Жанр: Фантастика
Туманы Авалона 4. Пленник дуба
...я позову твоих служанок, чтоб они помогли тебе вернуться в кровать. Вот,
возьми, - сказал Увейн, вложив ей в руку изогнутый нож. - Я знаю, что это память о твоей
приемной матери, Владычице Авалона, - ты рассказывала об этом, еще когда я был
маленьким. Бедная моя матушка, - вздохнул он, обняв Моргейну за плечи. Моргейна еще
помнила те времена, когда она была выше Увейна, тощего мальчишки с по-птичьи тонкими
косточками, - и вот теперь пасынок возвышался над нею, бережно прижимая Моргейну к
груди! - Матушка, милая моя матушка, ну не надо, не надо, не плачь... я знаю, ты любила
Акколона не меньше, чем меня... бедная моя матушка...
Ах, если бы она и вправду могла разрыдаться, выплакать это чудовищное горе и отчаянье!
Слезы Увейна капали ей на лоб, и Уриенс плакал, но Моргейна застыла, не в силах проронить
ни слезинки. Мир сделался серым и ломким, и все, на что ни падал взгляд Моргейны, казалось
ей огромным и грозным, и в то же время - неимоверно далеким и крохотным, словно детская
игрушка... Моргейна боялась шелохнуться - а вдруг от ее прикосновения все рассыплется на
кусочки? Она не заметила, как пришли служанки. Они перенесли окостеневшую, безропотно
подчиняющуюся Моргейну на кровать, сняли корону и праздничный наряд, который Моргейна
надела в предвкушении своего торжества; Моргейна видела, что ее нижняя рубашка и платье
снова залиты кровью, но сейчас это казалось совершенно неважным. Прошло немало времени,
прежде чем Моргейна очнулась и поняла, что ее вымыли и переодели в чистое; она лежала в
одной постели с Уриенсом, а рядом с ней дремала на табурете служанка. Моргейна
приподнялась и взглянула на спящего старика. Лицо его опухло и покраснело от рыданий, и
Моргейне почудилось, будто перед нею чужой, незнакомый человек.
Да, Уриенс был добр к ней - на свой лад. "Но теперь все это - в прошлом, и мои труды
в той стране завершены. Я больше никогда в жизни не увижу Уриенса и не узнаю, где он
упокоится".
Акколон погиб, и все ее замыслы обратились в прах. Эскалибур и волшебные ножны,
оберегающие своего владельца, по-прежнему у Артура. Что ж, раз единственный человек,
которому Моргейна могла доверить это дело, подвел ее и умер, значит, она сама должна стать
карающей рукою Авалона и повергнуть Артура.
Моргейна оделась, двигаясь бесшумно, словно тень, и прицепила к поясу авалонский нож.
Она оставила все красивые платья и драгоценности, что дарил ей Уриенс, и облачилась в самое
простое свое темное платье, напоминающее одеяние жрицы. Разыскав свою сумку с травами и
лекарствами, Моргейна в темноте, на ощупь, нарисовала на лбу синий полумесяц. Затем она
взяла самый скромный плащ, какой только удалось найти - не свой собственный, расшитый
золотом и драгоценными камнями, а сотканный из грубой шерсти плащ служанки, - и тихо,
крадучись спустилась вниз.
Из церкви доносилось пение молитв; Увейн все-таки как-то упросил церковников отпеть
Акколона. Впрочем, какое это имеет значение? Акколон свободен, а бездыханному праху нет
дела до лицедейства священников. Сейчас важно лишь одно: вернуть меч Авалона. Моргейна
двинулась прочь от церкви. Когда-нибудь, когда у нее появится время, она оплачет Акколона.
Ныне же она должна завершить начатое им дело.
Бесшумно пробравшись в конюшню, Моргейна отыскала своего коня и кое-как
умудрилась оседлать его, хоть руки и с трудом слушались хозяйку. Затем она вывела лошадь со
двора через маленькую калитку в стене.
