах:
крупная высокая
фигура с клиновидной головой гордо шествовала по первобытному ландшафту юрского
периода -
безжалостный убийца, необоримый и не имеющий достойного противника.
Расположенные посередине
мощной грудной клетки две передние конечности выглядели абсурдно маленькими, но
вся сила зверя
заключалась в его жутких челюстях и громадной, полной зубов пасти. Массивные
задние лапы гулко
топали по залитому кровью песку, когда хищник кружил в центре Арены, хлеща
длинным тяжелым
хвостом. Казалось невероятным, как может такое огромное и неуклюжее с виду
создание двигаться
столь стремительно. Голд с благоговейным трепетом смотрел на Арену, и острый
озноб
бессознательного, атавистического страха сковывал его внутренности. Это был
дьявол древних,
дочеловеческих времен. Гигантский ящер, король тирании. Его величество
тираннозавр рекс.
Резкими движениями запрокидывая голову чуть назад, он ревел, бросая вызов
беснующейся толпе.
Зубы его торчали как ножи в ярко-розовой пасти, цветом напоминавшей обертку
дешевой конфеты.
Блестящая чешуя искрилась фиолетовым и зеленым, и запекшаяся кровь облепляла
морщинистые
передние лапы. Топчась в центре Арены, щелкая стальным капканом огромных
челюстей и воплем
бросая вызов, ящер каким-то чудом удерживался на расстоянии от первых рядов
зрителей. Он злился и
тряс клиновидной головой, крохотные глазки выискивали лазейку в невидимой
ловушке, в которую он
попал. Затем, внезапно почуяв что-то, он медленно повернул громадную голову и
уставился прямо на
Оберона и Титанию. Зверь пошел к ним, широченный рот сложился в безрадостную
ухмылку, и... не
произошло ничего, что могло бы его остановить. Ящер постепенно разгонялся, и
Оберон с Титанией
были на ногах в ту же секунду, как только поняли, что путы волшебной опеки
больше не защищают их.
На рядах, расположенных ниже королевской ложи, возникла потасовка: сидевшие там
эльфы ринулись
к выходу, давя друг друга. Титания вытащила меч. Оберон взмахнул рукой в
магическом жесте - и
опять ничего не произошло. Тогда он тоже достал меч, и оба правителя встали
плечом к плечу,
поджидая тираннозавра. Зверь остановился перед королевской ложей и поводил
головой туда-сюда,
рассматривая короля и королеву сначала одним глазом, потом другим, словно гадая,
как бы поудобнее
проглотить их.
- Насколько они сейчас в опасности? - спросил Моррисона Голд. - Я в том
смысле, что их
ведь так просто не убить, да?
- В техническом отношении - да, - ответил Моррисон. - Но, будучи
разорванным надвое,
проглоченным и переваренным, даже эльф не оправится.
- А почему бы его не телепортировать туда, откуда он взялся?
- Кажется, они уже попытались, но не получилось. Что-то здесь сегодня не
то...
- Понятно. А почему тогда они не телепортируются сами?
- Не могут. Это будет признаком трусости, пятном на их чести.
- Пятно сейчас от них самих останется, если они срочно не предпримут чтонибудь.
Почему им
никто не поможет?
- Потому, - терпеливо отвечал Моррисон. - Опека отказала не случайно, ее
отключили
умышленно. Это покушение. Какая-то фракция при Дворе Унсили решила показать, что
правители
стоят у нее на пути. То ли потому, что они слишком мягкие, то ли потому, что
недостаточно жесткие.
Оберон и Титания должны победить зверя и доказать самим себе, что достойны
править страной. Никто
им не будет помогать - из страха подозрения в пособничестве проигравшей стороне.
И судя по всему,
король с королевой собираются прикончить зверя, не прибегая к помощи волшебства.
А волшебство
Оберона убийцы, похоже, блокируют своим собственным, иначе бы сейчас лужа
осталась от ящера.
Нет, они будут биться взаправду или погибнут.
- А одолеют? Без волшебства-то? - спросил Голд, скептически глядя на живую
гору из
покрытых чешуей мускулов.
- Не знаю. Деньги на них я ставить бы не стал. Как правило, вооруженные до
зубов волшебным
оружием и приспособлениями, эльфы шинкуют таких зверушек дюжинами, но даже в
этом случае когото
из них да ранят. Оберону и Титании сейчас крайне необходим защитник,
настоящий боец, но таких
безумцев здесь не сыщешь. Лестер, они наверняка погибнут. Они мои друзья, но я
ни черта не в силах
сделать, чтоб спасти их!
