Жанр: Фантастика
Бриллиантовый дождь
...ыжий,
потерся о ножку и неодобрительно на меня посмотрел.
- В смысле, допрыгался, - пояснил Боб.
- Слушай, хватит тянуть резину. Выкладывай наконец, что стряслось.
- Значит, так, - начал Боб. - Ты никогда не задумывался над тем, что мир вокруг
нас можно сравнить с компьютерным монитором, а Бога - с процессором?
Да-а...
- Если ты вытащил меня из постели для того, чтобы познакомить с этим поэтическим
образом, достойным воспаленной фантазии Петруччио...
- Подожди, подожди! Это не поэтический образ. Это довольно близкая аналогия.
Все причинно-следственные связи - в процессоре, а на мониторе только отображение.
Вот я и подумал: хоть этот компьютер и работает в автономном режиме саморазвития,
можно ведь, наверное, как-то на него влиять извне?
- На Бога?
- Ну да.
- Молиться можно, - сказал я, чувствуя, что меня все-таки втягивают в идиотскую
дискуссию.
- Факт. Хорошо мыслишь. Голосовое воздействие. Только нет никакой гарантии,
что все будет, как надо. А мне нужно, чтобы было жесткое влияние. Так что я немного
покумекал и сделал приставку.
- К чему?
- К процессору.
- К Богу, что ли?! - То ли я чего-то не понял, то ли у Боба крыша съехала.
- Можно и так сказать... Только ничего толком не вышло. Возможности очень
ограниченны. Единственное, что получилось, это когда я на мониторе...
- В смысле, в реальном мире?
- Не понял?
- Так ведь у тебя реальный мир - монитор Бога.
- Брось! - махнул рукой Боб, - Забудь. Это я фигурально выразился. Сейчас я
про настоящий монитор говорю, про монитор моего компьютера.
- Ну?
- Так вот, можно на мониторе моего компьютера выбрать любую точку пространства
и времени, щелкнуть, и ты - там.
Я поднялся:
- Знаешь что, Боб, если тебе захотелось среди ночи кому-то попудрить мозги,
выбери, пожалуйста, кого-нибудь другого... - Я шагнул к двери.
- Ну, подожди! Ну, пожалуйста! - вскричал он. Я обернулся и увидел, что он готов
расплакаться. Это было так на него не похоже, что я опустился обратно на табуретку.
- Давай. Только ближе к делу...
- Да куда уж ближе? - потряс головой Боб, словно отгоняя от себя наваждение,
затем полез в тумбочку верстака и достал оттуда початую бутылку водки. - Жопа пришла
нашей реальности.
- Да что ты натворил-то, ответь, наконец?!
- Да не я это натворил, - вздохнул Боб. - Какукавка.
2
Софья Андреевна заглянула в кабинет:
- Левушка, к тебе посетитель.
- Свет мой, - не оборачиваясь, отозвался Лев Николаевич, - ты ведь знаешь, когда
я работаю, я никого не принимаю... - Демонстративно скомкав почти полностью исписанный
лист, он кинул его в корзину возле стола.
- Если б не было на то необходимости, я бы тебя не беспокоила, - твердо сказала
Софья Андреевна и упрямо вошла в кабинет.
- В чем же эта необходимость? - нахмурился Лев Николаевич, снял мозолистые
босые ноги со стоящего возле кресла табурета и, поднявшись из-за стола, повернулся к
ней. - Кто ж это такой к нам прибыл - папа римский или сам Господь Бог?! - Граф сунул
большие пальцы узловатых мужицких рук за пояс и качнулся с носков на пятки.
Внезапно, протиснувшись между косяком и хозяйкой, в комнату проскользнул
щуплый юноша в очечках. Типичный тургеневский нигилист.
- Вы уж меня простите, Лев Николаевич, но дело у меня очень важное, - сообщил
он с порога. - И чем быстрее мы все обсудим, тем лучше будет...
- Кто таков?! - рявкнул Толстой.
- Да я, собственно, никто, а вот вы...
- А коль никто, так и пошел вон! - ощетинившись вставшей дыбом бородой,
Толстой шагнул к визитеру.
- Анну Каренину пишете? - быстро спросил очкарик, надеясь этим вопросом
обескуражить глыбу. Но не тут-то было.
