Жанр: Эзотерика
Две жизни
...свои нервы, как им воспринимать то или иное
явление, да ещё запутаете себя боязнью и воспоминаниями, - вы никогда
правильно не воспримете ни одного факта жизни.
Мужество, одно мужество и бесстрашие раскрывает ВСЕГО человека, ВСЕ Его
силы и таланты. Старайтесь оба обрести свободное восприятие жизни, не
отягощенное мусором личных неудач и скорбей. Живя здесь, не ощущайте себя
выключенными из жизни, оторванными и сохраняемыми под моим стеклянным
колпаком. Ощущайте себя подключенными к моей энергии, раскрытыми для самого
большого героического напряжения.
Никакая скорбь не может сковать той абсолютно НЕЗАВИСИМОЙ СУТи, что живёт
в сердце человека. Находясь сейчас в нашей семье, ищите в себе гармонию.
Здесь вам легче будет почувствовать мощь своего духа, легче прийти к радости
понимания божественной красоты, в себе носимой.
Лорд Бенедикт покинул молодых людей, предоставив их друг другу, и
направился к Сандре и Тендлю, старавшимся постичь тайну игры в бокс; оттуда
вскоре послышался жалобный хохоток Сандры, поднятого лордом Бенедиктом одной
рукой. Обратная дорога показалась Генри и капитану очень короткой, так были
погружены они в свои думы. Увидев вблизи дом. Генри шепнул капитану:
- Дорогой капитан, благодарю вас, десять тысяч раз благодарю за всё.
- Вот уж, Генри, не знаю, кто кого должен благодарить. На вашем примере я
так много понял, что, право, мы квиты.
Незаметно промелькнул обед, и наконец всё общество перешло в гостиную,
где стоял рояль. У лорда Бенедикта не было обычая после обеда в мужской
компании пить спиртные напитки. Вино подавалось лёгкое, и заканчивали обед
все вместе, вопреки английскому обычаю. Помня, что им говорил хозяин во
время прогулки, оба гостя старались сохранить в себе мир и приготовиться к
восприятию музыки без всяких предвзятых мыслей. Наль сидела рядом с
капитаном, и он ещё раз имел случай близко наблюдать безупречность её
красоты. И ещё раз сказал себе, что Наль не может быть сравнима ни с кем,
даже с Анной, красота которой совершенна, как и её бездонные глаза,
огромные, палящие. Анна плоть, хотя и утончённая и божественно прекрасная.
Наль же стихия высшая, если и пришедшая на землю, чтобы жить по её законам,
то только для того, чтобы рассеивать мрак вокруг себя.
Он взглянул на Алису, которой хозяин помогал поднять крышку рояля. И
капитан решил, что он видит вовсе не ту Алису, которую, как ему казалось, он
так хорошо рассмотрел и понял, к которой тянулось его земное сердце, как к
равной ему сестре по плоти и крови. Теперь у рояля сидело существо, синие
глаза которого, полные доброты, сверкали такой волей, силой, вдохновением,
что тоже жгли, как огонь. А воздушная фигурка девушки словно жила не в этой
комнате, а где-то далеко, кого-то видя, куда-то стремясь, и порыв её так
сильно ощущал капитан, что ему казалось, вот-вот Алиса поднимется и улетит.
Чем-то она напоминала ему совершенно не похожую на неё Лизу, когда та брала
в руки скрипку и так же забывала окружающее.
Первые же звуки ошеломили капитана. Мощь и радость лились из-под пальцев
Алисы, и Джемсу казалось, что звуки охватывают его со всех сторон, точно
стены, потолок, пол - всё звучит, всё отвечает этим волнам любви. Капитану
не плакать и рыдать хотелось, как в Константинополе. Не скорбь о потерянных
годах рвалась из его души. Он был счастлив, что живёт, что знает в себе силу
победить препятствия и выйти в тот мир Света, где живёт "человек его
мечтаний". Ему чудилось, что звуки Алисы говорят о нём.