Взобраться в седло оказалось делом нелегким; Моргейну одолела дурнота, и в какой-то
миг королева едва не рухнула наземь. Может, лучше подождать или попробовать позвать на
помощь Кевина? Мерлин Британии обязан выполнять повеления Владычицы. Нет, Кевину
доверять нельзя. Он уже предал Вивиану и отдал ее в руки тех самых священников, что ныне
распевают свои псалмы над беспомощным телом Акколона. Моргейна шепотом послала
лошадь вперед и почувствовала, как та пошла рысью; у подножия холма Моргейна обернулась,
чтоб бросить прощальный взгляд на Камелот.
- Я еще вернусь сюда, - но лишь однажды. И после этого в Камелоте не останется
ничего, к чему я могла бы вернуться, - прошептала Моргейна, сама не зная, что же означают
эти слова.
При том, что Моргейна не раз ездила на Авалон, лишь однажды ей довелось побывать на
Острове монахов; и вот теперь, направляясь в Гластонберийский монастырь, где покоилась
Вивиана и где провела свои последние годы Игрейна, Моргейна чувствовала себя куда
неуютнее, чем тогда, когда ей приходилось пробираться сквозь туманы потаенной страны. На
озере устроили перевоз, и Моргейна дала лодочнику мелкую монету, чтоб он отвез ее на остров.
Интересно, что бы он сделал, если бы она вдруг встала во весь рост и прочла заклятие - и
лодка полетела бы сквозь туманы, на Авалон. Но нет, этого она не сделает. "А почему? -
спросила у себя Моргейна. - Только потому, что не могу?"
Предрассветный воздух был холоден и свеж. Над водой плыл колокольный звон,
негромкий и чистый, и Моргейна увидела череду серых фигур, неспешно тянувшихся ко входу
в церковь. Братия встала к заутрене и уже принялась распевать псалмы; на миг Моргейна
застыла, прислушиваясь. Здесь, на этом острове, была похоронена их с Артуром мать. И
Вивиану тоже погребли под звук церковных песнопений. Моргейна, всегда тонко
чувствовавшая музыку, прислушалась к негромкой мелодии, долетавшей до нее с утренним
ветерком, и на глаза ее навернулись слезы. Неужто ей и вправду хочется оскорбить эту святую
землю?
Ей почудилось, будто полузабытый голос Игрейны укоризненно произнес: "Дети,
перестаньте. Сейчас же помиритесь..."
Последний серый силуэт скрылся в дверях церкви. Моргейна много слыхала о здешнем
аббатстве... Она знала, что здесь обосновалась монашеская община и что в некотором
отдалении от мужского монастыря проживают монахини, женщины, давшие обет во имя
Христа всю жизнь оставаться девственницами. Моргейна скривилась от отвращения. Бог,
велевший людям более заботиться о царствии небесном, чем о земной жизни - а ведь она дана
для познания и духовного роста! - был совершенно чужд ей. И вот теперь, когда она своими
глазами увидела, как мужчины и женщины сходятся лишь ради молитвы и никому из них даже
в голову не приходит поговорить о чем-либо ином или коснуться друг друга, в ней вспыхнуло
раздражение. Ну, да, на Авалоне тоже были непорочные девы - она сама до надлежащего
срока вела именно такую жизнь, а Врана отдала Богине не только свое тело, но даже и голос. Да
взять хоть приемную дочь Моргейны, дочь Ланселета, Нимуэ - Врана избрала ее для
отшельничества... Но Богиня признавала, что подобный выбор - редкость, и не следует
требовать подобного от каждой женщины, стремящейся служить ей.
Моргейна не верила слухам, что ходили среди ее авалонских подруг - будто монахи и
монахини лишь притворяются, будто ведут святую и безгрешную жизнь, чтоб поразить
воображение простого люда, а сами за дверями монастырей творят что хотят. Да, она презирала
бы подобный обман. Если человек вознамерился служить духу, а не плоти, его служение
должно быть истинным; а лицемерие отвратительно в любом своем проявлении. Но самая
мысль о том, что монахи живут именно так, как утверждают и что некая сила, именующая себя
божественной, способна предпочесть бесплодие плодородию - вот что казалось Моргейне
истинным предательством тех сил, что дают жизнь миру.