- А тебе, прохвост, какое дело?! - все так же угрожающе спросил матерый человечище
и топнул о паркет ороговевшей пяткой. Но вдруг глаза его вспыхнули нехорошим
огнем. - И откуда знаешь про нее?! Никто ведь еще не знает!
- Зря пишете, - продолжал незваный гость, чуть отступив. - Ну, кинется она под
поезд, и всякий читатель спросит: зачем было читать про нее? Что за фигу нам граф
подсунул? Только авторитет себе испортите!
У Софьи Андреевны брови поползли на лоб. Толстой, отшатнувшись обратно к
столу, сгреб с него пресс-папье и с размаху запустил им в посетителя. Однако тот
ловко увернулся, и увесистая штуковина влетела в застекленную дверцу старого
книжного шкафа. Взвизгнув под аккомпанемент звона бьющегося стекла, Софья
Андреевна метнулась прочь из кабинета.
- Спокойно! - Гость уронил пакет и вытянул руки ладонями вперед на манер
психиатров из штатовских триллеров. - Лев Николаевич, вы находитесь среди любящих
вас людей... Вы - зеркало русской революции... Все под контролем... А я, пожалуй,
пойду...
Он проворно метнулся к двери вслед за хозяйкой, но граф с неожиданной для
него прытью преодолел пару разделявших их шагов и ухватил очкарика за воротник.
- Врешь! - гаркнул он. - Теперь уж никуда!
Он отшвырнул юношу в сторону, запер дверь и сунул ключ обратно в широкий
карман своей холщовой кофты.
- А теперь говори. Кем подослан? - Брови графа нависли так, что глаз не стало
видно совсем.
- Никем, - замотал головой перепуганный юноша. - Честное слово!..
- Нечто бесовское видится мне в этом лице, - ткнув указательным пальцем в
гостя, сказал граф тихо, словно бы самому себе. - Такие вот и в царя стреляют... - А
затем повысил голос: - Что в мешке?!
- Кни-иги... - протянул очкарик и всхлипнул.
- Книги, говоришь? - Толстой потрогал пакет босой ногой. - И то правда. Книги.
Ладно. Книжный человек - не опасный. Вся сила у него в чтение уходит... Да не хнычь
ты, - осадил он гостя покровительственно. - Зла не сделаю. Давай-ка, садись, в ногах
правды нет. - Лев Николаевич указал незваному пришельцу на табурет, - Садись.
Тот, опасливо поглядывая на графа, наклонился, протянул руку и поднял пакет.
Затем, прижав его руками к животу, уселся на предложенное хозяином место.
- Итак... - сказал Толстой и, повернув кресло, уселся к очкарику лицом к лицу.
Брови графа приподнялись, и голубые глазки сверлами вонзились в незваного гостя. -
Отставим распрю. Сказывай, с чем пожаловал?
Юноша глянул на часы, и на лице его мелькнула надежда. Что не укрылось и от
графского взгляда.
- Я, знаете ли, хотел вам сказать, Лев Николаевич, что очень ценю ваше творчество.
"Войну и мир" читал и перечитывал, а встреча Болконского с дубом - вообще
моя любимая сцена... Ваши религиозно-эстетические воззрения...
- Ты мне зубы не заговаривай! - осадил его Толстой. - Кто такой, откуда взялся?!
Ну-ка, дай свои книги, посмотрим, что за глупости ты читаешь...
Граф потянулся, вырвал пакет из рук посетителя и выудил из него том. Пришелец
понял, что ему не отвертеться. Он вздохнул и признался:
- Я из будущего. Из XXI века. Толстой тем временем открыл обложку и уставился
на дату издания:
- Это что, фокус какой-то типографский?
- Это не фокус, - обреченно помотал головой юноша и повторил: - Я - из будущего.
- Он снова глянул на часы. - Ровно через двадцать... Нет, через двадцать две минуты
я исчезну. Так что не теряйте времени, граф, спрашивайте. А когда исчезну, убедитесь,
что я не врал,
- Ладно, - кивнул Толстой. - Мужики говорят: "Все минется, одна правда останется"...
Если ты из XXI века сюда прибыл, словно герой какого-нибудь вздорного Жюля
Верна, то почему ко мне? Что обо мне знаешь?
