Жанр: Фантастика
Туманы Авалона 4. Пленник дуба
... Он взглянул мне в глаза и сказал:
- Ты умрешь здесь, Моргейна, умрешь от горя и тоски... Я ответила, отвернувшись:
- За этим я сюда и пришла... - И впервые я осознала, что и вправду явилась в
Тинтагелъ умирать. - Все мои труды обернулись прахом. Я проиграла, проиграла... ты должен
радоваться, мерлин, - ведь Артур победил и твоими трудами тоже.
Кевин покачал головой.
- Тут нечему радоваться, ненаглядная моя, - сказал он. - Я делаю лишь то, что
возложили на меня боги - так же, как и ты. Но если тебе и вправду предстоит узреть конец
привычного нам мира, милая, пусть каждый из нас встретит этот рок на своем месте, служа тем
богам, которым нам суждено служить... Не знаю, почему, но я должен вернуть тебя на Авалон.
Мне было бы куда проще иметь дело с одной лишь Нинианой, но, Моргейна, твое место на
Авалоне - а я буду там, куда меня пошлют боги. И на Авалоне ты найдешь исцеление.
- Исцеление! - с презрением фыркнула я. Я не желала исцеляться.
Кевин печально взглянул на меня. Он называл меня ненаглядной. Наверное, больше никто
на целом свете не знал моей истинной сути; перед всеми прочими - даже перед Артуром - я
притворялась, стараясь выглядеть лучше, чем я есть на самом деле, и с каждым я была иной.
Даже перед Вивианой я притворялась, чтоб показаться более достойной сана жрицы... Кевин
же видел во мне просто Моргейну, не больше и не меньше. Я вдруг поняла: даже если я
предстану перед ним в облике Старухи Смерти и протяну костлявую руку, в его глазах я буду
прежней Моргейной... Я всегда считала, что любовь не такова, что любовь - это то жгучее
чувство, которое я испытывала к Ланселету или Акколону. К Кевину я относилась с
отстраненным сочувствием, теплотой, дружелюбием - но не более того; я отдавала ему лишь
то, чем мало дорожила, и все же... и все же лишь ему одному пришло в голову приехать сюда,
лишь ему оказалось не все равно, буду ли я жить или умру от горя.
Но как он посмел побеспокоить меня, когда душа моя уже почти слилась с тем
безграничным покоем, что лежит за гранью жизни?!
Я отвернулась от Кевина и проронила:
- Нет.
Я не могу снова вернуться к жизни, не могу бороться и страдать, и существовать под
грузом ненависти тех, кто некогда меня любил... Если я останусь в живых, если вернусь на
Авалон, мне придется вновь вступить в смертельную схватку с любимым моим Артуром, вновь
видеть Ланселета в плену у Гвенвифар. Нет, меня все это не касается. Я не вынесу больше этой
боли, раздирающей мое сердце...
Нет. Я погрузилась в забвение, и вскоре - я это знала - мне предстояло уйти в него с
головой... в забвение, в покой, так похожий на смерть, что подбиралась все ближе и ближе...
Так неужто Кевин, этот предатель, вернет меня обратно?
- Нет, - повторила я и спрятала лицо в ладонях. - Оставь меня в покое, Кевин Арфист.
Я пришла сюда, чтоб умереть. Оставь меня.
Он не шелохнулся и не произнес ни слова, и я тоже застыла, опустив покрывало на лицо.
У меня не было сил уйти, но ведь, несомненно, он и сам вскоре встанет и удалится. А я... я
буду сидеть, пока служанки не перенесут меня обратно в постель - и после этого никогда
больше не встану с нее.
Но тут в тишине послышался негромкий звон струн. Это играл Кевин. А мгновение спустя
он запел.
Я уже слыхала отрывки из этой баллады, ведь Кевин частенько пел ее при дворе Артура; в
ней повествовалось о некоем барде, сэре Орфео, жившем в незапамятные времена: когда он пел,
деревья пускались в пляс, и камни водили хороводы, и звери лесные приходили и смиренно
ложились у его ног. Но сегодня Кевин не остановился на этом - он перешел к той части
баллады, что повествовала о таинстве. Ее я слышала впервые. Кевин пел о том, как Орфео,
посвященный, утратил свою возлюбленную и отправился ради нее в загробный мир. Он
предстал перед Владыкой Смерти и взмолился, и тот дозволил Орфео спуститься в бессветный
край и вывести оттуда его возлюбленную. И Орфео отыскал ее на Бессмертных полях...