- Вот дьявол! - воскликнул Лестер Голд, Человек Действия, Тайный Мститель.
- Да будь я
проклят, если допущу такое!
- Вы что, серьезно? - Моррисон беспомощно взглянул на Лестера, уже
карабкавшегося на
поребрик ложи. - Быстро спускайтесь! Мы ведь не о мягкой игрушке говорим, а о
кровожадном
тираннозавре рексе! Человек для него - легкая закуска, на один зубок, проглотит
и не заметит. У него
мозг размером с ваш кулак, зато башка - с вашу машину, а сердце защищают акры
шкуры и мускулов.
Вы можете пальнуть ему в голову из "магнума" сорок пятого калибра, а он и не
заметит. Слезайте
оттуда, Лестер, пожалуйста! Вас я тоже не хочу терять.
- Не волнуйся, - ответил Голд. - Зверь, конечно, большой, зато я - хитрый.
Он выбрался из своей ложи и быстро побежал вдоль опустевших рядов к
королевской ложе:
семидесятилетний, с седой шевелюрой и телом зрелого мужчины, с большим сердцем и
самым большим
в мире "магнумом", готовый умереть в схватке за двух совершенно не знакомых ему
существ потому
лишь, что это было правильно. Потому что он был героем.
- А вдруг получится... - прошептал Моррисон.
Голд бежал вдоль рядов кресел, крича во всю глотку, чтобы привлечь внимание
тираннозавра.
Тот, однако, игнорировал его и все ниже опускал морду к королевской ложе. Оберон
и Титания
взмахнули мечами - и те довольно глубоко, до кости, пробили челюсть ящера,
однако не было похоже,
что он почувствовал боль. Злость и, возможно, что-то еще подстегивало зверя.
Резко остановившись
близ королевской ложи, Голд был вынужден перевести дух. Он ведь был уже не так
молод. Он
выпрямился, отбросив слабость силой воли, и направил пистолет в голову
тираннозавра. Лестер был
настолько близко от места схватки, что слышал тяжелое дыхание эльфов,
взмахивающих мечами, и
глухое звяканье мечей, пробивающих чешую и терзающих плоть зверя. От ящера несло
жуткой вонью
- гниющего мяса и чего-то еще. Отбросив все это, дабы не отвлекаться, Голд
аккуратно прицелился и
дважды выстрелил страшилищу в голову.
Покрытая чешуей плоть взорвалась, когда пули крупного калибра ударились в
толстый череп и
срикошетили. Зверь оглушительно взревел, скорее от ярости, чем от боли, и
повернул вбок голову в
поисках нового врага. Дыхание его было просто невероятно зловонным. Голд
задержал дыхание, упер
локоть в бортик ложи и выстрелил тираннозавру в лапу. Один из клешневидных
пальцев снесло
напрочь. На песок хлынула кровь. Чуть помедлив, словно не веря случившемуся,
ящер раскрыл пасть и
испустил рев бешенства. А Голд, успев убрать пистолет, уже держал в руке гранату
- ту самую, что
прихватил из дому на всякий случай. Выдернув чеку, он швырнул гранату в
распахнутую прямо перед
ним пасть и присел за поребрик королевской ложи, крича королю и королеве, чтобы
те тоже залегли.
Пасть жадно захлопнулась, автоматически среагировав на попавший туда предмет, и
голова чуть
убралась назад.
Голд снова схватился за пистолет - на всякий случай. А вслед за этим
раздался взрыв - башка
ящера разлетелась фонтаном крови, костей и мозгов. Довольно долго до
тираннозавра доходило,
насколько серьезно он ранен, а затем огромное тело качнулось вбок и тяжело
завалилось на влажный от
крови песок. Задние лапы продолжали дергаться, и тело била судорога, но ящер был
уже мертв - во
всех отношениях.
Голд медленно выпрямился и взглянул на распростертую внизу тушу.
Восемьдесят футов от
головы до хвоста. Самая крупная дичь в его жизни. Сделать бы из него чучело и
водрузить на
подставку, да вот только где его держать? Уловив движение рядом, Голд быстро
оглянулся и увидел
Оберона и Титанию, опустивших мечи в ножны и склонивших головы в знак уважения к
победителю.
Со всех трибун неслось оглушительное тысячеголосое: "Слава герою!"