- Вы - великий русский писатель, я вас в университете изучаю. Вот в этой как
раз книге, - указал пришелец на том в руках графа, - все про вас написано. Дайте-ка.
Он бесцеремонно выхватил том из рук графа, торопливо полистал и прочел:
"Лев Николаевич Толстой, граф, русский писатель, родился в деревне
Ясная Поляна 9 сентября 1828 года (по старому стилю), умер на станции
Астапово Рязано-Уральской железной дороги 10 ноября 1910 года..."
- Отчего умер? - глухо прервал его граф.
- Сейча-ас... - Диковинный посетитель снова полистал книгу. - Ага. Вот.
"Последние годы жизни Толстой провел в Ясной Поляне в непрестанных
душевных страданиях, в атмосфере интриг и раздоров между толстовцами,
с одной стороны, и Софьей Андреевной Толстой - с другой. Пытаясь
привести свой образ жизни в согласие с убеждениями и тяготясь бытом помещичьей
усадьбы, тайно ушел из Ясной Поляны, по дороге простудился и
скончался..."
- Значит, все-таки ушел... - тяжело покачал головой Толстой и как будто бы
сразу осунулся. - Поздненько, поздненько решился... Ну и что же знают обо мне в XXI
столетии? Что это за книжонка-то у тебя?
- "История русской литературы. Конец XIX - начало XX века". Вас в нашем времени
почитают за величайшего русского писателя. Да что там русского? Мирового! -
Юноша, приходя в себя, хитро глянул на графа: - Но лучше бы вы после "Войны и Мира"
уже не писали ничего...
- Почему это?
- А вот... - Он поискал глазами, нашел и прочел:
"Книга "Война и мир" стала уникальным явлением в русской и мировой
литературе, сочетающим глубину и сокровенность..."
- Это я и без тебя знаю, - перебил Толстой. - Что там дальше-то? Что про "Каренину"?
- Сейчас, сейчас...
"Духом скорбного раздумья, безрадостного взгляда на современность
веет от романа "Анна Каренина"... Здесь сузились эпические горизонты,
меньше той простоты и ясности душевных движений, что были свойственны
героям "Войны и мира"..."
Та-ак, и вот еще:
"Анна Каренина" - остро проблемное произведение, насыщенное
приметами времени, вплоть до газетной "злобы дня", подобно написанным в
ту же пору романам Тургенева и Достоевского..."
- Сузились, значит... Докатился, - мрачно сказал Толстой, - с Достоевским
сравнили. Был бы его Мышкин здоров, чистота его трогала бы нас. Но написать его
здоровым у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любит он здоровых людей. Думает,
если сам болен, то и весь мир болен... Да-а, видно, зря я за "Каренину" взялся. А
ведь и сам чувствовал: мелко. Для меня-то...
- Вот-вот, - подтвердил очкарик.
- Ладно... Что там еще пишут? Что за книги были у меня еще?
- Та-ак...
"В восьмидесятые годы Толстой заметно охладевает к художественной
работе и даже осуждает как "барскую забаву" свои прежние романы и
повести. Он увлекся простым физическим трудом, пашет, шьет себе сапоги..."
- Молодец, - оживился граф, - всегда мечтал в глубине души...
- Да вот только непоследовательны вы, - перебил его юноша. - В девяносто девятом
у вас опять вышел роман. "Воскресение"...
- Хороший?
- Да ничего, конечно. Вы же, Лев Николаевич, все-таки мастер... Я, правда, не
читал, кино только видел... Конец там какой-то дурацкий...
- А герои кто?
- Проститутка. Маслова, по-моему, у нее фамилия. И еще какой-то барин...
- Омерзительно. Гадко. И как книжонку сию грязную публика встретила? Восторженно
небось? Как все низкое.
- Давайте посмотрим... Та-ак... Вот.
"Резкая критика церковных обрядов в "Воскресении" была одной из
причин отлучения Толстого Святейшим синодом от православной церкви..."
- Отлучение? Неужели так?..
- Написано. Значит, точно...
- Если уж честно говорить, нам с Богом всегда было тесно, как двум медведям в
одной берлоге... Но отлучение... Это, братцы, чересчур...