Ещё и ещё, уступая просьбам, играла девушка, но вот она задумалась,
замолкла, заиграла какой-то ритурнель и... запела. С первыми же звуками её
голоса Генри вскочил, протянул к ней руки и вскрикнул: "Мама!" Он пошатнулся
и упал бы, если бы не подоспели Николай с Амедеем, подхватившие юношу. В
глубоком обмороке Генри был отнесён в кабинет лорда Бенедикта, который
просил всех успокоиться, объясняя обморок Генри надорванностью его нервной
системы. Когда Генри очнулся, то увидел прекрасное лицо Флорентийца, который
рассказал, улыбаясь, почему он очутился в его кабинете.
- Простите, лорд Бенедикт. Теперь я всё вспомнил. Когда леди Алиса запела
песню, что мне в детстве певала мать, то её голос, глаза и вся фигура до
того напомнили мне мою маму, что я точно с ума сошёл, всё забыл и бросился к
ней.
- Крепись, Генри, дружок. Бери себя в руки. Зачем ты всё время
оплакиваешь прошлое, если я дал тебе завет жить не только настоящим, но даже
и самым последним моментом его.
Отправив Генри, под наблюдением Дории и Артура, в его комнату, хозяин
вернулся в гостиную. Здесь было полное спокойствие. С первой же минуты, как
только бросившийся на помощь Генри капитан вернулся на место, Наль ласково
стала спрашивать о его невесте. Но видя, что капитан глубоко взволнован
обмороком Генри, сказала:
- Если отец объяснил, что у Генри перенапряжены нервы, - вы можете быть
спокойны. Да и вообще, если отец рядом с больным, можно ли волноваться? Не
только больной поправится, но и каждый найдёт подле отца силу повернуть свою
жизнь по-иному. Тот, кто найдёт в себе силы победить сомнения и поверить до
конца, - тот останется подле отца и никогда не лишится его дружбы.
К беседующим подошла Алиса. Девушка была, видимо, расстроена, что первые
же звуки её песни так тяжело подействовали на Генри. Но она только села
напротив и спросила капитана:
- Я много слышала об игре Анны и Ананды. Мне хотелось бы спросить вас,
какое впечатление произвела на вас музыка Анны и она сама? Я не смею
спрашивать об Ананде. Всё, что я слышала о нём, кажется мне столь высоким,
что слова, пожалуй, и передать не смогут всего величия этого человека. Это,
вероятно, всё равно что желать описать лорда Бенедикта. Но об Анне, если вам
нетрудно, расскажите.
- Я и думал об Анне, когда вы играли, леди Уодсворд. Не знаю, сумею ли
описать её игру так, как это сделал бы истинный знаток музыки. Но личными
своими, очень острыми, очень глубокими впечатлениями я с вами поделюсь.
Начать с того, что, увидев однажды Анну, её забыть уже нельзя. Что в ней? В
ней буря, стихия. В её звуках такая мощь захвата, что чувствуешь себя словно
меж мельничных жерновов. Кто вчера был обычным обывателем, тот, услышав её
игру, сегодня сломался. И из каждого обнажённого нерва, из каждой мышцы, из
каждой клетки мозговой ткани торчат, как иглы ежа, вопросы. Её музыкой
человек поднят, как целина. В нём обнажается дух, тлевший прежде под
покровом каких-то обветшалых представлений.
Трагедия переоценки всего себя совершается под ударами её звуков. Они,
если хотите, божественны, но несёт их ангел печали, скорби и смерти. Нет
радости ни в ней, ни в её божественной красоте, ни в её гениальной музыке.
Анну нельзя не признать существом высшего порядка, но встреча с ней, хоть и
незабвенная, всё же встреча трагичная. Это эпоха, это веха в жизни человека.
И долго предстоит заживлять раны слабому и не готовому к испытанию существу.
Но... совершенно меняется человек сильный, применяющий свою энергию теперь
иначе. Словом, всякий, встретившийся с Анной, обречён умереть в той стадии
духа, в какой он жил до тех пор. Сильный победит смерть и начнёт жить в
более светлой атмосфере. Но слабый будет в ужасе вспоминать о встрече и
сожалеть о потерянном рае обывательского спокойствия и счастья, но, увы,
вернуться к нему уже никогда не сможет. Анна - это удар молота, это
потрясение: перед тобой неотвратимо встаёт вопрос, что сделал ты для жизни?