"Глупцы! Они обедняют свои жизни и хотят навязать это всем остальным!.."
Но ей не следует задерживаться здесь надолго. Моргейна повернулась спиной к церкви и,
стараясь держаться как можно незаметнее, двинулась к дому для гостей; она призвала Зрение,
чтоб разыскать Артура.
В доме для гостей находились три женщины: одна дремала у входной двери, вторая
возилась на кухне, помешивая кашу в котелке, а третья сидела у двери той комнаты, в которой
смутно ощущалось присутствие Артура; Артур крепко спал. Но женщины, облаченные в
скромные платья и покрывала, забеспокоились при приближении Моргейны; они и вправду
были по-своему святы и обладали чем-то наподобие Зрения - они чувствовали в Моргейне
нечто глубоко чуждое им, должно быть, саму природу Авалона.
Одна из монахинь встала и, преградив Моргейне путь, шепотом спросила:
- Кто ты и зачем явилась сюда в столь ранний час?
- Я - Моргейна, королева Северного Уэльса и Корнуолла, - негромко, но
повелительно отозвалась Моргейна, - и я пришла, чтоб повидать своего брата. Или ты
посмеешь помешать мне?
Она поймала и удержала взгляд монахини, а затем взмахнула рукой, сотворив простенькое
заклинание подчинения, и женщина попятилась, не в силах вымолвить ни слова - не то что
остановить непрошеную гостью. Моргейна знала, что впоследствии монахиня сочинит целую
историю о кошмарных чарах, но на самом деле ничего ужасного в этом заклинании не было:
просто сильная воля подчиняла более слабую, да еще и привычную к послушанию.
В комнате тлел неяркий огонек, и в полумраке Моргейна увидела Артура - небритого,
изможденного, со слипшимися от пота волосами. Ножны лежали на постели, в ногах у
Артура... Должно быть, он предвидел, что Моргейна примерно так и поступит, и не позволил
их спрятать. А в руке король сжимал рукоять Эскалибура.
"Так все-таки он что-то почувствовал!" Моргейну охватило смятение. Так значит, Артур
тоже обладал Зрением; хоть обликом он нимало не походил на смуглых и темноволосых
жителей Британии, он принадлежал к древнему королевскому роду Авалона, - а значит, мог
читать мысли Моргейны. Моргейна поняла, что стоит ей попытаться забрать Эскалибур, как
Артур тут же почувствует ее намерения, проснется - и убьет ее. В этом она ни капли не
сомневалась. Да, Артур был добрым христианином - или считал себя таковым, - но он
взошел на трон, перебив своих врагов; а кроме того, Моргейна неким таинственным образом
смутно ощутила, что Эскалибур сросся с самой сутью, с самим духом царствования Артура.
Будь это не так, будь Эскалибур обычным мечом, Артур охотно вернул бы его на Авалон и
обзавелся другим мечом, еще более прочным и красивым... Но Эскалибур превратился для него
в зримый и ярчайший символ того, что представлял собою Артур-король.
"Или, возможно, меч сам пожелал срастись с душой Артура и его царствованием, и сам
убьет меня, буде я пожелаю его отнять... Посмею ли я пойти против воли столь
могущественного магического символа?" Вздрогнув, Моргейна выбранила себя за
разыгравшееся воображение. Ее рука легла на рукоять ножа; он был остр, словно бритва, а сама
Моргейна могла при необходимости двигаться со стремительностью атакующей змеи. Она
видела, как бьется жилка на шее Артура, и знала, что, если ей удастся одним сильным
движением перерезать проходящую под ней артерию, Артур умрет, не успев даже вскрикнуть.
Моргейне уже приходилось убивать. Она без колебаний послала Аваллоха на смерть, а не
далее как три дня назад она убила безвинное дитя в своем чреве... Тот, кто лежал сейчас перед
нею, был худшим из предателей, сомнений нет. Всего один удар, быстрый и бесшумный... Но
ведь это - тот самый ребенок, которого Игрейна поручила ее заботам, ее первая любовь, отец
ее сына, Увенчанный Рогами, Король... "Да бей же, дура! Ты ведь за этим пришла!