А потом Кевин заговорил от имени души той женщины... и мне почудилось, что это
говорю я.
- Не пытайся вернуть меня - я смирилась со смертью. Здесь нашла я отдохновение, нет
ни боли здесь, ни борьбы, здесь смогу я забыть о любви и о горе.
Окружающий мир растаял. Я больше не чувствовала ни запаха дыма, ни ледяного
дыхания ливня, я не ощущала собственного тела, больного и обессилевшего, застывшего в
кресле. Мне казалось, будто я стою в саду, дышащем вечным покоем, среди цветов, лишенных
аромата, и лишь далекий голос арфы упрямо пробивается сквозь безмолвие. Я не желала ее
слушать, но арфа пела, взывая ко мне.
Она пела о ветре, что летит с Авалона и несет с собой то дуновение цветущих яблонь, то
запах спелых яблок; ее голос дышал прохладой туманов над Озером; в нем слышался хруст
веток - это олень мчался сквозь лес, дом маленького народца. Песня арфы вернула меня в то
лето, когда я лежала у прогретого солнцем каменного круга, и Ланселет обнимал меня, и кровь
впервые бурлила в моих жилах, как весенние соки в пробудившемся дереве. А потом оказалось,
что я вновь держу на руках своего новорожденного сына, и его волосенки касаются моего лица,
и от него пахнет молоком... или это маленький Артур сидит у меня на коленях, уцепившись за
меня, и гладит меня по щеке... и снова Вивиана возлагает руки на мое чело... и я вскидываю
руки, взывая к Богине, и чувствую, что превращаюсь в мост меж небом и землей... и трепещут
на ветру ветви рощи, где мы с молодым оленем лежим во тьме затмения, и Акколон зовет меня
по имени...
И вот уже не одна лишь арфа, но голоса мертвых и живых взывали ко мне: "Вернись,
вернись, вернись - тебя зовет сама жизнь, со всей ее радостью и болью..." И новая мелодия
вплелась в песнь арфы.
"Это я зову тебя, Моргейна Авалонская... жрица Матери..."
Я вскинула голову, - но не увидела Кевина, искалеченного и печального; на его месте
стоял Некто, высокий и прекрасный, с сияющим ликом, со сверкающей Арфой и Луком в руках.
При виде бога у меня перехватило дыхание, а голос все пел: "Вернись к жизни, вернись ко
мне... ты, давшая клятву... за мраком смерти тебя ждет жизнь..."
Я попыталась отвернуться.
- Я не подчиняюсь никаким богам - одной лишь Богине!
- Но ведь ты и есть Богиня, - послышался среди вечного безмолвия знакомый голос, -
и я зову тебя...
И на миг, словно взглянув в недвижные воды зеркала Авалона, я увидела себя в короне
Владычицы жизни...
- Но ведь я старая, совсем старая, я принадлежу теперь не жизни - смерти... -
прошептала я, и в тишине зазвучали знакомые слова древнего ритуала - но слетали они с уст
бога.
- ... она будет и старой, и юной - как пожелает...
И мое отражение сделалось юным и прекрасным, как будто я снова превратилась в ту
девушку, что некогда отправила Увенчанного Рогами бежать вместе со стадом... да, и я была
стара, когда Акколон пришел ко мне, и все же я, неся в чреве его ребенка, послала Акколона на
бой... и вот теперь я стара и бесплодна - но жизнь пульсировала во мне, вечная жизнь земли и
ее Владычицы... и бог стоял передо мной, вечный и прекрасный, и звал меня вернуться к
жизни... и я сделала шаг, затем другой, и медленно принялась подниматься из тьмы наверх,
следуя за голосом арфы, что пела мне о зеленых холмах Авалона и водах жизни... а потом
оказалось, что я стою, протягивая руки к Кевину... и он осторожно отставил арфу в сторону и
подхватил меня в тот миг, когда я готова уже была упасть. Прикосновение сияющих рук бога
обожгло меня - но это длилось лишь миг... а потом остался лишь певучий, слегка
насмешливый голос Кевина:
- Моргейна, ты же знаешь - мне тебя не удержать. Он бережно посадил меня обратно в
кресло.
