Жанр: Фантастика
Таня гроттер 11. Таня гроттер и перстень с жемчужиной
...влены без заработка.
Высоченный Генка Бульонов держался рядом с круглой Пипой. Вторые дядя Герман и
тетя Нинель, если разобраться. "Природа не очень ценит разнообразие, если заставляет детей
так буквально следовать по стопам родителей", - подумала Таня, когда на глаза ей попалась
эта парочка.
Дуся Пупсикова приветствовала Таню оживленно и радостно. Однако оживление ее, по
ощущению Тани, было преувеличенным. Пупсикова явно чувствовали себя неуютно в толпе.
Зато Ритка Шито-Крыто вообще не замечала толпы. С наушниками, в которых гремела музыка,
с блокнотом, в который она по ходу дела записывала что-то, Ритка существовала автономно и
абсолютно сама по себе. Должно быть, даже в переполненном вагоне она сохранила бы твердые
контуры своего "я".
- Всё-таки чувство собственного достоинства - великая вещь! Ни гонор, ни надутые
щеки, ни напускная важность - именно собственное достоинство! - кивнув на Ритку, шепнул
Ванька.
- Ты уверен, что это собственное достоинство? Может, самодостаточность? - спросила
Таня.
Она сама, признаться, нередко задумывалась, в чем секрет Ритки.
- По-моему, это одно и то же. Тебе безразлично, какое впечатление ты производишь на
других. Но безразлично потому, что ты уважаешь себя. Если бы ты просто махнул на себя
рукой, тут было бы другое, - заметил Ванька.
Порой Таня поражалась меткости его суждений. "Нет, все-таки Ванька умнее Глеба.
Бейбарсов - это форма, голая совершенная форма. Отточенный клинок. Но что внутри у
клинка? Такая же сталь", - подумала Таня.
Внезапно она спохватилась, что сравнивает их, чего делать ни в коем случае нельзя. Путь
это опасный и заведомо тупиковый. Заранее понятно, что каждый чем-то превосходит другого и
в чем-то уступает. Даже думать об этом вредно. Неизвестно до чего додумаешься.
В порядке компенсации Таня немного подумала о Пуппере. Какой он все-таки
замечательный, хороший человек! Пишет ей письма, посылает цветы.
"Надо любить и принимать человека таким, какой он есть, во всем его трогательном
несовершенстве. Должно быть, в этом и есть секрет счастья", - подумала Таня.
От этих мыслей ее отвлекло появление Склеповой, которая шла, разумеется с Гу... Вот
она - опасность слишком трафаретных мыслей и слишком очевидных связей! Склепова шла с
Зербаганом. За ними с видом жертвы криминальной трепанации черепа тащился карлик Бобес с
пупырчатым носом. На его кислом лице было написано, что жизнь не удалась.
Зато Гробыня отрывалась по полной. Весьма приблизительно представляя себе, кто такой
Зербаган (о нем она слышала только, что это какая-то шишка), Склеппи жизнерадостно
заклевывала его вопросами.
- Вам случалось бывать на Лысой горе?
Зербаган настороженно уставился на нее, а карлик тот вообще остановился и от ужаса
втянул бугристую голову в плечи. Маг оглянулся на него. Карлик закивал.
- Случалось, - осторожно ответил Зербаган.
- Часто?
- По роду службы: да.
- Службы? - мило удивилась Гробыня. - А я думала: служат собачки, а мужчины
работают.
От такой наглости Зербаган передернулся. За его спиной кто-то хихикнул. Маг быстро
оглянулся на карлика, который ковырял пол загнутым носком ботинка, словно давил жука.
Встречаться взглядом с хозяином он избегал. Зербаган сжал посох.
- Девушка! У вас что, дел нет? - спросил он с раздражением.
- Да какие у нас дела? Мама родила и на том спасибо! - отвечала Гробыня и,
улыбнувшись Зербагану, отошла от него.
Быстро разобравшись цепким взглядом, кто уже прибыл, Склепова стала подходить ко
всем по очереди. Одному она желала "Приятного супа!", другому - "Доброго матраса!",
третьему - "Чудесных аппетитов!", четвертому "Чтоб трусы не жали!"
Бейбарсову она долго трясла руку и словно по ошибке назвала его Горизябликовым.