- Я вам про что и говорю, - проникновенно сказал пришелец, - не надо вам все
это писать. Один у России великий писатель, и тот скурвился - про проституток пишет,
от церкви отлучается... Кому это надо? Какой вы пример народу подаете? Написали
"Войну и мир" - да и хватит. Хорошая книжка! Я читал. Честное слово, в восьмом классе...
Там все что надо есть - и национальный характер, и национальная идея, и национальный
оптимизм... Да все!.. Не опошляйтесь. Пашите землю, шейте сапоги. Может,
тогда и не будет у вас этих неприятностей в девятьсот десятом, и не побежите вы из
дома, не замерзнете на станции...
- Может, мне и Соньку бросить, пока не поздно? - заговорщически наклонился
граф к собеседнику.
- Ну, это вы уж сами решайте, Лев Николаевич. Тут я вам не советчик...
- Может, мне с духоборами в Америку махнуть? - все так же искательно смотрел
граф на гостя. - Они вроде собираются...
- Лев Николаевич, увольте. Не мне это решать.
- Да я не тебя, шельму, спрашиваю, - выпрямился граф, - я так, сам с собой... А
ты-то уже, я так понимаю, скоро к себе, в будущее вернешься? Давеча пришли ко мне
двое мужиков, один говорит: "Вот пришли не званы", а другой вторит: "Бог даст - уйдем
не драны"... - Толстой по-детски захихикал, но тут же осадил себя и продолжил: -
Уж не серчай на меня, что негостеприимно принял...
- Да ладно, чего там, - засмущался пришелец. - Все нормально. Вы мне главное
скажите. Не будете "Анну Каренину" писать?
- Да ни за что! Все, хватит. Отписался.
- А "Воскресение"?
- Ни за какие коврижки! Еще чего не хватало! Церковь я, чего греха таить, недолюбливаю,
но отлучаться не собираюсь... Жить буду в свое удовольствие... Про меня
еще скажут: нашел в себе силы уйти в зените славы... И не унизился до ее эксплуатации...
- От удовольствия граф прищурился.
- Обязательно скажут, - подтвердил пришелец.
Толстой вздрогнул. Похоже, он и забыл о его присутствии.
- Сколько тебе тут осталось? - спросил.
Гость глянул на часы:
- Одна минута.
- Ну и как там, в будущем?
- Нормально. Жить можно.
- А Россия как?
- Да... Так себе...
- Худо, - покачал головой Толстой. - А в Бога-то веруют?
- По-всякому... Вот, дядька у меня, например...
Раздался легкий хлопок, и пришелец исчез. Внезапный ветер смахнул со стола
бумажные листы и закружил их по комнате.
- Вот, значит, как... - Граф, кряхтя, поднялся, отпер дверь и крикнул:
- Софья!
- Слушаю, Левушка, - появилась та на пороге и настороженно заглянула в комнату.
- А где ж твой гость странный?
- А-а... - неопределенно махнул рукой граф. - Вот что, свет мой. Будь так добра,
собери весь этот мусор, - он указал на разбросанные по полу исписанные страницы, -
собери и сожги. Только сама. Не хочу, чтобы прислуга знала... А после - готовься к выезду.
Едем сегодня в город. В оперу.
Одно время племянник Боба, студент филологического факультета, денно и
нощно торчал в студии "Russian Soft Star's Soul". Даже, помнится, по текстам наших песен
писал курсовую. И вот как-то Петруччио заявил, что в отечественном роке сегодня
нет такого мистического и мрачного, а главное, концептуального альбома, каким был
"Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band " "Битлз". И именно мы - "RSSS" - можем дать его
слушателю.
- Вы только представьте, - говорил он вдохновенно, - слушатель перестает быть
слушателем, он становится соучастником, сотворцом...
- Какукавки! - восхищенно заметил племянник Боба.
Покосившись на него, Петруччио продолжил:
- Мы должны придумать новый мир, странный, неожиданный мир, и каждый выберет
себе роль в этом мире, и все песни будут посвящены тем или иным взаимоотношениям
этих персонажей, будут их иллюстрацией, выражением переживаний...
- Какукавки! - снова повторил племянник.
- Да какой такой, к собакам, Какукавки! - взорвался Петруччио. - Кто она такая,
эта твоя Какукавка!
С перепугу студент втянул голову в плечи:
- Я говорю, "как у Кафки", - старательно разделяя слова, пояснил он. - Как у
писателя Кафки...