- Когда ты ела в последний раз?
- Не помню, - созналась я, и вдруг поняла, что и вправду едва жива от слабости.
Кевин кликнул служанку и велел мягко, но властно, как распоряжаются друиды и
целители:
- Принеси госпоже хлеб и теплое молоко с медом.
Я приподняла было руку, пытаясь возразить; на лице служанки отразилось праведное
негодование, и я вспомнила, что она дважды пыталась покормить меня - причем именно
хлебом с молоком. Но все-таки служанка подчинилась; когда она принесла то, что у нее
попросили, Кевин принялся ломать хлеб, макать кусочки в молоко и осторожно класть мне в
рот.
- Довольно, - вскоре сказал он. - Ты слишком долго постилась. Но перед сном тебе
непременно нужно будет еще выпить немного молока со взбитым яйцом... Я покажу слугам,
как это готовится. Быть может, через пару дней ты уже достаточно окрепнешь, чтоб
отправиться в путь.
И внезапно я расплакалась. Я наконец-то плакала об Акколоне, что ныне покоился в
могиле, и об Артуре, что возненавидел меня, и об Элейне, что была мне подругой... и о
Вивиане, лежащей среди христианских могил, и об Игрейне, и о себе самой, перенесшей столь
много... И Кевин снова повторил:
- Бедная Моргейна. Бедная моя девочка, - и прижал меня к своей костлявой груди. И я
плакала и плакала, пока, в конце концов, не успокоилась, и Кевин позвал служанок, чтоб те
отнесли меня в постель.
И я уснула - впервые за много-много дней. А два дня спустя я отправилась на Авалон.
Я плохо помню, как мы ехали на север; я была тогда немощна и телом, и духом. Я
оказалась на берегу Озера, на закате, когда воды его были темно-алыми, а небо горело огнем; и
вот на фоне пламенеющих вод и огненного неба появилась черная ладья, затянутая черной
тканью, и обмотанные весла взлетали и опускались бесшумно, словно во сне. На миг мне
показалось, будто передо мною Священная ладья, плывущая по безбрежному морю, о котором
я не смею говорить, а темная фигура на носу - это Она, и я каким-то образом преодолела
расстояние меж небом и землей... Но я и поныне не ведаю, наяву это было или во сне. А затем
спустился туман и окутал нас; душа моя затрепетала, и я поняла, что вновь вернулась именно
туда, где мне надлежит находиться.
Ниниана встретила меня на берегу и обняла - не как незнакомка, с которой мы
встречались лишь дважды в жизни, а как дочь обнимает мать после многолетней разлуки. Она
отвела меня в дом, где некогда жила Вивиана. На этот раз Ниниана не стала при-ставлять ко
мне кого-нибудь из младших жриц, а взяла все хлопоты на себя, постелила мне во внутренней
комнате, принесла воды из Священного источника - и, отведав эту воду, я поняла, что хоть и
нелегко мне будет исцелиться, для меня все же еще существует исцеление.
Мне достаточно было ведомо о могуществе. Я отказалась от мирских забот; настал час
доверить их другим, мне же следовало отдыхать под заботливой опекой дочерей. Теперь я
наконец-то могла горевать об Акколоне, - а не о крушении всех моих надежд и замыслов.
Теперь я видела, сколь безумны они были; ведь я - жрица Авалона, а не его королева. Но я
оплакала расцвет нашей любви, недолгой и горькой, и ребенка, чья жизнь закончилась, даже не
начавшись - и вдвойне больнее мне было оттого, что это я, своею собственной рукой
отправила его в страну теней.
Траур мой был долог, и иногда мне казалось, что я до конца жизни не избуду этой скорби.
Но в конце концов я научилась вспоминать обо всем этом без слез и уже не задыхалась от
безудержной печали, встающей из глубины сердца при одной лишь мысли о днях нашей любви.