Нет. Довольно с меня смертей. Мы с ним вышли из одного чрева. Как я смогу после
смерти взглянуть в лицо матери, если на руках моих будет кровь брата ?"
Моргейна чувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Ей послышался сердитый возглас
Игрейны: "Моргейна, я ведь велела тебе позаботиться о малыше!"
Артур пошевелился во сне, словно тоже услышал голос матери. Моргейна вернула нож на
место и взяла с кровати ножны. По крайней мере, их она имела право забрать: она вышила эти
ножны своими руками и сама сплела заклинание.
Моргейна спрятала ножны под плащ и быстро направилась сквозь редеющие сумерки к
лодочной пристани. Когда лодочник перевез ее на другой берег, Моргейна ощутила знакомое
покалывание, и ей показалось, что она видит очертания авалонской ладьи... Они собрались
вокруг нее - гребцы с ладьи. Скорее, скорее! Она должна вернуться на Авалон!.. Но рассвет
все ширился, и на воду легла тень церкви, и внезапно солнечные лучи затопили все вокруг, а
вместе с ними, по воде поплыл утренний колокольный звон. Моргейна застыла, словно громом
пораженная. Пока длился этот звон, она не могла ни вызвать туманы, ни произнести
заклинание.
- Можешь ты переправить нас на Авалон? - обратилась Моргейна к одному из
гребцов. - Только быстро!
- Не могу, леди, - дрожа, отозвался он. - Туда трудно стало добраться, если нет
жрицы, чтоб сотворить заклинание - а если даже и есть, то на рассвете, в полдень и на закате,
когда тут звонят к молитве, через туманы вовсе не пробьешься. Сейчас - никак. Сейчас путь
просто не откроется. Хотя если дождаться, пока звон стихнет, может, нам и удастся вернуться.
Но отчего же так получилось? Должно быть, дело в том, что мир таков, каким его видят
люди. А вот уже три или четыре поколения год за годом привыкали, что есть лишь один Бог,
один мир, один способ воспринимать действительность, и все, что покушается на это великое
однообразие, суть зло и исходит от дьявола, - а звон церковных колоколов и тень святого
острова не позволяют злу приблизиться. Все больше и больше людей верили в это - и вот это
стало правдой, а Авалон превратился в сон, в видение, уплывающее в иной, почти
недосягаемый мир.
О, да, она по-прежнему способна была вызвать туманы... но не здесь, где на воде лежала
тень церкви, а гудение колоколов вселяло ужас в сердце Моргейны. Они оказались в ловушке, и
где - на берегу Озера! Моргейна заметила, что от Острова монахов отходит лодка. Это за ней.
Артур проснулся, обнаружил, что ножны исчезли, и бросился в погоню...
Что ж, пусть гонится. Есть и другие пути, ведущие на Авалон, - и там тень церкви уже не
сумеет помешать ей. Моргейна быстро взобралась в седло и двинулась вдоль берега Озера; рано
или поздно, но она найдет то место, откуда можно будет пройти сквозь туманы, - то самое
место, где некогда они с Ланселетом нашли заблудившуюся Гвенвифар. Искать нужно не у
самого озера, а где-то в болотах - и они выберутся на Авалон окольным путем, позади
Священного холма.
Моргейна знала, что невысокие смуглые гребцы бегут сейчас вслед за ее конем - и будут
бежать так хоть полдня, если понадобится. Но теперь она слышала топот копыт... Погоня шла
по пятам; Артур настигал ее, и с ним были вооруженные рыцари. Моргейна пришпорила было
коня - но это была дамская лошадь, и она не годилась для гонки...
Тогда Моргейна соскользнула на землю, не выпуская ножен из рук.
- Прячьтесь! - шепотом велела она гребцам, и те тут же бросились врассыпную и
растворились среди деревьев и туманов. Они умели двигаться бесшумнее тени, и никому не под
силу было отыскать их, когда они сами того не желали. Моргейна перехватила ножны
поудобнее и побежала вдоль берега Озера. Она уже мысленно слышала голос Артура, ощущала
его гнев...