- Рад служить вашим величествам, - скромно улыбнулся Голд. - Мне не
привыкать, такого
рода делами приходилось заниматься еще когда я был много моложе. Разумеется,
тогда я был всего
лишь литературным героем.
6
ВОСПОМИНАНИЯ
На окраине Шэдоуз-Фолла, на почтительном расстоянии друг от друга, стояли
два дома. Один был
брошен и пуст, в другом жили, и оба хранили память о прошлом, которое забывать
не следует. Дом,
стоявший от брошенного правее, был небольшим и скромным, малость запущенным, но
не настолько,
чтобы нельзя было его подновить, приложив немудреные усилия. Хотя город и
располагался
поблизости, сюда оттуда не приходил никто, чтобы приглянуть за домом и что-то
подправить. Время от
времени в окнах первого этажа поочередно показывались три женщины и молодая
девушка, но известно
было, что жила там только женщина по имени Полли Казинс и, когда она была еще
маленькой, с ней
произошло что-то страшное. Что именно - она не могла припомнить, зато помнил
дом. Полли жила на
первом этаже и бродила из комнаты в комнату, выглядывая из окон, иногда
пробуждала память, иногда
пыталась спрятаться от нее. Была в доме комната без окна - там что-то обитало,
дыша размеренно,
монотонно и шумно.
Сейчас Полли стояла в Весенней комнате, глядя в окно на чуть проклюнувшиеся
листочки дуба,
что рос напротив. Воздух был прозрачен и ясен и полон надежд на будущее. Полли,
которой от роду
было восемь лет, приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Она
была миловидна, с
открытым симпатичным лицом и длинными светлыми волосами, аккуратно расчесанными
и
заплетенными в две длинные косички. На Полли было ее лучшее платье, ее самое
любимое платье.
Девочке исполнилось всего восемь лет, когда что-то страшное пришло в ее жизнь.
Она смотрела в окно,
но дорога из города по-прежнему оставалась пустой, как бы долго она ни ждала.
В доме Полли жила одна (на самом деле это было не так). Вид из Весенней
комнаты, поначалу
такой многообещающий, некоторое время спустя становился утомительно скучным,
ведь у девочки
восьми лет порог скуки довольно низкий. Который раз пришла ей в голову мысль
открыть окно и
выбраться на весенний воздух. Но ни разу она не осмелилась это сделать. Что-то
было в доме такое, что
удерживало ее от этого. Восьмилетняя Полли Казинс вздохнула и пнула стену
модной, но очень
удобной туфелькой. Затем повернулась к Весне спиной и вышла из комнаты.
Миновав дверь, девочка с головокружительной скоростью выросла в размерах.
Оперевшись рукой
о стену коридора, чтобы сохранить равновесие, она нашла что-то вроде утешения в
ее ровной,
неизменной структуре. Перемена была скоротечна, но стремительный ток крови по
обновленному телу
слегка опьянил ее, и она глубоко вздохнула. Сейчас Полли было вновь
восемнадцать, и вновь она жила
с матерью в их старом доме. Что-то было в этом доме еще, но в ту пору Полли не
знала что. Она была
высокой, пяти футов десяти дюймов, и гордилась своим ростом; длинные светлые
волосы мягко
обрамляли славное простое лицо. Привлекательной она не была и уже никогда не
будет, но девушку
вполне можно было назвать симпатичной, если бы не глаза: белесые, цвета
вылинявшего индиго,
необычайно холодные и всегда настороженные. Глаза человека, много думающего, но
мало говорящего.
Пройдя по коридору, Полли открыла другую дверь и вошла в Летнюю комнату.
Ослепительное солнце кипело в небе настолько синем, что на солнце было
невозможно смотреть.
Солнечный свет падал и растекался по лужайке, будто растопленный мед, и птицы в
небесном
великолепии парили так высоко, что казались чуть заметными точками. Полли
заглянула в мир Лета -
это было единственным, о чем она когда-либо мечтала, но дом (или нечто в доме)
не пускал ее в этот
мир. Она отвернулась от окна. Долго смотреть на Лето было невмоготу: это
возвращало к жизни
воспоминания о времени, олицетворявшем для нее понятие счастья. О том времени,
когда она
возвратилась в дом, не зная, что там ее ждет. Повернувшись к Лету спиной,
девушка покинула комнату.
Уже в коридоре Полли слегка ссутулилась, потому как в одно мгновение
миновали четыре года, и
ей исполнилось двадцать два. В глазах пустота и смятение, волосы коротко
острижены - их остригли в
больнице, куда она попала из-за приступа. Ей было плевать. Плевать на все,
только бы не покидать
дома. Она жила в нем одна после смерти матери, и расстаться с ним не было сил.