Что может быть печальнее, чем помнить о любви и знать, что она потеряна навеки? Акколон
даже никогда не снился мне, и хоть мне до боли хотелось увидеть его лицо, в конце концов, я
поняла, что оно и к лучшему - иначе я весь остаток жизни провела бы во сне... Ну а так
все-таки настал день, когда я сумела мысленно обратиться к прошлому и понять, что срок
траура миновал. Мой возлюбленный и мой ребенок ушли в мир иной, и кто знает, встречусь ли
я с ними за порогом смерти? Но я была жива, я находилась на Авалоне, и долг требовал, чтобы
я стала его Владычицей.
Не знаю, сколько лет я прожила на Авалоне прежде, чем все улеглось. Помню лишь, что я
пребывала среди бескрайнего и безымянного покоя, равно чуждая и радости, и печали, не ведая
ничего, кроме мелочей обыденной жизни. Ниниана не отходила от меня ни на шаг. Наконец-то
я как следует познакомилась с Нимуэ - к этому времени она превратилась в высокую,
молчаливую, светловолосую девушку, прекрасную, как Элейна в молодости. Нимуэ стала для
меня дочерью; она приходила ко мне каждый день, и я учила ее всему тому, чему сама в юности
научилась от Вивианы.
В последнее время кое-кто из последователей Христа начал замечать цветение
Священного терна, и они мирно поклонялись своему богу, не стараясь изгнать красоту из мира,
а любя мир таким, каким бог его создал. В те дни они во множестве приходили на Авалон, в
надежде найти убежище от гонений и фанатизма. Стараниями Патриция в Британии появились
новые веяния, и в том христианстве, что проповедовал он, не было места ни истинной красоте,
ни таинствам природы. А от этих христиан, что пришли к нам, спасаясь от собственных
единоверцев, я наконец узнала о Назареянине, сыне плотника, достигшем божественности и
проповедовавшем терпимость. Так я поняла, что никогда не враждовала с Христом - но лишь
с его тупыми, узколобыми священниками, приписывавшими собственную ограниченность ему.
Не знаю, сколько лет прошло - три, пять, а может, и все десять. До меня доходили слухи
из внешнего мира - призрачные, словно тени, словно звон церковных колоколов, долетавший
иногда до нашего берега. Так я узнала о смерти Уриенса, но о нем я не горевала; для меня он
давно уже был мертв. Но все же я надеялась, что он исцелился от своих горестей. Он был добр
ко мне - как умел. Мир праху его.
Приходили к нам и вести о деяниях Артура и его рыцарей, - но здесь, среди
безмятежности Авалона, все это казалось неважным. Эти рассказы ничем не отличались от
старинных легенд, так что было не понять, о ком они повествуют: об Артуре, Кэе и Ланселете
или о Ллире и детях богини Дану. А истории о любви Ланселета и Гвенвифар - или молодого
Друстана и Изотты, жены Марка, - на самом деле были всего лишь перепевом древней
повести о Диармаде и Грайнне, что дошла к нам из незапамятных времен. Все это не имело
значения. Мне казалось, что я все это уже слышала - давным-давно, еще в детстве.
Но однажды, прекрасным весенним днем, когда на Авалоне начали зацветать яблони,
вечно безмолвствовавшая Врана закричала - и заставила меня вернуться к хлопотам того
мира, который, как я надеялась, навсегда остался позади.
Глава 9
- Меч, меч таинств потерян... а теперь - и чаша, чаша, и все Священные реликвии!..
Все потеряно, все утрачено, все отнято у нас!
Этот крик разбудил Моргейну. Однако, когда она на цыпочках подобралась к двери
комнаты, где спала Врана, - как всегда, одна, как всегда, соблюдающая молчание, -
оказалось, что девушки, приставленные к Вране, спят; они ничего не слышали.
- Все было тихо. Владычица, - заверили они Моргейну. - Может, тебе приснился
скверный сон?
