Жанр: Фантастика
Туманы Авалона 4. Пленник дуба
...ию. Но слухи о том, что стряслось прошлой ночью, разойдутся повсюду,
навлекая на Артура позор и презрение, и ему придется разыскать их, куда бы они ни сбежали -
ради спасения собственной чести. А Ланселет рано или поздно, но узнает, что убил друга, что
был ему дороже всех на свете - всех, кроме самого Артура. Ланселет совершил это,
ослепленный безумием, но Гвенвифар знала, что он все равно будет терзаться от горя и вины, и
всякий раз, глядя на нее, будет вспоминать не о том, что она - его возлюбленная, а о том, что
из-за нее он, сам того не ведая, убил друга и что из-за нее он предал Артура. Если из-за нее
Ланселету еще и придется вступить в войну с Артуром, он ее возненавидит...
Нет. Он по-прежнему будет любить ее, но никогда не сможет забыть, чью кровь он пролил
ради того, чтобы обладать ею. И ни любовь, ни ненависть в его душе так и не сумеют одержать
верх, и он будет жить, раздираемый надвое; и настанет день, когда они разорвут его разум в
клочья, и он снова лишится рассудка. Гвенвифар прижалась к Ланселету, ощущая тепло его
тела, и заплакала. Впервые она осознала, что на самом деле она сильнее Ланселета, и эта мысль
была для нее, что рана в сердце.
И потому, когда они снова остановились, глаза ее уже были сухи, но Гвенвифар знала, что
отныне сердце ее никогда не перестанет стенать и скорбеть.
- Я не поеду с тобой за море, Ланселет, - сказала Гвенвифар. - Я не желаю ввергать
соратников в раздоры. Иначе к тому дню, когда... когда Мордред возьмется за свое, все они
перессорятся. А в тот день Артуру понадобятся все его друзья, сколько их ни есть. Я не хочу
быть такой, как та леди, жившая в древности - ну, та красавица из саги, которую ты частенько
рассказывал. Как там ее звали - Елена? Та, из-за которой все короли и рыцари поубивали друг
друга под Троей.
- Но что же ты будешь делать?
Гвенвифар изо всех сил старалась не слышать этого, но все-таки услышала: наряду с
горем и замешательством в голосе Ланселета прозвучало облегчение.
- Отвези меня в Гластонбери, - сказала она. - Я в юности училась в тамошнем
монастыре. Туда я и отправлюсь и скажу монахиням, что это злословие людское привело к
тому, что вы с Артуром поссорились из-за меня. Потом, немного погодя, я отправлю Артуру
весть, чтоб он знал, где я, и знал, что я не с тобой. И тогда он сможет помириться с тобой, и
честь его не пострадает.
- Нет! - попытался возразить Ланселет. - Нет, я не могу расстаться с тобой.
Но Гвенвифар поняла - и сердце у нее упало, - что она без труда сумеет переубедить
его. Наверное, несмотря на все доводы разума, она все-таки надеялась, что Ланселет станет
бороться за нее, что его воля и страсть преодолеют все преграды, и он вправду увезет ее в
Малую Британию. Но от Ланселета нельзя было ожидать подобного. Он не в силах был
изменить себя; и каким бы он ни был - он ничуть не изменился с тех самых пор, когда
Гвенвифар полюбила его. Каким он был, таким он и остался, и таким она и будет любить его -
до самой смерти. В конце концов Ланселет сдался, перестал отговаривать Гвенвифар и свернул
на дорогу, ведущую в Гластонбери.
Когда Ланселет и Гвенвифар наконец-то вошли в лодку, что должна была перевезти их на
остров, лежащая на воде тень церкви уже была по-вечернему длинной, и над озером плыл
"Ангелюс" - колокольный звон, призывающий к чтению молитвы Богородице. Гвенвифар
склонила голову и зашептала слова молитвы.