Эскалибур был с ним; Моргейна чувствовала присутствие Священной реликвии Авалона,
видела внутренним взором исходящее от нее сияние... Но ножен Артур не получит. Моргейна
схватила их обеими руками, размахнулась и изо всех сил зашвырнула в Озеро - и увидела, как
ножны погружаются в темные бездонные воды. Пучина поглотила их; пройдут годы, кожа и
бархат сгниют, золотые и серебряные нити потускнеют и спутаются, и заклинание, вплетенное
в них, развеется навеки...
Артур мчался по ее следам, сжимая в руке обнаженный Эскалибур... но и Моргейна, и ее
спутники исчезли. Моргейна погрузилась в безмолвие, слилась с тенью, с деревом - словно
неким образом отчасти перенеслась в волшебную страну; до тех пор, пока она стояла
неподвижно, укрывшись безмолвием жрицы, ни один смертный не смог бы разглядеть даже ее
тени...
Артур выкрикнул ее имя.
- Моргейна! Моргейна!
И в третий раз позвал он, громко и гневно - но вокруг были лишь безмолвные тени;
Артур метался из стороны в сторону - однажды он проехал так близко от Моргейны, что та
почувствовала дыхание его коня, - но в конце концов он изнемог и кликнул свою свиту. И
рыцари обнаружили, что король едва держится в седле, и повязки на ранах пропитались
кровью, - и они увезли Артура обратно.
Тогда Моргейна вскинула руку, и в мир вновь вернулся щебет птиц и шелест листвы на
ветру.
ТАК ПОВЕСТВУЕТ МОРГЕЙНА
Впоследствии стали рассказывать, будто я похитила ножны при помощи чародейства, и
Артур погнался за мной с сотней своих рыцарей - а меня будто бы сопровождали сто
рыцарей-фэйри; а когда Артур почти настиг нас, я превратила себя и своих спутников в
камни... Уверена, что когда-нибудь люди еще и не такое сочинят: например, скажут, что в
конце концов я вызвала свою колесницу, запряженную крылатыми драконами, и улетела в
волшебную страну.
Но на самом деле все было не так. Просто маленький народец умеет прятаться в лесу и
становиться единым целым с деревьями и тенями, а я в тот день была одной из них - я
научилась этому еще на Авалоне; а когда Артур со своими спутниками уехал прочь,
измотанный долгой погоней и едва не теряя сознание от боли, я попрощалась с жителями
Авалона и отправилась в Тинтагель. Но когда я добралась до Тинтагеля, меня уже мало
волновало, что происходит в Камелоте; я слегла и долгое время находилась почти что при
смерти.
Я и поныне не знаю, что же за хворь одолела меня в тот раз; знаю лишь, что, пока я
лежала в постели, не ведая, суждено ли мне поправиться, и нимало о том не заботясь, миновало
лето и настала осень. Я помню, что у меня долго держался жар; от слабости я не могла ни
сидеть, ни самостоятельно есть и пребывала в столь угнетенном состоянии духа, что мне было
все равно, выживу я или умру. Мои слуги - кое-кто из них жил здесь еще при Игрейне, когда я
была малышкой, - думали, что меня заколдовали. Возможно, они были не так уж далеки от
истины.
Марк Корнуольский признал себя моим подданным и поклялся в верности.
Неудивительно - ведь Артур находился тогда в зените своего могущества, а Марк,
несомненно, думал, что я приехала сюда с согласия Артура, и пока что не чувствовал в себе сил
схватиться с королем даже ради земель, которые он считал своими. Годом раньше я посмеялась
бы над этим или даже заключила союз с Марком и пообещала бы отдать ему Корнуолл, если он
возглавит недовольных и выступит против Артура. Даже и в тот момент у меня возникали
подобные мысли. Но теперь, когда Акколон умер, все это потеряло смысл. Артур сохранил
Эскалибур... Теперь, если Богиня пожелает отнять у него этот меч, ей придется сделать это
самой, потому что я потерпела неудачу, я больше не жрица...
... Думаю, именно это и терзало меня сильнее всего: то, что я потерпела неудачу и
подвела Авалон, а Богиня покинула меня и ничем мне не помогла, хоть я и исполняла ее волю.