- Если это вправду и был сон, то он приснился не мне одной, - но и Вране тоже, -
сказала Моргейна, глядя на безмятежные лица девушек. С каждым годом ей все сильнее
казалось, что жрицы из Дома дев выглядят все моложе и все больше походят на детей... Ну
разве можно доверять им священные тайны? Они же сущие девчонки! Девушки с едва
оформившейся грудью... что они могут знать о жизни Богини - жизни мира?
И снова оглушительный вопль разнесся над Авалоном, грозя переполошить всех вокруг.
- Вот! Теперь вы слышите! - воскликнула Моргейна. Но девушки лишь испуганно
уставились на нее.
- Неужто ты грезишь с открытыми глазами, Владычица? - спросила одна из них, и
Моргейна поняла, что на самом деле этот крик горя и ужаса был беззвучен.
- Я войду к ней, - сказала Моргейна.
- Но тебе нельзя... - начала было какая-то девушка, и тут же попятилась, позабыв
закрыть рот - словно лишь сейчас осознала, с кем она говорит. Моргейна прошла мимо
девушки, согнувшейся в поклоне.
Врана сидела на кровати; ее длинные распущенные волосы спутались, а в глазах
плескался ужас. На миг Моргейне подумалось, что старой жрице и вправду приснился кошмар,
что Врана странствовала дорогами сновидений...
Но Врана покачала головой. Нет, она совсем не походила на человека, который никак не
может отойти от сна. Врана глубоко вздохнула, и Моргейна поняла, что жрица пытается
заговорить, преодолев годы молчания; но голос словно не желал подчиняться ей.
В конце концов, дрожа всем телом, Врана произнесла:
- Я видела... видела это... предательство, Моргейна, предательство проникло в самое
сердце Авалона... Я не разглядела его лица, но я видела в его руке великий меч Эскалибур...
Моргейна успокаивающе вскинула руку и сказала:
- На рассвете мы посмотрим в зеркало. Не надо, не говори - не мучай себя, милая.
Врану все еще била дрожь. Моргейна крепко сжала руку Враны и увидела в
колеблющемся свете факела, что собственная ее рука сделалась морщинистой и покрылась
старческими пятнами, а пальцы Враны напоминают узловатые веревки. "Мы с ней пришли
сюда юными девушками из свиты Вивианы; и вот мы обе - старухи... - подумала
Моргейна. - О, Богиня, сколько же лет прошло..."
- Но я должна говорить, - прошептала Врана. - Я слишком долго молчала... Я
продолжала безмолвствовать даже тогда, когда боялась, что это произойдет... Слышишь гром и
грохот ливня? Приближается буря, буря, что обрушится на Авалон и смоет его... и тьма
опустится на землю...
- Ну что ты, что ты, милая! Успокойся, - прошептала Моргейна и обняла дрожащую
жрицу. Может, Врана повредилась рассудком? Может, это было лишь наваждение, горячечный
бред? Ведь никакого ливня нет! Над Авалоном светила полная луна, и яблоневые сады белели в
ее свете. - Не бойся. Я останусь здесь, с тобой, а утром мы посмотрим в зеркало и узнаем, что
же случилось на самом деле.
Врана улыбнулась, но улыбка ее была печальна. Она забрала у Моргейны факел и
погасила его; и во внезапно воцарившейся тьме Моргейна увидела сквозь щели отдаленную
вспышку молнии. Мгновение тишины - и донесшийся откуда-то издалека приглушенный
раскат грома.
- Это был не сон, Моргейна. Буря надвигается - и мне страшно. У тебя больше
мужества, чем у меня. Ты жила в миру, ты знаешь истинные горести - не сны и видения... Но,
быть может, и мне придется выйти в мир и навеки отказаться от молчания... и я боюсь...
Моргейна устроилась рядом со старой жрицей, укрыла ее и себя одеялом, обняла и так и
лежала, пока Врана не перестала дрожать. Лежа в тишине и прислушиваясь к дыханию Враны,
Моргейна вспомнила тот вечер, когда она привезла на Авалон Нимуэ - как Врана пришла к
ней тогда, чтоб вновь приветствовать ее на Авалоне... "Почему-то мне кажется теперь, что эта
любовь была единственной истинной за всю мою жизнь..." Врана положила голову ей на
плечо, и Моргейна нежно прижала подругу к себе, утешая и успокаивая. Они пролежали так
довольно долго - и вдруг раздался оглушительный удар грома. Женщины испуганно
вскинулись, и Врана прошептала:
- Вот видишь...