Мы долго хохотали по этому поводу и с тех пор прозвали бедолагу Какукавкой.
- ...Так что же он натворил? - спросил я Боба, опрокинув рюмку и занюхав рукавом.
- Неделю назад он попросился сюда, в сарай, к сессии готовиться, - сказал Боб,
поглаживая Рыжего, который уже забрался на верстак. - Мол, тишина тут. Им там горы
книг читать надо... Я и пустил, второй ключ для него смастерил. Я же не знал, что он
во всем разберется... Вообще не думал, что полезет, он же гуманитарий...
- В чем разберется? Куда полезет?! - снова начал я злиться.
- В приставку мою, куда же еще? Сегодня подхожу к сараю, вижу, он изнутри
закрыт. Значит, там, змееныш. Отпер ключом, зашел... Приставка включена, а Какукавки
нет. - Голос Боба стал замогильным. - Тут я сразу все и понял.
Та-ак... Лично я в отличие от Боба так и не понял, в чем трагизм ситуации, но,
что дело худо, осознал. Парень Какукавка неплохой, "вот только ссытся и глухой". Два
года назад, например, он, чтобы похвастаться перед своими одногруппниками, скачал
себе черновую версию готовящегося к выпуску третьего альбома "RSSS". Представьте
наше разочарование, когда наши недоделанные песни зазвучали по всем каналам радио,
а мы ни гроша от этого не получили...
От неминуемой гибели его спасло лишь то, что именно этот "сырой" альбом и
принес нам настоящую славу. Два предыдущих - лишь локальную известность. Кто знает,
доведи мы альбом до ума, стал бы он столь популярным? И мы его простили. И уговорили
Боба остаться с нами, а то ведь он чувствовал себя настолько виноватым, что
собирался покинуть группу.
- Объясни, что ты по этому поводу думаешь, и хватит уже темнить, - попросил я
Боба.
- Я что, темнил? - обиделся тот. - Чего тут непонятного?
- Мне ничего не понятно. Где Какукавка?
- В прошлом.
- То есть?
Боб встал, прошел в угол сарая и заглянул в монитор своей машины, по сети соединенной
с нашим студийным нейрокомпьютером.
- Раз, два, три... - стал он тыкать по экрану пальцем. - Тут установлено последовательно
шесть дат и мест. Прыгает из эпохи в эпоху, из страны в страну. В каждой -
по часу. Если, конечно, все нормально подучилось.
- А зачем?
- Я откуда знаю? В том-то и дело. Я и боюсь, как бы он там дров не наломал.
Сам-то я ее даже испробовать побоялся: мало ли что может случиться... Кстати, последняя
дата - 1875 год, Россия, Тульская область, Щекинский район, деревня Ясная
Поляна... Что-то знакомое... Тебе это название что-то говорит?
- Толстой, - без напряга вспомнил я.
И тут наш разговор прервался. Рыжий выгнул спину и зашипел. Хорошо, что Боб
уже отошел от компьютера, потому что Какукавка материализовался прямо в том месте,
где тот только что стоял.
- Попался, змееныш! - вскричал Боб, дернувшись к нему.
- Дядя! Дядя! Дядя! - завопил тот и юркнул мимо Боба в сторону выхода. - Я
вам все сейчас объясню!
Но тут уже я, вскочив со стула, закрыл собой дверь. И Какукавка в растерянности
замер между нами.
- Что ты мне объяснишь?! - громыхнул Боб, медленно и грозно шагая в его сторону.
- Где ты был?! Что ты там делал?!
- Я... Я знакомился с писателями, - пробормотал Какукавка, пятясь от Боба и
спиной приближаясь ко мне. - Чтобы лучше подготовиться к экзаменам...
- Ты видел Толстого? - продолжал наступать Боб.
- Еще бы, конечно! Только что. Вот так, как вас. Классный старикан. Мы с ним
отлично, пообщались...
- Что у тебя в пакете?!
- Ничего особенного...
- Дай сюда, - потребовал я, так как Какукавка как раз приблизился ко мне на
расстояние вытянутой руки.
Он затравленно обернулся и послушно отдал мне пакет.
- Возьми у него и ключ, - скомандовал Боб.
- Вот он, - вздохнув, вручил мне Какукавка перемотанный изолентой пульт от
видеомагнитофона.