Когда Полли сказали,
что она наконец здорова, первое, что она сделала, - вернулась в дом, потому что
больше идти было
некуда. Это был ее дом. Полли расправила плечи и, войдя в комнату напротив,
выглянула из окна в
Осень.
Золотые и бронзовые листочки все еще дрожали на дубе, но большинство
листьев он уже
растерял, и голые ветви дерева напоминали костлявые руки. Осень Полли любила
больше всего. Осень
приносила успокоение и была не так требовательна. Когда к Полли приходило
желание, чтобы мир
оставил ее в покое, именно вот таким - осенним - он ей и представлялся. В то же
время
мимолетность и изменчивость Осени подарили Полли откровение о том, что мир может
меняться, не
принуждая быть неизменной и сильной ее саму. Полли посмотрела на Осень и с
неохотой от нее
отвернулась. Она старалась навещать Осень недолго, боясь, что угаснет ощущение
новизны, а вместе с
новизною и утешение. Полли вышла из комнаты в коридор, и тридцатилетие пало на
ее плечи, вернув
ей истинный возраст. Оставалось последнее окно.
Чуть пройдя по коридору назад, Полли вошла в пустую - как и все предыдущие
- комнату и
выглянула через окно в Зиму. Морозно, ветрено, небо темное, грозное. Изморозь
забелила лужайку и
выискрила дорожку к дому. Зимний вид из окна она любила меньше всего, потому что
это было сейчас,
в настоящем, и мир жил своей жизнью без ее участия, без заботы о ее нуждах. Зима
сменялась Весной,
Весна - Летом, Лето - Осенью, и все повторялось бесконечно... Полли могла бы
спуститься и выйти
из дому в Зиму в любое время, когда ей захочется. Но покупки она заказывала по
телефону и
оплачивала их по почте, так что никогда не переступала порог.
Полли Казинс, тридцати пяти лет от роду, выглядела на десять лет старше.
Болезненно худая, она
несла на себе бремя слишком тяжелое - сбросить его недоставало сил. Совсем не
такой мечтала стать
восьмилетняя девочка.
Неожиданно краем глаза Полли уловила движение и с легким удивлением увидела
мужчину,
направлявшегося по улице к ее дому. Сначала она решила, что он заблудился.
Просто так сюда никто не
забредал. Смотреть здесь, кроме как на два дома, было не на что, и все, кто об
этом знал, старались
понапрасну не беспокоить их обитателей. Однако человек продолжал шагать, не
проявляя ни спешки,
ни беспокойства. Внешне он казался довольно приятным, даже симпатичным, несмотря
на то что был
хмур и задумчив. Остановившись у пустого дома напротив, он долго его
разглядывал. Это был дом
Хартов.
Полли почувствовала быстрый укол сожаления - почему он пришел не к ней?
Затем чуть
сдвинула брови, потому что лицо мужчины показалось ей смутно знакомым. Она
хмурилась, глядя ему
в спину и пытаясь ухватиться за слабый стебелек мысли, но та ускользнула, как
ускользало
большинство ее мыслей. Полли не расстроилась. Если мысль была важной - она
вернется.
Неожиданно человек сделал шаг вперед, поднялся по ступеням крыльца и отпер
входную дверь.
Полли моргнула в изумлении. Насколько она знала, вот уже двадцать пять лет никто
не входил в дом
Хартов. Любопытство манило ее, как незнакомый друг, и она повернулась, вышла из
Зимней комнаты и
направилась по коридору к лестнице, не позволяя себе при этом спешить. Ей надо
было миновать
последнюю комнату - ту, где отсутствовало окно и дверь которой была надежно
заперта, - и Полли
миновала ее с высоко поднятой головой. Она слышала, как за дверью что-то сипло и
размеренно дышит,
но в комнату заглядывать не стала. Ничего там не было. Ничегошеньки. Спускаясь
по лестнице, Полли
продолжала слышать тяжелое дыхание.
Вид из окон первого этажа был один и тот же, и за окнами - одно время года.
Эти окна смотрели
на мир именно такой, каким он был на самом деле. Полли жила на первом этаже,
переделав одну
комнату в спальню. Наверху она старалась проводить как можно меньше времени. Там
жило слишком
много воспоминаний. Но ино
...Закладка в соц.сетях