"Мария, святая Матерь Божья, смилуйся надо мной, грешной..." И на миг Королеве
почудилось, будто ее осиял нездешний свет - как в тот день, когда в пиршественной зале
Камелота явлен был Грааль. Ланселет, понурившись, сидел на носу ладьи. С того мгновения,
как Гвенвифар объявила о своем решении, он ни разу не коснулся ее, и Гвен была лишь рада
тому; одного-единственного его прикосновения хватило бы, чтоб вся ее решимость исчезла без
следа. На Озеро лег туман, и Гвенвифар вдруг померещилась тень, похожая на тень их
собственной лодки - ладья, затянутая черной тканью, с черным силуэтом человека,
восседающего на носу, - но нет. Это была тень, всего лишь тень...
Днище лодки скрежетнуло по песку. Ланселет помог Гвенвифар выбраться на берег.
- Гвенвифар - ты окончательно решила?
- Да, - отозвалась она, стараясь вложить в свой голос ту уверенность, которой на самом
деле не ощущала.
- Тогда я провожу тебя до ворот монастыря, - сказал Ланселет, и Гвенвифар вдруг с
необыкновенной ясностью осознала, что это потребовало от него куда большего мужества, чем
все убийства, совершенные ради нее.
Старая настоятельница монастыря узнала Верховную королеву; возвращение Гвенвифар
повергло ее в ужас и изумление. Но Гвенвифар рассказала настоятельнице, что злословие
людское привело к тому, что Артур и Ланселет поссорились из-за нее, и потому она решила
бежать и скрыться в монастыре, дабы дать им возможность уладить ссору.
Старуха-настоятельница погладила королеву по щеке - как будто перед ней вновь
очутилась малышка Гвенвифар, воспитанница монастыря.
- Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, дочь моя. Если пожелаешь, то
и навсегда. Мы, служительницы Божьи, не отталкиваем никого, кто приходит к нам. Но здесь
ты будешь не королевой, а всего лишь одной из сестер, - предупредила настоятельница.
Гвенвифар вздохнула с искренним облегчением. До этого самого мига она не осознавала,
до чего же это тяжкая ноша - быть королевой.
- Я должна попрощаться с моим рыцарем, благословить его и велеть помириться с моим
супругом.
Настоятельница степенно кивнула.
- В нынешние времена нашему доброму королю Артуру нужен каждый из его рыцарей
- и уж конечно, ему трудно будет обойтись без доблестного сэра Ланселета.
Гвенвифар вышла в монастырскую приемную. Ланселет беспокойно расхаживал
взад-вперед. Он схватил Гвенвифар за руки.
- Гвенвифар, я не в силах этого вынести! Неужто я действительно должен распрощаться
с тобою здесь? Госпожа моя, любовь моя - неужто это необходимо?
- Да, необходимо, - безжалостно отозвалась Гвенвифар, осознавая, что сейчас она
впервые действует, не заботясь о себе. - Твое сердце всегда принадлежало Артуру, милый
мой. Мне часто думалось, что единственный наш грех не в том, что мы полюбили друг друга, а
в том, что я встала меж тобою и Артуром и разрушила любовь, которую вы питали друг к
другу.
"О, если б все могло остаться так, как в ту ночь Белтайна, когда чары Моргейны
объединили нас троих, - в том было бы куда меньше греха! - подумала Гвенвифар. - Грех
был не в том, что мы возлежали вместе, а в раздоре, умалившем любовь".
- Я отсылаю тебя обратно к Артуру, ненаглядный мой. Передай ему, что я любила его,
несмотря ни на что.
Лицо Ланселета преобразилось почти до неузнаваемости.
- Теперь я понял это, - отозвался он. - И понял, что тоже любил его, невзирая ни на
что, - и всегда чувствовал, что тем самым причиняю зло тебе...
Ланселет качнулся к Гвенвифар, желая поцеловать ее - но здесь, в монастыре, это было
неуместно. И потому он лишь склонил голову.
- Раз ты остаешься в доме Божьем, молись за меня, леди.
"Моя любовь к тебе - вот моя молитва, - подумала Гвенвифар. - Любовь -
единственная молитва, которую я знаю". Никогда еще она не любила Ланселета столь сильно,
как в этот миг; потом хлопнула дверь, беспощадно отсекая все, что осталось за ней, и
Гвенвифар ощутила, как стены смыкаются вокруг нее, подобно ловушке.