- Сядь! - приказал ему Боб.
Я вытряхнул содержимое пакета на верстак. Несколько книг и тетрадка. Учебник
истории литературы, том Шекспира, том Чехова, том какого-то Данте...
- Это еще кто? - спросил я Какукавку.
- Был такой. Итальянец, - неохотно отозвался тот.
- Что-то не слышал. - Я полистал книгу со странным названием "Божественная
комедия". - Ничего себе, комедия... - На старинных гравюрах, иллюстрирующих книгу,
изображались самые разнообразные пытки и казни. - Глобальная книжица. Странно,
что я о ней не слышал...
Листавший Какукавкину тетрадку Боб поднял голову и, глядя на меня сумасшедшими
глазами, спросил:
- А ты когда-нибудь слышал про пьесу Чехова "Чайка"?
- Нет, - помотал я головой. - Не было у него такой пьесы, я Чехова всего читал.
Да и пошловато как-то - "Чайка", как наколка у матроса на груди...
- "Дядя Ваня"?
- Не-а.
- А роман Толстого "Анна Каренина" тебе знаком? - спросил Боб, и голос его
становился все страшнее.
Я только снова помотал головой. Боб перелистнул еще страничку:
- Томас Манн... "Иосиф и его братья", "Будденброки", "Доктор Фаустус"... Вычеркнуто
все...
- Не знаю такого писателя, - откликнулся я.
- Та-ак, - протянул Боб, а затем рявкнул на Какукавку так, что у меня зазвенело
в ушах: - Говори! - и сунул ему под нос здоровенный волосатый кулак.
- Дядя, ну пожалуйста! - подпрыгнул тот. - Я только чуть-чуть не успевал.
Только шесть авторов не полностью прочел... Я после сессии, через неделю, все верну
на место...
"Все вернул на место" Какукавка не после сессии, а сразу. Как он это сделал,
каков механизм, я не знаю. Потому что Боб отправил меня домой, точнее, выставил вон,
а сам остался с Какукавкой тет-а-тет. Разбираться. По-семейному.
Еще по дороге домой, греясь в такси, я вдруг вспомнил фразу: "Оставь надежду
всяк сюда входящий". И вспомнил, что так было написано на вратах дантовского ада.
Сейчас это можно было бы написать на дверях бобовского сарая... Отчетливо вспомнил
я и "Чайку", и "Дядю Ваню". Вспомнил, что "Анна Каренина бросилась под поезд, который
долго влачил ее существование"... Вспомнил и Томаса Манна. Бр-р... Лучше бы его
Какукавка не возвращал.
...И мы не говорили с Бобом об этом случае целую неделю. Но вот сегодня он
снова позвонил мне. Рожа на стереоэкране - мрачнее тучи.
- Змееныш-то мой сессию завалил, - сообщил он, и не ясно было - то ли с сожалением,
то ли, наоборот, с удовлетворением.
- Очень жаль, - откликнулся я, хотя на самом деле подумал злорадно: "И поделом
тебе, Какукавка".
- Ни хера не жаль, - возразил Боб моим словам, соглашаясь в то же время с
мыслями, словно их слышал. - Зашел ко мне, сказал, что завалил, помялся, помялся
чего-то и ушел. И тетрадку свою, как будто бы случайно, оставил. Или правда - случайно...
Знать бы это!
- И что? - спросил я, предчувствуя неладное.
- Я ее полистал, тетрадку эту. А в конце, на последней странице, список какойто.
В столбик. То ли я его не заметил в прошлый раз, то ли его тогда не было...
- Не томи, читай, - взмолился я, ощущая на спине легкий холодок.
- Ну, слушай, - Боб вздохнул. - Читаю. Гомер, "Месть циклопа". Шекспир, "Гамлет
жив", "Гамлет возвращается"...
- Бред какой-то! - воскликнул я.
- Ты никогда не слышал об этих произведениях? - оторвался от тетрадки Боб и
тяжело на меня посмотрел. - Я тоже. Кстати, все они зачеркнуты...
- Да это он просто мстит! Воду мутит, чтобы мы помучились!
- Возможно, - кивнул Боб. - Ладно. Слушай дальше. Шекспир, "Дездемона: ответный
удар".
- Да он издевается над нами! Не могли они такое писать!