Стоявшую рядом с ним Лизон Гробыня демонстративно не заметила. Той это не понравилось.
- Да, кстати... на случай, если ты не слышала! Сегодня Глеб сделал мне предложение! -
громко похвасталась она.
- Предложение? Мозгов и желудка? - наивно спросила Гробыня.
- Нет, руки и сердца!
- А остальные органы кому? Ишь ты какой хитрый! - удивилась Склепова и кокетливо
погрозила Бейбарсову пальцем.
- Почему хитрый? - не поняла Лизон.
- Как почему? У мужчины разве рука и сердце - главные органы? Я-то, дура, думала,
что мозги и желудок. Мой Гуня, пока не сожрет что-нибудь, вечно мне мозги полощет.
Лизон пошла красными, свекольного оттенка пятнами.
- Ну знаешь Склепова! Для тебя нет ничего святого... Тебе бы все опошлить... -
задохнулась она.
- Погоди! Ты как сказала: опОшлить или опошлИть? - заинтересовалась Склепова. В
ней пробудилась телевизионная страсть к правильным ударениям.
- Отстань, а? Я к тебе как к подруге обратилась, про предложение рассказала, а ты...
ты... - жалобно сказала Зализина. Губы у нее запрыгали.
Склеповой стало жаль ее.
- Да ладно тебе, Лизон, не дуйся! Кто же от нашего женского брата слова слушает? От
нашенского женского брата слушают подтекст.
- Подтекст? - спросила Зализина подозрительно.
- Ну да. Это ж я тебе завидую! А я вот, видно, от Гуни никогда не дождусь
предложения... Так и скончаюсь незамужем с девятью детьми на руках, - сказала Гробыня.
- Ты что, хочешь замуж? - не поверила своим ушам Зализина.
- Разумеется, Лизон. Все девушки хотят замуж. И тем больше хотят, чем реже в этом
сознаются. Это игра с фиксированным началом и без фиксированного конца.
Гробыня заметила, что Бейбарсов почти ее не слушает. Взгляд его нет-нет, а перемещался
чуть правее ее плеча. Обернувшись, Склепова заметила там Таню, а чуть в стороне -
Зербагана. Кто же из них интересовал Глеба? Склепова подумала, что уж точно не Зербаган.
На ревущем пылесосе в Зал Двух Стихий влетел играющий комментатор, каким-то
образом сумевший обойти запреты на полеты внутри Тибидохса.
- Преподов пока нет? Поклепа нет? Ну и класс! - крикнул он, не замечая Зербагана.
Ревизор подал знак Бобесу, и тот быстро отметил этот вопиющий факт в отчете. Затем маг
несильно стукнул посохом по мозаичным плитам. В тот же миг в пылесосе Ягуна что-то
взорвалось, и играющий комментатор оказался на полу.
- Ну вот я до вас и снизошел! Спустился, так сказать, к народу! - сказал Ягун, обнимая
шланг своей машины.
Сам пылесос откатился невесть куда, и теперь уныло подпрыгивал на полу, точно
икающая черепаха.
- ... и не понимаю, почему народ меня не поднимает! - созерцая потолок, продолжал
Ягун.
Таня подошла к Ягуну и нетерпеливо дернула его за рукав.
- Опа! Чем поднимать так невежливо - лучше я сам встану! - сказал играющий
комментатор и, качнувшись назад и сразу вперед, ловко поднялся, не коснувшись пола руками.
- Зербаган здесь! - шепнул ему Ванька.
- Знаю! Думаешь, я не догадался, кто помог мне слезть с пылесоса?.. Тпру! Не смотри на
него! - предупредил Ягун.
- Почему? - не понял Ванька.
- У тебя все на лице написано. С таким лицом, как у тебя, в разведчики не берут.
Вообрази: ты шпион, тебя послали стащить важные документы, а ты засыпался еще на вокзале,
принявшись плевать в портрет Гитлера. Учитесь властвовать собой, вьюноша!
- Я ты умеешь собой владеть? Ты выбалтываешь триста слов в минуту! - возмутился
Ванька.
- Родной, я болтаю, но не пробалтываюсь! Когда-нибудь ты поймешь разницу! -
назидательно сказал внук Ягге.
- Ягун, ты не забыл, что должен делать? - напомнила Таня.