Но это и не сама жизнь, это чёрный бриллиант печали, а не розовый, который
сияет радостью. Не знаю, понятно ли вам то, что говорю. Подобные впечатления
очень трудно передать. Кто испытал такую встречу, тому сказал я слишком
много. А кто слушает меня только умом, воспринимает мой образный рассказ не
более чем фантастический.
Ваша игра, леди Алиса, захватывает так же, но она делает человека
счастливым, радостным, уверенным в себе. В ней слышится благоговейное
прославление жизни, любви. В ней свет, в ней зов к творчеству. В ней то, о
чём так часто говорит доктор И.: "Нет серого дня, есть сияющий храм, который
строит человек из своих будней".
Я приношу вам глубокую благодарность за счастье и радость, которыми вы
меня наполнили. Чем-то, каким-то духовным родством, вы напомнили мне мою
невесту в те моменты, когда она берёт скрипку в руки. Не будучи хороша собой
вообще, она преображается и становится прекрасной, когда играет или поёт. И
звуки её - тоже зов счастья жить. Вы забываете обо всём, когда она играет,
кроме текущей минуты блаженства, вы благодарите жизнь.
Увлечённый разговором, капитан не заметил, как возвратился Флорентиец и
встал у него за спиной и как сидевшие в отдалении Николай, Сандра, Амедей и
Тендль подошли к их маленькой группе. Для мистера Тендля слова капитана были
точно факелом. Он внезапно осознал всё счастье, всю важность своей встречи с
лордом Бенедиктом и его семьей. В жизнь его, обычную жизнь светского
лондонца, ворвалась бомба, начинённая таким свежим и необычным воздухом,
какого он и не предполагал существующим так близко.
- Иная жизнь, капитан, - раздался голос Флорентийца, - уже живёт в самом
человеке, прежде чем он получает, тем или иным путём, зов или, как вы
выражаетесь, удар Жизни. Никогда не бывает, чтобы этот удар Жизни пришелся
впустую, как жестокое и ненужное страдание. Жизнь. Великая Мировая Жизнь, не
знает ни жестокости, ни наказания. Её милосердие и помощь входят в
единственный закон Вселенной: закон причин и следствий. А людям кажется, что
в их жизнь внезапно ворвалась жестокость. Умирающий от голода считает себя
несчастным, обиженным и угнетённым жизнью. Но не помнит, как заморил
когда-то голодом семью, имея возможность протянуть ей руку спасения.
Нет и бессмысленной смерти. Человек умирает только тогда, когда дух его
перерос возможности творчества, которые были заложены в его телесном
организме. А также, если организм его перетянут закостенелыми страстями -
жадностью, завистью, ревностью, отрицанием и себялюбием настолько, что не
может уже прорваться к доброжелательству.
То, что люди привыкли называть чудесами, чудесными встречами и спасением,
- всё это только собственное творчество в ряде вековых воплощений и трудов.
У человека в каждом его земном воплощении так мало времени. И он не имеет
права терять мгновения в пустоте, без творчества сердца, в мелочах быта и
его предрассудках.
Нельзя жить в ожидании, что некое провидение само позаботится решить
судьбу человека и повернёт руль его жизни в ту или иную сторону. А он будет
только подбирать зёрна милосердия, падающие ему с неба. Милосердие, которое
МОЖЕТ войти в судьбу человека, это только ЕГО СОБСТвенный труд. Его труд в
веках, труд в единении с великими и малыми людьми, труд любви и
благородства.
Честь человека, его честность, красота и доброта, которые пробуждал он в
сердцах встречных, а не ждал, чтобы кто-то их ему принёс, - вот что такое
вековой труд человеческого пути, пути живого неба и живой земли. Не в
далёкое небо должен улетать человек, чтобы там глотнуть красоты и отдохнуть.
Но на грязную, потную и печальную землю он должен пролить каплю своей
творческой доброжелательности. И тогда в его земной труд непременно сойдёт
Мудрость живого неба, и он услышит его зов.