Сколь безопасно она себя чувствовала средь этих стен в былые дни, давно оставшиеся в
прошлом! Они казались тогда такой надежной защитой... Теперь же Гвенвифар осознала, что
ей предстоит остаться здесь до самой смерти. "Когда я была свободна, - подумала она, - я
страшилась своей свободы и не ценила ее. А теперь, когда я научилась любить ее и стремиться
к ней, я отказалась от нее - ради своей любви". Гвенвифар смутно ощущала, что поступила
правильно: свобода - достойный дар и жертва Господу. Но все же, идя по монастырю, она
никак не могла отделаться от ощущения захлопнувшейся клетки.
"Ради моей любви. И ради любви Господней", - подумала Гвенвифар и почувствовала,
как в ней проклюнулся первый росток душевного покоя. Ланселет отправится в ту церковь, где
умер Галахад, и помолится там. Быть может, он вспомнит тот день, когда туманы Авалона
расступились, и они втроем - она сама, Ланселет и Моргейна - заблудившись, шли по колено
в озерной воде. При мысле о Моргейне в душе Гвенвифар вдруг вспыхнули любовь и нежность.
"Мария, святая Матерь Божья, не покинь ее. Пусть она придет к тебе, когда настанет срок..."
"Стены, эти стены - они лишат меня рассудка. Я никогда больше не буду свободной..."
Нет. Ради своей любви и ради любви Господней она научится снова любить эти стены. Сложив
руки в молитвенном жесте, Гвенвифар прошла по монастырю к дому, в котором обитали
монахини, и скрылась в нем - навсегда.
ТАК ПОВЕСТВУЕТ МОРГЕЙНА
Я думала, что лишилась Зрения; Вивиана отказалась от него, еще когда была младше
меня, и избрала себе преемницу. Но некому было воссесть на престол Владычицы после меня, и
некому было воззвать к Богине. Я видела, как умерла Ниниана, и ничего не могла поделать -
даже пальцем не могла шевельнуть.
Я выпустила это чудовище в мир и молча смирилась с теми деяниями, что должны были
заставить его бросить вызов Королю-Оленю. И я видела из своей дали, как разрушили храм на
Драконьем острове, и как началась охота на оленей - без любви, без вызова, без обращения к
той, что сотворила оленей: просто стрела, прилетевшая из зарослей, или удар копья. И на народ
Ее чужаки тоже охотились, словно на оленей. Течение сил в мире изменялось. Иногда я видела
Камелот, уходящий в туман, и войны, бушующие вокруг, и новых врагов, выжигающих и
опустошающих побережье - норманнов... Новый мир. Новые боги...
Воистину, Богиня ушла - даже с Авалона, - и я, смертная, осталась одна...
И все же однажды ночью меня посетил некий сон, некое видение, некий обрывок Зрения
- я увидела это в зеркале в ночь новолуния.
Сперва я видела лишь войны, терзающие страну. Я так никогда и не узнала, что же
произошло меж Артуром и Гвидионом после того, как Ланселет и Гвенвифар бежали из
Камелота, но вражда расколола соратников, а Гавейна и Ланселета разделила кровная месть.
Позднее, уже находясь при смерти, Гавейн простил Ланселета - он всегда был великодушен.
Он умолял Артура помириться с Ланселетом и призвать его вернуться в Камелот. Но было
поздно. Теперь даже Ланселету было не под силу собрать воедино легион Артура, ибо многие
пошли за Гвидионом; на его стороне теперь выступала добрая половина людей Артура, и
большая часть саксов, и даже отдельные изменники-северяне. И в тот час перед рассветом
зеркало прояснилось, и в таинственном, нездешнем свете я наконец-то увидела лицо моего
сына. Он медленно поворачивался из стороны в сторону, вглядываясь в темноту, и в руках у
него был меч...
Он, как в свое время Артур, шел бросить вызов Королю-Оленю. Я и забыла, что Гвидион
невысок ростом, как Ланселет. Эльфийская Стрела - так саксы прозвали Ланселета;
невысокий, смуглый и смертоносный. Артур был выше его на голову.