Ягун моргнул, выбирая этот немой способ, чтобы сказать ей "да" и раздвинул рубашку,
показывая Тане зудильник, висевший на цепи у него на шее. Они стояли шагах в пяти от
Зербагана, скрытые от него широкой спиной Гуни.
- Всё? Готов? - нетерпеливо спросила Таня.
- Не совсем. Дай мне стакан! - глядя в сторону, сказал Ягун.
- Зачем?
- На спрос! А кто спросит - тому в нос!
Таня огляделась. Два молодца из ларца одинаковых с лица, румяные, дюжие, в красных
рубахах, разносили напитки. Подозвав одного, она взяла с подноса сок себе и Ягуну.
Сделав вид, что пьет, Ягун быстро сунул в сок палец с перстнем и, включая зудильник,
выпустил искру. Это был лучший способ не привлечь внимание Зербагана вспышкой светлой
магии. Зербаган, за которым Таня следила краем глаза, ничего не заметил, зато карлик Бобес
озабоченно завозился. Хотя он - Таня была в этом уверена - не мог видеть искры.
- Теперь я готов!.. - сказал он и с широкой улыбкой вручил ненужный стакан Демьяну
Горьянову. - Пей сок, Демьян, и не булькай! Ведь что говорят врачи? Три пачки витаминов
убивают лошадь!
Удивленный Горьянов взял стакан.
- Это ты и мне? - спросил он недоверчиво.
- Конечно, Демьяша! Знаешь, наш социальный девиз? Все лучшее детям, все худшее -
взрослым!
Горьянов подозрительно понюхал сок и, подозревая подвох, принялся разглядывать его на
свет.
- И ты туда не плевал? - спросил он.
- Ты меня оскорбляешь! Разрази менягромус , если я туда плюнул хоть раз! - обиделся
Ягун и отошел от Горьянова, жалея, что связался с этим занудой.
Разговор с Горьяновым оказался полезен Ягуну. Увидев кислое лицо Демьяна, с которым
любому темному магу заранее было все ясно, карлик перестал смотреть в их сторону, и Ягун
получил возможность спокойно снимать.
Убедившись, что Ягун снимает, Таня толкнула Ваньку локтем.
- Ну же! Давай!
- Уже? - спросил Ванька без большого энтузиазма.
- УЖЕ!
Ванька вздохнул. Заметно было, что он не в восторге от того, что ему предстоит сделать.
Но все же он открыл сумку и выпустил Тангро. Упругим резиновым мячом дракончик метнулся
к одной стене, к другой, переполошив жар-птиц. Сияющие птицы взлетели как перепуганные
куры, осыпав выпускников Тибидохса пылающими перьями. Тангро остался чрезвычайно
доволен. Мгновенно изменив свои планы, он принялся гоняться за жар-птицами. Те спасались
от него, забиваясь под ноги атлантам.
Распугав жар-птиц, пелопонесский малый описал круг над головами у выпускников. Этот
произвело фурор. Кто-то присвистнул, кто-то крикнул. Рита Шито-Крыто улыбнулась с такой
таинственностью, что Монна Лиза в сравнении с ней показалась бы хихикающей дурочкой.
Гуня Гломов прогудел одобрительное "гы!" Семь-Пень-Дыр прищурился, не выказав, к слову
сказать, особенного удивления.
Демьян Горьянов выронил стакан и присев, закрыл голову руками, когда Тангро - из
чистого озорства! - дохнул у него над головой огнем. Для бывшего драконболиста, особенно
для драконболиста-камикадзе, по терминологии Ягуна, это был малодушный поступок.
Однако Ягун смотрел не на Горьянова. Демьян интересовал его сейчас не больше, чем
цвет плитки в общественном туалете. Он снимал лицо Зербагана, который, с того момента, как
появился Тангро, не отрывал от него взгляда. Его обрюзгшее лицо дрожало как желе.
Сросшиеся пальцы с плавательными перепонками вцепились в посох. Он даже начал поднимать
его, но опомнился и лишь пристально смотрел на дракончика немигающими глазами.
Его веки и брови все еще сохраняли следы драконьего пламени. Таня подумала, что если
бы не тартарианская закалка кожи, Зербаган обгорел бы до самого черепа.