Тот, кто принёс земле свою ноту песни торжествующей любви, кто
благословил свой день обагрённым страданием сердцем, тот войдёт в атмосферу
новых сил и знаний и ясно увидит, что нет чудес, а есть только та или иная
ступень знания.
Мягко и нежно, как ласкающая рука матери, звучал голос Флорентийца. Его
прекрасное лицо казалось нездешним в свете мерцающих свечей и пробивавшихся
в комнату лунных потоков. Капитан, неотрывно глядевший на него, был всецело
поглощён воспоминанием о своём видении в Константинополе. Алиса снова точно
переродилась, и в глазах её сверкала такая воля, что мистер Тендль, случайно
взглянув в это новое и незнакомое ему лицо, не мог прийти в себя от
изумления. Только у Наль и Николая лица были простые и радостные, такие
радостные и светлые, точно слова Флорентийца говорили им о чём-то привычном,
что постоянно составляло их внутреннюю жизнь простого дня.
Проводив гостей и пожелав им спокойной ночи. Флорентиец вернулся в
кабинет и в задумчивости опустился в кресло, стоявшее у открытого окна. Он
словно кого-то ждал. И действительно, через некоторое время под окном
выросла стройная женская фигура, молча ожидая зова.
- Войди, Дория, я давно знаю, что ты бродишь по саду, ждешь и томишься. И
если я тебя не звал, то только потому, что ты сама должна была решить свои
вопросы, я ничем не мог тебе здесь помочь. Теперь ты всё решила сама,
отбросив наконец мысль, что кто-то со стороны, я или другой, могут решать и
действовать за тебя. Войди же, поговорим, друг.
Войдя в комнату, Дория села в низенькое кресло у ног Флорентийца и тихо
сказала:
- Как трудно мне было, дорогой Учитель и друг! Все эти годы разлуки с
Анандой, среди дневных забот, мысль о нём не покидала меня ни на минуту.
Когда я жила подле него, мне казалось, что всё решается так легко. И если
Ананда говорил мне: "Подумайте, Дория, прежде чем сделать, чтобы потом не
упрекать себя в легкомыслии", - казалось странным задумываться над тем, что
мне ясно, как день. Теперь же требования мои к себе так возросли, что я
подолгу не могу собраться с мужеством ответить на любой свой вопрос, потому
что поняла, как мало я сделала. И очень хорошо вижу, как мои же собственные
качества мешают мне встать рядом с теми, кто для меня идеал, святыня и
единственный путь.
- Напрасно так угнетаешь себя, друг мой Дория, мыслями о собственной
малости. Видишь ли, если ты хорошенько разберешься и в этих своих чувствах,
то увидишь, что они тебе ни в чём не помогли. Корень их, - как это ни
покажется странным, - всё та же гордыня. Истинное смирение ничего общего с
самоедством не имеет. Истинно смиренный отчётливо понимает своё место во
Вселенной. Он так свободен внутри, что никакие сравнения с чужой жизнью, с
её величием или малостью, ему и в голову не приходят. Он просто идёт данное
текущее мгновение, не вовлекаясь в мысли о сложности и замысловатости дел,
которых не понимает и не видит ясно до конца. Только тот и идёт свой
творческий день верно, кто не умствует, а действует так, как подсказывает
его сердце, а потому и просто, весело, легко.
Не страдай, стараясь кардинально решить вопрос, как жить тебе, чтобы
вновь встретить Ананду. Отдай себе отчёт в другом: я ставил перед тобою
несколько задач, давал дела и поручения. Упрекнул ли я тебя хоть раз за
недостаток усердия? Я давал тебе обдумывать сложные проблемы и решать их
самой, но не предлагал залезать на лестницу по гнилым ступеням. А ведь если
ты строишь свой завтрашний день на слезах, сомнениях и скорби сегодняшней,
ты никогда не построишь его цельно и прочно. Только прожив день со всей
полнотой чувств и мыслей, можно завтра попасть в атмосферу полноценного
существования. День же, СТРОЯЩИЙ ЭТУ атмосферу, это день, прожитый легко,
радостно, без мусора слёз и скорби, вызванных всегда землёй, одной землёй, в
забвении живого неба. Кроме того, не забывай, что чем больше
совершенствуется человек, чем выше он может видеть и лучше сознавать
духовное творчество людей, тем яснее он понимает беспредельность этого пути.