О, во времена Богини человек выходил против Короля-Оленя, взыскуя его сана! Артур
предпочел дождаться кончины своего отца, но теперь в этой стране правят иные порядки -
отец враждует с сыном, сыновья бросают вызов отцам - и все ради короны... Я словно видела,
как земля краснеет от потоков крови там, где сыновья не желали терпеливо дожидаться своего
восшествия на престол. А затем я увидела среди кружащейся тьмы Артура, высокого и
светловолосого... он был один, отрезанный от всех своих товарищей, и в руке у него сверкал
обнаженный Эскалибур.
Но за этими кружащими фигурами вставали и иные картины: вот Артур, забывшийся
беспокойным сном у себя в шатре, вот Ланселет охраняет его сон. А где-то - я знала это -
спит и Гвидион, окруженный своими воинами. Однако же некая часть их души рыскала по
берегам Озера, вглядываясь во тьму, выискивая друг друга и держа мечи наготове.
- Артур! Артур! Выходи на бой! Или ты слишком меня боишься?
- Никто не посмеет сказать, что я когда-либо бежал, не смея принять бой!
Артур повернулся к Гвидиону, что как раз вышел из леса.
- А, так это ты, Мордред, - сказал он. - А я так и не мог до конца поверить, что ты
действительно выступил против меня - не мог, пока не увидел этого собственными глазами.
Я-то думал, что все эти россказни - выдумки недоброжелателей, старающихся подорвать мое
мужество. Но что я тебе сделал? Отчего ты сделался врагом мне? Почему, сын?
- Неужто ты вправду веришь, что я когда-то переставал им быть, отец? - с невыразимой
горечью произнес Гвидион. - Для чего же еще я был рожден на свет, как не для этого мига,
для того, чтоб бросить тебе вызов - ради дела, что ныне не принадлежит уже этому миру? И я
не знаю теперь, почему я выступил против тебя - потому лишь, что у меня не осталось иной
цели в жизни, или ради этой ненависти.
- Я знал, что Моргейна ненавидит меня, - тихо произнес Артур, - но не думал, что
ненависть ее настолько глубока. Неужели ты обязан подчиняться ей даже в этом, Гвидион?
- Так ты думаешь, что я исполняю ее волю? Глупец! - прорычал Гвидион. - Если бы
что-то и могло заставить меня пощадить тебя, так это мысль о том, что я выполняю волю
Моргейны, что это она желает свергнуть тебя! Я не знаю, кого ненавижу сильнее - - тебя или
ее!
А потом я шагнула в свой сон - или видение, или что бы это ни было, - и осознала, что
стою на берегу озера, облаченная в одеяние жрицы, стою меж Артуром и Гвидионом, готовыми
сойтись в схватке.
- Должно ли этому свершиться? К вам обоим взываю - во имя Богини, помиритесь! Я
виновна пред тобою, Артур, и пред тобою, Гвидион, но вы должны ненавидеть меня, а не друг
друга, и я прошу вас именем Богини...
- А что мне Богиня? - Артур сжал рукоять Эскалибура. - Я всегда видел ее в тебе, но
ты отвернулась от меня, а когда Богиня отвергла меня, я нашел другого Бога...
А Гвидион, взглянув на меня с презрением, произнес:
- Мне нужна была не Богиня, а мать, а ты отдала меня той, что не боялась ни Богини и
никого из богов.
- У меня не было выбора! - воскликнула я. - Я не могла иначе...
Но они бросились друг на друга, промчавшись сквозь меня, словно я была соткана из
воздуха, и мне почудилось, что их мечи встретились в моем теле... А потом я вновь оказалась
на Авалоне и в ужасе глядела в зеркало - а там ничего не было видно. Ничего, кроме пятна
крови, расплывающегося на поверхности Священного источника. У меня пересохло во рту, а
сердце бешено колотилось о ребра, стараясь вырваться из груди, и на губах чувствовался
горький привкус краха и смерти.