- Успокойся, милая. Это всего лишь буря.
Едва лишь Моргейна произнесла эти слова, как обрушился ливень, стремительный и
мощный, и за ним ничего уже нельзя было расслышать. По комнате принялся гулять холодный
ветер. Моргейна молчала, сжимая руку Враны. "Это всего лишь буря", - подумала она. Но
страх Враны отчасти передался и ей, и Моргейна почувствовала, что ее тоже начало трясти.
"Буря, что обрушится с небес и разрушит Камелот, и уничтожит все, чего добился Артур
за годы мира..."
Моргейна попыталась призвать Зрение, но гром словно заглушал всякие мысли. Моргейне
оставалось лишь лежать, прижавшись к Вране, и повторять про себя: "Это всего лишь буря,
просто буря - дождь, ветер и гром, - а вовсе не гнев Богини..."
Сколько ни бушевала гроза, но в конце концов все-таки, стихла, и когда Моргейна
проснулась, все вокруг было чистым, словно умытым. На бледном небе не было ни облачка;
капли воды мерцали на каждом листике и срывались с каждого стебля травы - как будто весь
мир окунули в воду и забыли отряхнуть, а высохнуть он не успел. Если та буря, о которой
говорила Врана, и вправду разрушила Камелот, неужто поутру мир был бы так прекрасен?
Почему-то Моргейне казалось, что это не так.
Проснувшаяся Врана взглянула на Моргейну; глаза ее были расширены от ужаса.
- Мы сейчас же пойдем к Ниниане, - сказала Моргейна, спокойно и рассудительно, как
всегда, - а потом - к зеркалу, пока солнце не взошло. Если на нас и вправду обрушился гнев
Богини, нужно узнать, чем мы его заслужили.
Врана жестом выразила согласие. Но когда они уже оделись и готовы были выйти из
дома, Врана коснулась руки Моргейны.
- Иди к Ниниане, - прошептала она, с трудом заставляя повиноваться отвыкшие от
работы голосовые связки. - Я приведу... Нимуэ. Она - часть этого...
Потрясенная до глубины души Моргейна едва не принялась возражать Вране. Но затем,
взглянув на светлеющее небо, подчинилась. Быть может, Врана узрела в недобром вещем сне,
для чего Нимуэ попала сюда, и потому и избрала девушку для затворнической жизни. Моргейна
вспомнила тот день, когда Вивиана объявила ей самой о ее предназначении, и невольно
подумала: "Бедная девочка!" Но на все воля Богини, и все они - в Ее власти. Тихо
спустившись в мокрый сад, Моргейна увидела, что окружающий мир не так уж безмятежен и
прекрасен, как показалось ей после пробуждения. Ветер безжалостно оборвал яблоневый цвет,
и теперь сад был усыпан белыми лепестками, словно снегом. Да, этой осенью яблок не жди...
"Мы можем вспахать и засеять поле. Но лишь Ее милость дарует нам урожай.
Так чего ж тогда я беспокоюсь? Все будет так, как пожелает Богиня..."
Моргейне пришлось разбудить Ниниану, и та, похоже, здорово разозлилась. "Нет, она -
не истинная жрица, - подумала Моргейна. - Мерлин сказал правду - Ниниану избрали лишь
потому, что в ее жилах течет кровь Талиесина. Наверное, пора перестать притворяться, будто
Ниниану можно счесть Владычицей Авалона. Пора мне занять свое законное место". Моргейна
вовсе не желала оскорблять Ниниану, равно как и не хотела, чтоб остальные подумали, что она
отстранила Ниниану ради власти. Ей вполне хватало той власти, которой она располагала... Но
крик Враны непременно разбудил бы всякую истинную жрицу, избранную Богиней. И все же
эта женщина, стоявшая перед Моргейной, каким-то образом прошла испытания, без которых
никому не получить жреческого сана; Богиня не отвергла ее. Так что же Она судила Ниниане?
- Говорю тебе, Ниниана, я видела это, и Врана - тоже... Нам непременно нужно до
восхода солнца взглянуть в зеркало!