Карлик-секретарь отнесся к появлению пелопонесского малого поначалу так же
беспокойно, как его хозяин. Он нетерпеливо подпрыгнул и облизал тонкие губы синеватым
языком. Затем, спохватившись, ссутулился, словно у него был горб, и внешне потерял к
дракону интерес. Таня заметила, что Бобес искоса, с пристальным вниманием наблюдает за
хозяином. "Опасается, что Зербаган себя выдаст", - заключила Таня.
Однако ревизор уже взял себя в руки. Ясно было, что здесь, в Зале Двух Стихий, он
ничего не предпримет.
- Не получилось! Зови Тангро! - шепнула Таня Ваньке.
Негромко свистнув, Ванька показал дракону сушеную лапку ящерицы. Увидев лакомство,
пелопонесский малый рванулся к нему, однако прежде, чем он схватил лапку, Ванька бросил ее
в сумку. Дальше было уже дело техники: подождать, пока Тангро окажется внутри и дернуть за
огнеупорный шнурок.
Ягун был разочарован. Ничего сенсационного снять не удалось. Играющий комментатор
почти перестал снимать, когда Зербаган быстро поднес к губам перстень и поцеловал место, где
должен был находиться камень.
- Отшень романтишно! - подражая прежнему профессору Клоппу, пробормотал Ягун.
Он застегнул рубашку и спрятал зудильник. Чутье подсказывало ему, что больше он не
понадобится.
Вскоре после того, как Ванька спрятал Тангро в сумку, в Зале Двух Стихий появился
Поклеп. Кругленький, вездесущий, сердитый, он начал с того, что без всякого повода смел с
пути Жорочку Жикина, не успевшего посторониться. Жора отлетел на метр и остановился
лишь, налетев на широкую грудь Гуни Гломова.
- Ты это видел? - едва отдышавшись, спросил Жора.
Гуня уважительно цыкнул зубом.
- Бодрый старичок! И ведь он даже пальцем тебя не тронул! Просто взглядом
оттолкнул, - сказал он.
Приблизившись к Зербагану, Поклеп замер по стойке "смирно", вытянув руки, как бравый
ефрейтор. Выпученные глазки подобострастно поедали начальство.
- И часто вы позволяете ученикам такие вещи? Время, насколько я понимаю, не
детское! - спросил Зербаган, кивая в сторону, где, никого не замечая, корабельной сиреной
визжала восторженная Дуся Пупсикова.
- Никак нет. Не позволяем. У вас все строго-с! - доложил Поклеп.
Опаленные брови Зербагана поползли на лоб.
- ?!
- А это не ученики-с. Это наши выпускники-с. Они, изволите видеть, пошумят и
улетят-с, - доложил Поклеп.
"Не выдал!" - благодарно подумала Таня. Нет, все-таки Поклеп был не совсем
пропащий.
Зербаган поморщился.
- От вас пахнет рыбой, уважаемый! Вы что, любите на ужин рыбу? - спросил он.
Поклеп с шумом сглотнул.
- Никак нет-с!
- Не на ужин, - пискляво наябедничал карлик и захихикал так, словно кто-то душил
подушкой кота.
Это был фактически первый случай, когда Ягун услышал его голос. Демьян Горьянов, у
которого была привычка смеяться в самых неподходящих случаях, попытался заржать, но Гуня
Гломов по сигналу Гробыни закупорил Демьяну рот бутербродом с колбасой.
- Чего лыбишься? Тридцать два-норма? Не надо мне зубы показывать, я не
стоматолог, - сказал ему Гуня.
Горьянов замычал, отплевывая колбасу.
Искоса поглядывая на сумку на плече Валялкина, Зербаган быстро шел к выходу. Таня
слышала, как на ходу он сердито говорит Поклепу:
- Имейте в виду, все попадет в отчет...
Завуч Тибидохса верноподданически таращил глаза, однако заметно было, что он имеет в
виду и заявление, и самого Зербагана.
Ягун и Бейбарсов обменялись многозначительными взглядами. Глеб решительно оставил
Зализину и, небрежно помахивая тросточкой, последовал за ревизором, держась на
внушительном расстоянии. По его тонким губам бродила снисходительная улыбка. На
Зербагана и карлика он если и поглядывал, то вскользь.
"Ничего себе! Следит, но так, будто делает Зербагану одолжение", - думал Ягун.
Таня же думала: "Все-таки хорошо, что Бейбарсов с нами. С ним надежно", - и
испытывала легкое радостное смущение от этой мысли.