Я подвела, подвела, подвела всех! Я была неверна Богине - если и вправду существует
какая-либо Богиня, кроме меня самой, неверна Авалону, неверна Артуру, неверна брату, и
сыну, и возлюбленному... и все, к чему я стремилась, обратилось в прах. Небо посветлело, и на
нем уже появились отсветы зари. Скоро взойдет солнце. И я знала, что сегодня где-то там, за
туманами Авалона, Артур и Гвидион встретятся - встретятся в последний раз.
Когда я вышла на берег, дабы вызвать ладью, мне почудилось, будто вокруг меня
собралось множество низкорослых смуглых людей, а я шла среди них, как надлежит жрице. На
ладье не было никого, кроме меня, - и все же я знала, что вместе со мною сейчас стоят и
другие женщины в платьях и венцах жриц: Моргейна Дева, отправившая Артура бросить вызов
Королю-Оленю, и Моргейна Матерь, в муках родившая Гвидиона, и королева Северного
Уэльса, сотворившая затмение, чтоб заставить Акколона выступить против Артура, и Темная
королева волшебной страны... или то была Старуха Смерть? А когда ладья приблизилась к
берегу, я услышала возглас последнего из спутников Артура:
- Смотрите! Смотрите - вон там, от восхода плывет ладья, и на ней - четыре
королевы! Волшебная ладья Авалона...
Он лежал там, и волосы его слиплись от крови - мой Гвидион, мой возлюбленный... а у
его ног лежал мертвым другой Гвидион, мой сын, ребенок, которого я никогда не знала. Я
наклонилась и закрыла его лицо своей вуалью. Я понимала: настал конец эпохи. В былые
времена молодой олень ниспровергал Короля-Оленя и сам в свой черед становился
Королем-Оленем. Но теперь священное стадо перебито, а Король-Олень убил молодого оленя,
и некому будет занять его место...
И Король-Олень тоже должен умереть - пришла его пора.
Я опустилась на колени рядом с ним.
- Меч, Артур. Эскалибур. Возьми его. Возьми и брось в воды Озера.
Священные реликвии навеки ушли из этого мира, и последняя из них, меч Эскалибур,
должен последовать за ними. Но Артур крепко сжал рукоять и прошептал:
- Нет... его следует сохранить для того, кто придет мне на смену... кто объединит их
всех ради общего дела... меч Артура... - он приподнял голову и взглянул на Ланселета. -
Возьми его, Галахад... Слышишь - в Камелоте поют трубы, призывают легион Артура...
Возьми его - ради соратников...
- Нет, - тихо произнесла я. - Эти дни миновали. Нельзя, чтобы кто-то после тебя
заявлял, что владеет мечом Артура.
Я осторожно разогнула пальцы Артура, сомкнутые на рукояти.
- Возьми его, Ланселет, - мягко попросила я. - Возьми и брось в Озеро, как можно
дальше. Пусть туманы Авалона навеки поглотят его.
Ланселет безмолвно повиновался. Я не знала, осознает ли он мое присутствие, а если да,
то за кого он меня принимает. Я прижала Артура к груди и принялась тихонько укачивать.
Жизнь покидала его; я знала это, но у меня даже не было сил плакать.
- Моргейна, - прошептал Артур. Глаза его были полны недоумения и боли. -
Моргейна, неужели все было напрасно - все, что мы сделали, что пытались сделать? Почему
мы потерпели поражение?
Это был тот же самый вопрос, что я задавала себе, и у меня не было ответа. Но сейчас он
пришел - неведомо откуда.
- Ты не потерпел поражения, брат мой, любовь моя, малыш мой. Ты много лет хранил
мир на этой земле и не позволил саксам опустошить ее. Ты развеял тьму и позволил целому
поколению сделаться цивилизованными людьми, научиться ценить музыку, верить в Бога,
сражаться ради спасения красоты былых времен. Если бы после смерти Утера страна попала во
власть саксов, то все прекрасное и благое навеки покинуло бы Британию. Ты не проиграл,
милый. Но никому из нас не дано знать, как Богиня свершит свою волю - и мы не узнаем этого
до тех пор, пока все не свершится.