Артур, христианские священники и Кевин, этот предатель, оказались сильнее магии Авалона, и
вот магии больше не осталось.
Ничего не осталось. Ничего и никого. Я горевала об Акколоне и о ребенке, чья жизнь
оборвалась, едва начавшись. Я горевала и об Артуре, что был отныне потерян для меня и
сделался моим врагом. Я горевала даже об Уриенсе, хоть в это и трудно поверить, и о
безвозвратно утраченной жизни в Уэльсе, единственном в моей жизни спокойном приюте.
Я убила либо оттолкнула от себя всех, кого любила, - или их отняла у меня смерть.
Игрейна скончалась, и Вивиану я потеряла - ее убили и похоронили среди священников,
поклоняющихся этому богу смерти и рока. И Акколон был мертв, Акколон, которого я возвела
в сан жреца и отправила на бой с христианскими священниками. Ланселет научился бояться и
ненавидеть меня, - и я действительно заслужила его ненависть. Гвенвифар меня на дух не
выносила. И даже Элейна уже покинула этот мир... и Увейн, которого я любила, как родного,
теперь меня возненавидел. Никого больше не интересовало, буду я жить или умру, - и мне
тоже было все равно...
Уже осыпались последние листья, и над Тинтагелем выли зимние бури, когда ко мне в
комнату вошла служанка и сказала, что ко мне приехал какой-то человек.
- В такое-то время?
Я глянула в окно: там было серо и уныло, как у меня на душе; лил бесконечный дождь.
Кто же осмелился отправиться в путь в такую злую зиму, бросить вызов мгле и бурям ? Хотя -
какая мне разница?
- Скажи, что герцогиня Корнуольская не принимает, и отошли его.
- В такую-то ночь, леди, под дождь?
Я сильно удивилась, услышав, что служанка осмелилась возражать мне. Большинство
слуг считали меня колдуньей и боялись, и меня это вполне устраивало. Но служанка была
права. Тинтагель никогда не нарушал законов гостеприимства - ни во времена моего давно
усопшего отца, ни при Игрейне... Что ж, пускай.
- Прими путника, как того требует его положение, накорми и уложи спать. Но сказки,
что я больна и не могу с ним увидеться.
Служанка ушла, а я осталась лежать, глядя на ливень и мглу. Из щелей в окне тянуло
холодом. Я пыталась вновь вернуться к отрешенному, бездумному состоянию - лишь так я
могла чувствовать себя хорошо. Но вскоре дверь снова отворилась и служанка опять шагнула
через порог. Я подняла голову, вздрогнув от раздражения - первого чувства, испытанного
мною за много недель.
- Я не звала тебя и не велела возвращаться! Как ты смеешь?!
- Я принесла послание, леди, - - сказала служанка. - Я не посмела сказать "нет"
столь важной особе... Гость сказал: "Я обращаюсь не к герцогине Корнуольской, а к
Владычице Авалона. Она не может отказать Посланцу богов, когда мерлин ищет у нее
совета", - умолкнув на миг, служанка добавила:
- Кажется, я ничего не перепутала... Он заставил меня дважды повторить эти слова, чтоб
проверить, все ли я запомнила.
И снова я невольно ощутила, как во мне шевельнулось любопытство. Мерлин? Но Кевин
- человек Артура, он не поехал бы ко мне за советом. Разве этот предатель не встал
окончательно и бесповоротно на сторону Артура и христианства? Но, быть может, это сан -
Посланца богов, мерлина Британии - перешел к кому-то другому... Тут я подумала о своем
сыне Гвидионе - то есть теперь мне полагалось называть его Мордредом; возможно, эта
должность перешла к нему. Да и кто другой станет теперь считать меня Владычицей Авалона?..
Помолчав, я сказала:
- Передай гостю, что в таком случае я его приму, - и мгновение спустя добавила:
- Но не в таком виде. Пришли кого-нибудь, чтоб одели меня.