- Ты уверен?.. Дальше. Чехов, "Сливовый сад"...
- Что ты хочешь сказать? - снова перебил я. - Что надо его опять отправить в
прошлое, чтобы он заставил их писать весь этот бред собачий?!
- Я это как раз у тебя хотел спросить.
- Но почему у меня?!
- Ну-у... Ты хоть и ритм-басист, а самый из нас начитанный.
- Это не повод. Уволь. Я не хочу брать на себя такую ответственность.
- Струсил, - покачал головой Боб с обидным пониманием, почти жалостью в голосе,
и продолжил чтение: - Чехов, "Тетя Маня"...
- Ты машину времени разобрал свою? - спросил я с надеждой.
- Подшаманить можно, - заверил Боб.
- Слушай, а с какой стати эти названия у него отдельно записаны?! - внезапно
сообразил я и ухватился за эту мысль, как за соломинку.
- Этот столбик сверху озаглавлен "Факультатив", - отобрал у меня соломинку
Боб. - Дальше слушай. Чехов, "Четыре брата".
- Он говорил, "шесть авторов"! - пришла мне в голову очередная спасительная
мысль.
- Шесть и выходит, - остудил меня Боб. - Вот последний. Лев Толстой: "Понедельник"
и "Вторник". Все. - Боб захлопнул тетрадь. - Что делать будем?
Боб испытующе смотрел на меня.
- Знаешь, что... - сказал я. - И хрен с ними. Даже если были.
Ре
ДЕТИ, ЖЕНЩИНЫ И ЗВЕРИ
Мы удивляемся сами,
как нам не лень:
Мы занимаемся любовью с нею
каждый божий день,
Но бывают актуальны
"Олвиз-ультра-плюс",
И вот тогда я играю блюз...
Ежемесячный блюз.
Из песни "Ежемесячный блюз"
"Группиз - это как вредное лекарство, - много раз говаривал мне наш мелодист
Пиоттух-Пилецкий. - Необходимое зло. С одной стороны, дома из-за них вечно побаливает
совесть, с другой - на гастролях без них не обойтись". Он играл во многих группах,
исколесил с ними весь мир, да и жизненный опыт у него значительно больше моего. И
все-таки лично я искренне надеялся, что у меня-то подобной проблемы не возникнет.
Ведь, кроме Кристины, мне никто не нужен...
Надеялся.
Но покажите мне мужчину, который, проведя несколько недель вдали от жены,
откажется переспать с симпатичной девушкой, которая сама ему это предлагает. Да
еще и не просит ничего взамен? Так сказать, "чисто из уважения". Покажите, я хочу
посмотреть на этого уникума и пощупать его спину: не пробиваются ли там крылышки?
И лоб: не перегрелся ли?
Мы, "Russian Soft Star's Soul", возвращались из своего первого мирового турне, и,
хотя все и прошло более чем великолепно, под ложечкой, где у меня, по-видимому,
располагается совесть, слегка посасывало. Смогу ли я вести себя с Кристиной как ни в
чем не бывало? А если и смогу, будет ли все так, как было раньше? Или уж лучше рассказать
ей все как есть, и будь что будет? Объяснить, что коротко, под мальчика, стриженная
девушка по имени Скюле, которая прибилась к нам в Осло и исчезла в Стокгольме,
не значит для меня ровно ничего, что она лишь помогла мне сохранять форму...
В конце концов, не может же причиной ревности стать мастурбация. А спать с
группиз - это практически то же самое...
Поймав себя на вранье, я мучительно перевернулся на полке купе с боку на бок.
Кого я хочу обмануть? Себя? Не-ет, это совсем не то же самое. У меня ведь, например,
до сих пор ёкает сердце, когда я вспоминаю веснушки на плечах у Скюле... И это ощущение,
когда проводишь ладонью по ее коротеньким волосам... Опять же, разве я не
звал Кристину с собой? Звал, даже уговаривал, но она заладила: "Показ, показ, ответственный
показ..." Бели бы она любила меня, она наплевала бы на все эти показы.
Мы женаты уже полгода, но еще так ни разу и не выбирались вместе за пределы
нашего чертова мегаполиса. А был такой шанс! Лондон, Париж, Нью-Йорк, Торонто,
...Поділитися у соцмережах