К ним подошел Ванька.
- Вы заметили, как Зербаган смотрел на мою сумку? Спорю, ночью он нападет на
Тангро, - сказал он.
- Точно, мамочка моя бабуся! Разве мы не этого хотели? Я доволен, как папуас,
добравшийся до бочки со сливочным маслом! - подтвердил Ягун, потирая ладони.
Играющий комментатор не преувеличивал. Он действительно сиял как новенький пятак.
Тане захотелось пригасить газовую конфорку его радости.
- Наши искры ничего ему не сделали! Ягун, ты хорошо представляешь, что такое маг
пятого уровня? - сказала она.
- Не представляю. Я мороженым отмороженный, - наивно заявил Ягун.
- ЯГУН! Ты когда-нибудь сможешь быть серьезным?
- Фу ты, ну ты! Перестань говорить, как Лоткова! А то я буду вас путать, и мне придется
со временем стать двоеженцем! - предупредил ее играющий комментатор.
Ванька ткнул его кулаком в живот.
- Очнись, Ягун! Если Зербаган захочет добраться до Тангро - нам его не остановить.
Ягун скривился.
- И ты туда же, Джон Вайлялька? Знаешь, чем отличается оптимист от пессимиста?
- Ну и чем?
- Оптимист, посвистывая, идет по минному полю и, вообрази, отлично его проходит.
Пессимист же ноет, топчется на месте, ничего не делает, и, в конце концов, умирает от
заражения крови, колупая сосудики в носу.
Глава двенадцатая
ЧАША ИСКРЕННОСТИ
После ухода Зербагана и Поклепа никто из преподавателей не показывался в Зале Двух
Стихий. Выпускникам предоставлена была полная свобода. Бейбарсов, исчезнувший вслед за
ревизором, тоже не возвращался и, признаться, это начинало тревожить Таню.
"Мы тут развлекаемся, а он там один..." - думала она, вспоминая тонкую руку Глеба,
независимо помахивающую тросточкой.
Жора Жикин блистал. Точнее, ему так казалось. Он разгуливал по залу и всем рассказывал
один и тот же анекдот. В анекдоте сын спрашивал у папы: "Может ли Пегас жениться на
корове?" и получал ответ: "Только так и бывает в этой жизни, сынок!" Под Пегасом Жикин
явно подразумевал себя, хотя крыльев не имел, разве что зубы у него были лошадиные.
Ягун был в ударе. Он болтал так много и хохотал так громко, что окажись в зале Ягге, она
встревожилась бы, все ли у Ягунчика в порядке с головой. Спокойная Ягге никогда не могла
понять, откуда у нее взялся такой буйный внук.
Ванька все время находился рядом с Таней, подкармливая то ее, то Тангро тем, что ему
удавалось раздобыть у молодцов из ларца. Молодцы носились по залу с подносами,
пустевшими с невероятной стремительностью.
Шурасик, приглядывавшийся к молодцам с научным интересом, внезапно заявил, что их
статус ему не ясен. Кто они, по сути? Почему обязаны сидеть в ларце и выполнять желания
того, кто ларец откроет? Почему они не стареют? Чем занимаются внутри ларца, когда сидят
там одни, и вообще: как в нем помещаются? Уменьшение? Дематериализация? Адресная
телепортация? Прерванное существование? Едят ли они сами? Спят ли? Есть ли у них
естественные потребности? И, наконец, подозрительно, почему они всегда в хорошем
настроении?
Но все же главным был первый вопрос: кто они. Джинны из бутылок с молдавским
вином? Духи? Призраки? Утопленники из числа покорителей Трои, которых на пути домой
настигла месть Посейдона? Сироты, спроворенные мачехой за хворостом в метель?
Тирада Шурасика была такой длинной и изобиловала таким количеством цитат, прямых и
косвенных, научных примеров и ссылок на первоисточники, что до конца ее дослушала одна
Ленка Свеколт. И, разумеется, немедленно начала спорить.
- Остынь, Шурочка! Какие они джинны? - заявила она.
- А кто? - сердито спросил Шурасик.
- Комиссионеры или суккубы, трансформированные ларцом, - небрежно уронила
Свеколт.
Шурасик на мгновение застыл, а затем изумленно подскочил и потребовал
подтверждающих цитат. Увы, цитат у Свеколт не оказалось, а была лишь железная
уверенность.