Я знала, что мне не под силу даже одеться без посторонней помощи. Но я не желала, чтоб
меня видели больной и немощной, прикованной к постели; я все-таки была жрицей Авалона, и
я уж как-нибудь сумею с достоинством встретить мерлина, - даже если он явился сообщить,
что за все свои ошибки и промахи я приговорена к смерти... Ведь я - Моргейна!
Я кое-как встала с постели; служанки помогли мне одеться и обуться, заплели волосы и
набросили поверх них покрывало жрицы; я даже сама нарисовала на лбу знак луны - у
неуклюжей служанки он выходил слишком корявым. Руки мои дрожали, - я отметила это, но
как-то отстраненно, словно речь шла не обо мне, - и я была столь слаба, что даже не
возражала, чтоб служанка поддерживала меня, когда я, едва переставляя ноги, спускалась по
крутой лестнице. Но мерлин моей слабости не увидит!
В зале горел огонь; камин слегка чадил, как это всегда бывает во время дождя, и сквозь
дым мне виден был лишь силуэт гостя. Он сидел у огня, спиной ко мне, кутаясь в серый
плащ, - но рядом с ним стояла высокая арфа, и по Моей Леди я узнала гостя; второй такой
арфы на свете не было. Кевин сделался совсем седым, но, когда я вошла, он встал и
выпрямился.
- Так значит, - сказала я, - - ты по-прежнему называешь себя мерлином Британии,
хоть повинуешься теперь лишь Артуру и ни во что не ставишь Авалон?
- Я не знаю, как мне теперь себя называть, - тихо ответил Кевин, - разве что -
слугою тех, кто служит богам, которые суть Единый Бог.
- Так зачем же, в таком случае, ты явился сюда?
- И этого я не знаю, - отозвался он. Как я любила его мелодичный голос! - Быть
может, затем, моя милая, чтоб вернуть старый долг - старый, как эти холмы.
Затем он прикрикнул на служанку:
- Твоей леди нездоровится! Сейчас же подай ей стул!
У меня закружилась голова, и все вокруг затянуло серым туманом; когда я пришла в себя,
я уже сидела у камина рядом с Кевином, а служанка исчезла.
- Бедная Моргейна, - сказал Кевин. - Бедная моя девочка...
И впервые с тех пор, как смерть Акколона обратила меня в камень, я почувствовала, что
могу плакать; и я стиснула зубы, чтоб не расплакаться, ибо знала, что стоит мне проронить хоть
слезинку, и я сломаюсь, и буду рыдать, рыдать, рыдать без конца, пока вся не изойду слезами...
- Я не девочка, Кевин Арфист, - жестко произнесла я, - а ты обманом добился встречи
со мной. Говори, что ты хотел сказать, и уходи.
- Владычица Авалона...
- Я не Владычица Авалона, - отрезала я и вспомнила, что при последней нашей встрече
прогнала Кевина, накричав на него и обозвав предателем. Теперь это казалось неважным; быть
может, сама судьба свела здесь, в этом замке, у огня двух людей, предавших Авалон ... Я ведь
тоже предала Авалон, - так как же я смею судить Кевина?
- А кто же ты тогда? - тихо спросил Кевин. - Врана стара и вот уж много лет
пребывает в безмолвии. Ниниана никогда не станет истинной правительницей - она слишком
слаба для этого. Ты нужна там...
- При последнем нашем разговоре, - перебила я его, - ты сказал, что время Авалона
прошло. Так кому же тогда и сидеть на троне Вивианы, как не ребенку, едва ли пригодному для
этого высокого сана и способному лишь бессильно ожидать того дня, когда Авалон навеки
уйдет в туманы? - К горлу моему подступила жгучая горечь. - Ты ведь отрекся от Авалона
ради знамени Артура - так разве задача твоя не упростится, если Авалоном будут править
старая пророчица и бессильная жрица ?
- Ниниана - возлюбленная Гвидиона и орудие в его руках, - сказал Кевин. - И мне
было явлено, что там нуждаются в тебе, в твоих руках и твоем голосе. И даже если Авалону и
вправду суждено уйти в туманы, неужто ты откажешься уйти вместе с ним? Я всегда считал
тебя храброй.
...Закладка в соц.сетях