Но даже в тот миг я не знала, правда ли это или я просто стараюсь утешить Артура, как
утешала в те времена, когда он был еще совсем маленьким, - да и я сама была еще
ребенком, - и Игрейна передала его на мое попечение. Моргейна, сказала тогда она,
позаботься о брате. И с тех пор я всегда заботилась о нем, и всегда буду заботиться, и в жизни,
и за ее порогом... Или это сама Богиня вручила мне Артура?
Артур попытался зажать слабеющей рукой глубокую рану в груди.
- Если бы... если бы те ножны, что ты сделала для меня, сейчас были при мне,
Моргейна, я не лежал бы здесь и не следил, как жизнь утекает по капле... Моргейна, мне
снился сон... Я кричал во сне, звал тебя, но не мог удержать...
Я крепко обняла Артура. Я видела в первых лучах восходящего солнца, как Ланселет
высоко вскинул Эскалибур, а потом как смог далеко забросил в Озеро. Меч взлетел в воздух,
сверкнул на солнце, словно крыло белой птицы, а потом, повернувшись, пошел вниз - и
больше я ничего не видела; слезы застилали мне глаза.
Потом я услышала голос Ланселета:
- Я видел, как из Озера высунулась рука, и схватила Эскалибур, и трижды взмахнула им,
а потом скрылась под водой...
Я не видела ничего такого - лишь рыбу, выпрыгнувшую из воды и сверкнувшую чешуей
на солнце, - но ни капли не сомневалась, что Ланселет видел именно то, о чем говорит.
- Моргейна, - прошептал Артур, - это и вправду ты? Я тебя не вижу, Моргейна, -
здесь так темно... Что, солнце уже село? Моргейна, отвези меня на Авалон, там ты сможешь
вылечить меня... Отвези меня домой, Моргейна...
Его голова, которую я прижимала к груди, была тяжелой, словно младенец на моих еще
детских руках, словно Король-Олень, явившийся ко мне в час своего торжества. "Моргейна, -
послышался раздраженный оклик матери, - позаботься о малыше!" Всю жизнь я заботилась о
нем. Я вытерла слезы с его лица, а Артур ухватил меня за руку.
- Моргейна, - пробормотал он, - это ты, Моргейна... ты вернулась ко мне... ты так
молода и прекрасна... для меня Богиня всегда представала в твоем облике... Моргейна, ты ведь
больше не покинешь меня, правда?
- Я никогда больше тебя не покину, брат мой, малыш мой, любовь моя, - прошептала я
и поцеловала Артура в глаза. И он умер - в тот самый миг, как туманы развеялись и солнце
озарило берега Авалона.
Эпилог
Весной следующего года Моргейне приснился странный сон.
Ей снилось, будто она находится в старинной христианской церкви, построенной на
Авалоне самим Иосифом Аримафейским, явившимся сюда из Святой земли. И там, перед
алтарем, на том самом месте, где умер Галахад, стоит Ланселет в рясе священника, и его
серьезное лицо озарено внутренним светом. И во сне Моргейна подошла к алтарю, чтоб
причаститься хлебом и вином - хоть наяву никогда этого и не делала, - и Ланселет
наклонился и поднес чашу к ее губам, и Моргейна сделала глоток. А потом он будто бы сам
преклонил колени и сказал Моргейне:
- Возьми эту чашу - ты, что служила Богине. Все боги суть один Бог, и все мы, кто
служит Единому, едины.
А когда Моргейна взяла чашу и поднесла к губам Ланселета, как жрица жрецу, то
увидела, что он сделался молодым и прекрасным, как много лёт назад. И еще она увидела, что
чаша в ее руках - это Грааль.
А затем - в точности как в тот раз, когда у алтаря стоял коленопреклоненный Галахад -
у Ланселета вырвался возглас:
- О, этот свет!.. Этот свет!..
А потом он рухнул и остался лежать на каменном полу, недвижим. Моргейна проснулась
в своем уединенном обиталище на Авалоне, и это восклицание, исполненное неизъяснимого
восторга, все еще звенело у нее в ушах; но вокруг никого не было.
Стояло раннее утро; Авалон был окутан густым туманом. Моргейна тихо встала и
облачилась в темное платье жрицы, но набросила на голову покрывало, так, чтобы скрыть
вытатуированный на лбу полумесяц.