- Комиссионеры? - повторил Шурасик, вкладывая в это слово побольше язвительности
и научного сомнения.
О комиссионерах Шурасик, как истинный маг, знал не слишком много, но все же кое-что
знал, так как судьбы мрака и деяния темных магов то и дело пересекались, бесчисленно
отражаясь во всевозможных трактатах. Шурасик же, как ученый, был уникален тем, что
воспринимал жизнь сквозь бойницы сотен и сотен томов.
- Скорее все же суккубы. Похоже, некогда они были порабощены магией ларца и стали
слугами всех его владельцев, - сказала Свеколт.
- А мрак? Он их не хочет освободить своих слуг? - уточнил Шурасик, поправляя очки.
Ленка засмеялась.
- Я тебя умоляю! У мрака этих духов как грязи. Он вообще не замечает, когда кто-то из
них пропадает.
Шурасик задумался. Версия была смелая. Слишком смелая для него, но все же
интересная. Торопливо пролистав в памяти некогда прочитанные книжные страницы, Шурасик
вспомнил, что у комиссионеров пластилиновые головы, а суккубы боятся щекотки. Коварно
усмехаясь, Шурасик принялся бегать за молодцами с твердым намерением пощекотать их или
попытаться отщипнуть кусок от уха. Однако догнать молодцов из ларца, скользивших в толпе с
подносами, было под силу лишь профессиональному драконболисту, так что научный интерес
Шурасика так и остался неутоленным. Отчасти потому, что, промахнувшись, он вместо уха
молодца из ларца вцепился в нос Гуне Гломову и был спасен только Гробыней.
К четырем утра Склеповой постепенно надоело бузить, и ее захлестнули волны
язвительной нежности. Самое привычное, если разобраться, ее состояние, после хронической
аллергии на мелованную бумагу, которой она вечно объясняла нежелание записывать лекции.
Гробыня подозвала Гломова и что-то прошептала ему.
- Гуня! Давай! - решительно крикнула она в самом конце, придавая медлительным
движениям Гломова требуемое ускорение.
Гуня быстро сбегал куда-то и вернулся с огромной деревянной чашей, стенки которой
покрывал причудливый узор, уже тронутый ветхими пальцами времени.
- Тань, ты помнишь, откуда эта чаша? - спросил Ванька.
- Нет.
- Она стояла в подсобке кабинета Клоппа, когда он еще не стал малюткой Клоппиком.
- Угу, а мы с Гуней выменяли ее! Помните, было такое золотое время, когда за блок
жевательной резинки Клоппик отдавал щепку от Ноева ковчега или каменный глаз
ехидны-убивающей-взглядом, - подтвердила Склепова, обладавшая исключительным слухом.
Причем слух ее был тем исключительнее, чем меньше та или иная реплика относились к ней
лично.
Забрав у Гуни чашу, она бережно поставила ее на стол, с которого предусмотрительные
молодцы уже сдернули скатерть-самобранку.
- И чего теперь будет? Вода превратится в пиво? - шмыгнув красным носом,
заинтересовался Кузя Тузиков.
Склепова посмотрела на него сперва одним глазом, затем, зажмурив его, другим и
задумалась, точно проверяя, совпадают ли картинки.
- Приятно иметь дело с настоящим мачо! У него в голове две извилины: по одной
вагончики катятся в направлении "чего бы выпить?", а по другой "кого бы поцеловать?" -
сказала Склепова.
Тузиков обиделся и, как многие обиженные люди, стал нести чушь.
- А твой Гуня разве не такой? - спросил он.
Склепова с негодованием всплеснула руками.
- Нет, вы слышали? Обидеть Гуню - это как пнуть ребенка!.. У Гуни есть еще третья
извилина. Целый мозговой проспект. Она называется "кому бы вмазать?" Плюс к тому Гуня
очень верный. Возможно, со временем его достоинства окончательно покорят меня, и я
преумножу славный рот Гломовых. Так что лучше не нарывайся!..
Кузя опасливо покосился на Гуню. Гуня был даже не боевой пес, а боевой медведь,
драться с которым отважился бы лишь камикадзе да и тот в пору психического обострения.
Забыв о Тузикове, Гробыня провела рукой по рунам чаши.