- Не очень-то я в это верю, - невозмутимо отозвалась Ниниана. - Чему быть, того все
равно не миновать... Но раз тебе так хочется, Моргейна, я пойду с тобой.
Они молча прошли через сад - две черные тени среди мокрого, бесцветного мира - и
спустились к водяному зеркалу у Священного источника. Еще на ходу Моргейна краем глаза
заметила силуэт высокой женщины, укутанной в покрывало, - Врана, - и рядом с ней -
Нимуэ, бледный утренний цветок. Красота девушки потрясла Моргейну. Даже Гвенвифар в
самом расцвете юности не была столь прекрасна! На миг душу Моргейны охватила зависть и
боль. "Я стольким пожертвовала ради Богини, а она ничем не вознаградила меня..."
- Нимуэ - девушка, - сказала Ниниана. - Ей и смотреть в зеркало.
В блеклых водах озерца отражалось белесое небо, на котором уже появились
бледно-розовые полосы, вестники рассвета, и на этом фоне особенно отчетливо
вырисовывались четыре темных силуэта. Нимуэ подошла к берегу, на ходу поправляя длинные
белокурые волосы, и перед мысленным взором Моргейны возникла серебряная чаша и
застывшее, завораживающее лицо Вивианы...
- Что я должна увидеть, матушка? - негромко спросила Нимуэ. Казалось, будто
девушка говорит во сне.
Моргейна ждала, что ответит Врана, но та промолчала. В конце концов, Моргейна
ответила сама:
- Действительно ли Авалон пал жертвой предательства и поражен в самое сердце? Что
случилось со Священными реликвиями?
Тишина. Лишь негромко щебечут птицы в ветвях деревьев да тихо журчит вода,
вытекающая из чаши Священного источника и собирающаяся в тихой заводи озерца. Ниже по
склону белели опустошенные сады, а на вершине холма проступали очертания стоячих камней.
Тишина. Наконец Нимуэ, пошевельнувшись, прошептала:
- Я не могу разглядеть его лица...
По поверхности заводи побежала рябь, и Моргейне привиделась чья-то ссутуленная
фигура - человек медленно, с трудом куда-то шел... затем она увидела комнату, где она
безмолвно стояла за спиной у Вивианы в тот день, когда Талиесин вложил Эскалибур в руки
Артура, - и услышала предостерегающий голос барда:
- Нет! Прикосновение к Священным реликвиям - смерть для непосвященного!
В этот миг Моргейна могла бы поклясться, что слышит самого Талиесина, а не Нимуэ...
Но он, мерлин Британии, имел право прикасаться к Священным реликвиям, - и вот он извлек
их из тайника, копье, чашу и блюдо, спрятал их под плащом и ушел - на другой берег Озера,
туда, где сверкал во тьме Эскалибур... Священные реликвии воссоединились.
- Мерлин! - вырвалось у Нимуэ. - Но зачем?! Моргейна знала, что напоминает сейчас
ликом каменную статую.
- Как-то раз он говорил со мной об этом. Он сказал, что Авалон ушел за пределы мира, а
Священные реликвии должны оставаться в мире, чтоб служить людям и богам, какими бы
именами ни нарекали их люди...
- Он осквернит их, - взволнованно воскликнула Ниниана, - и поставит на службу
богу, что хочет вытеснить всех прочих богов!..
В наступившей тишине раздалось пение монахов. А затем солнечные лучи коснулись
зеркала, и поверхность воды вспыхнула огнем - ослепительным, обжигающим, пронзающим
глаза и разум, и в свете встающего солнца Моргейне показалось, будто весь мир освещен
пламенем пылающего креста... Моргейна зажмурилась, пряча лицо в ладонях.
- Не надо, Моргейна, - прошептала Врана. - Богиня сама позаботится о том, что ей
принадлежит...
И снова до Моргейны донеслось пение монахов: "Кирие элейсон, Христе элейсон..."
Господи, помилуй, Христос, помилуй... Священные реликвии были похищены. Несомненно,
Богиня допустила это, дабы показать, что Авалон
...Закладка в соц.сетях