Двигаясь все так же бесшумно, Моргейна вышла из дома - вокруг было так тихо, как
бывает лишь на рассвете - и направилась вниз по тропе, в сторону Священного источника.
Ничто не нарушало тишины, но Моргейна ощущала у себя за спиной бесшумные шаги. Она
никогда не оставалась в одиночестве; маленький народец всегда сопровождал ее, хоть и редко
показывался на глаза - Моргейна была для них и матерью, и жрицей, и знала, что они никогда
ее не покинут. Но когда она подошла к древней христианской церквушке, шаги мало-помалу
стихли; нет, сюда маленький народец за нею не пойдет. Моргейна остановилась у порога.
В церкви мерцал свет - отсвет лампадки, что всегда горела в алтаре. На миг Моргейне
захотелось шагнуть внутрь - столь живым было воспоминание о сегодняшнем сне... она почти
верила, что увидит в церкви Ланселета, сраженного сиянием Грааля... но нет. Здесь ей делать
нечего. И не станет она навязываться их богу. И даже если Грааль и вправду здесь, ей до него
уже не дотянуться.
И все же сон упорно не шел у нее из головы. Может, он послан ей как предостережение?
Ланселет ведь моложе ее... впрочем, Моргейна не знала, как теперь течет время во внешнем
мире. Авалон ушел в туманы столь глубоко, что мог в этом уподобиться волшебной стране,
какой она была в дни юности Моргейны, - быть может, когда на Авалоне проходит год, во
внешнем мире проносятся три, пять или даже семь лет. Но если это предостережение, значит,
она должна закончить еще одно дело, пока она в состоянии переходить из одного мира в
другой.
Моргейна преклонила колени перед Священным терном, шепотом вознесла молитву
Богине, потом обратилась к растению с просьбой и осторожно срезала молодой побег. Она
делала это не в первый раз: в последние годы, когда кто-нибудь посещал Авалон и возвращался
потом во внешний мир, будь то друид или странствующий монах - некоторые еще могли
добраться до древней церкви на Авалоне, - Моргейна каждому из них вручала веточку
Священного терна, чтоб тот расцвел где-нибудь во внешнем мире. Но этот побег она должна
посадить своими руками.
Никогда нога ее не ступала на тот, другой остров - не считая коронации Артура и еще,
быть может, того дня, когда туманы расступились и Гвенвифар каким-то образом прошла
сквозь них. Но теперь, обдумав все, Моргейна вызвала ладью, а когда та появилась, послала ее
в туман; когда ладья скользнула навстречу солнцу, Моргейна увидела лежащую на водах Озера
тень церкви и услышала отдаленный звон колоколов. Моргейна заметила, как съежились ее
верные спутники при этих звуках, и поняла, что туда они тоже за нею не последуют. Что ж,
значит, так тому и быть. Впрочем, она совершенно не желала, чтоб монахи на острове в ужасе
глазели на авалонскую ладью. Потому ладья подошла к берегу незримой, и так же незримо
Моргейна сошла с нее и постояла, глядя, как та вновь исчезает в тумане. А потом, повесив
корзинку на руку - "В точности как какая-нибудь старая торговка", - подумала Моргейна, -
она тихо зашагала по тропе в глубь острова.
Всего каких-нибудь сто лет назад, если не меньше - на Авалоне уж точно меньше, - эти
миры начали расходиться. И однако, этот мир уже совсем иной ". И деревья, и тропа - все
было не таким. Моргейна в изумлении остановилась у подножия небольшого холма - ведь на
Авалоне не было ничего подобного! Она почему-то считала, что земля будет той же самой,
только здания будут иными: в конце концов, это ведь один и тот же остров, разделенный
магией надвое... но теперь Моргейна убедилась, что здесь все было совсем не так.
А потом, спускаясь по склону холма к небольшой церквушке, Моргейна увидела
процессию монахов, несших гроб.
" Так значит, мое видение было истинным, хоть я и сочла его всего лишь сном ".
Моргейна остановилась, а когда монахи, несшие тело, задержались, чтоб немного передохнуть,
она, подойд
...Закладка в соц.сетях