- Профессор Клопп называл ее Чашей Искренности.
- А как она действует? - спросила Пипа.
- Просто и надежно, как все древние артефакты. Наливаем обычную воду, на которую
наглые лопухоиды приклепали погоняло "аш-два-о", и пускаем чашу по кругу. Каждый делает
глоток. Из людей начинает переть искренность, и они начинают резать друг друга
правдой-маткой, - пояснила Гробыня.
Катя Лоткова брезгливо передернулась.
- Гадость какая! Не буду я это пить!
- Почему? Должны мы узнать, что думаем друг о друге? Завтра к вечеру мы все
разлетимся и неизвестно, когда соберемся снова. Через год? Через пять лет? Чаша Искренности
позволит нам разобраться, кто нам друг, а кто так себе, мимо пробегал, - заявила Склепова,
подавая знак Гуне, чтобы он наливал в чашу воду.
Тане идея Гробыни совсем не понравилась.
- Если под искренностью подразумевается, что люди говорят друг другу неприятные
вещи, но это не искренность, а лучший способ растерять друзей. А то одному ляпнешь, что у
него голос противный, другому, что у него изо рта пахнет, третьей, что она хамло
недорезанное...
- Хамло? Погоди, Гроттерша! Не беги впереди паровоза, что везет три тонны навоза! Ты
еще не пила из Чаши, а уже все вываливаешь! - возмутилась Склепова, принимая "хамло" на
свой счет.
Но все же неизвестно, согласился бы кто-нибудь пить из Чаши Искренности, если бы не
Ягун. Играющий комментатор загорелся этой идеей, особенно когда ему пришло в голову, что
он сможет выведать тайну Семь-Пень-Дыра. А когда Ягун бывал чем-то воодушевлен, он не
оставлял никому выбора, столько вдохновляющего буйства было в одном отдельно взятом
комментаторе.
- Э, нет, Ягун! Что-то ты слишком увлекся! Чур я первая! - сказала Гробыня и взяла у
Гуни Чашу.
Сделав глоток, она кокетливо поморщилась и вытерла губы тыльной стороной ладони. Ее
разновеликие раскосые глаза скользили по однокурсникам.
- А теперь я собираюсь произнести тост! Так-то, пуси мои косопузые, имейте это в виду!
Ах да, на "пусей моих косопузых" все копирайты у Грызианки, а я сижу в тенечке и
обмахиваюсь веером...
Зрачки Склеповой встретились у переносицы и сразу разошлись. Магия чаши медленно и
мягко охватывала ее.
- Пррр! Что-то я сбилась! Что я хотела сделать? - спросила Гробыня слегка охрипшим
голосом.
- Тост! - подсказала Рита Шито-Крыто.
- А... да... тост! Спасибо, Крыто-шиша! Просьба меня не убивать, потому что тост будет
колючий, сладкий и противный... короче такой, как я сама!.. В общем, поехали! Разбирайте
бокальчики и прочую посуду! Мою чашу не трогать! Пррр! Глома (а да! я давно уже называю
его Глома! Вы не знали?), проследи!..
Отдав Гуне приказ, Гробыня отняла у кого-то бокал с шампанским и не очень ловко, но
все же вполне достойно, залезла с ногами на стол. Стол попытался завалиться, но Ягун с Гуней
его придержали.
Гробыня выпрямилась, подняв над головой бокал.
- Ну-с, первым делом выпьем за наших преподов!.. По-моему, больших милашек не
найти даже в Белых Столбах в палатах для буйных. Еще (Гробыня огляделась) выпьем за Таню
Гроттер, которая не имея ни кожи, ни рожи... ну хорошо-хорошо, кожа есть и место для рожи
тоже... разбила сердце Пупперу, Ваньке, Ургу и... э-э... ну еще возможно кое-кому.
Про Глеба Склепова дальновидно не упомянула, не желая связываться с Зализиной,
усмирение которой могло отгрызть хороший кусок всеобщего счастья.
- В-третьих, выпьем на Пипу, чья далеко не осиная талия навеки заслонила Генке
Бульонову остальных девушек! Еще выпьем... э-э... за Жору-Плодожору, чье некрасивое, но
умное лицо, так часто маячит путеводной звездой в лабиринтах душ неоперившихся
школьниц... Хорошо сказала
...Закладка в соц.сетях