Это его не угнетает, а только бодрит, заставляя гореть и мчаться, тогда кик
другой - с понятиями мелкими и плоскими - останавливается в раздумье, медля
и хныча.
Проходя последнее время в роли слуги Наль и Алисы, ты ни разу не
споткнулась о зависть и гордость. Ничто мелкое тебя не тревожило, ни одной
недоброжелательной мысли у тебя не возникло. Даже ежеминутное благоговейное
воспоминание об Ананде не носило горечи. Разлуку, и ту ты благословляла,
потому что поняла, как многому научилась, потеряв своего великого друга.
Почему же теперь, уже более трёх недель получив моё распоряжение
присоединиться ко всему обществу как равноправный член моей семьи, ты
медлишь? Почему на твои глаза набегают слёзы, на сердце лежит тяжесть и в
сознании гудит пчелиный рой жалящих мыслей?
Флорентиец нежно гладил по голове Дорию, точно вливая в неё тот особый
покой и уверенность, которые каждый испытывал в общении с ним. Долго молчала
Дория и наконец, подняв склоненную голову, посмотрела в глаза Флорентийцу и
просто, легко сказала:
- Я понимала, что опять действую не так. Ведь я ждала, считая, что внутри
всё что-то ещё не готово, всё не так ещё ясно и крепко. Ждала, чтобы
созрело. И вот сию минуту совершенно ясно поняла, что и тут была неправа,
потому что сосредоточилась на себе, а не на той задаче, которая была мне
дана. Какое-то стеснение, какая-то тревога меня мучили. Всё казалось, вот
Ананда должен приехать, что вот каждую минуту он может войти, и мне было
страшно, хотелось бежать...
Давно умолк голос Дории, а рука Флорентийца все лежала на её голове.
- Если бы ты могла до конца понимать возникающие дела и встречи, ты
немедленно бы принялась за дело, которое я указал тебе, внося в него свою
доброту и усердие Ананда действительно едет сюда и скоро, очень скоро будет
здесь. Для твоей с ним встречи было неважно, найдёт ли он тебя в роли слуги
или леди. Это ТЕБЕ Было важно, как встретить некоторых людей и быть им
полезной, потому что вас связывает нелёгкая карма. Ты и Генри, а ещё больше
- ты и Тендль, - это вековые костры, очень враждебные. Тем, что они тебя
сразу не встретили как члена моей семьи, ты задержала погашение их вековой
злобы. С завтрашнего дня изволь выйти в столовую, раз и навсегда забыв роль
слуги кому бы то ни было. А в понедельник утром, вместе с капитаном Джемсом
Ретедли, поедешь к матери Генри в Лондон. Ты отвезёшь ей моё письмо, купишь
ей элегантное платье, пальто, бельё и шляпу и привезёшь её сюда гостить.
Ни ей, ни тебе больше знать ничего не надо. Но если выполнишь этот урок
блестяще, - то заплатишь Генри за скорбь, огромную скорбь, причинённую ему
когда-то в веках тобой. Не удивляйся, если заметишь в нём враждебность. Это
проснутся отклики старой вражды, и их ты теперь сможешь покрыть своей
любовью. Радуйся этой встрече.
Отправив просветлённую, тихую и счастливую Дорию спать. Флорентиец
подошёл к стене, отдёрнул парчовый занавес и остановился перед группой
портретов, к которой подводил капитана Джемса. Через несколько минут над
портретом Ананды засветилось большое пятно, похожее на круглое светлое окно.
Быстро, молниями, замелькали в нём линии, кубики, треугольники, точки, шары
всевозможных цветов и другие огненные фигуры. То были мысли, которыми
обменялись Ананда и Флорентиец, мысли, летевшие в эфир; они не нуждались в
ином телеграфе, чем собственная воля и знания самоотверженной любви,
летевшие для помощи людям, для их спасения. Улыбнувшись светившемуся образу
Ананды, отдав куда-то вдаль глубокий поклон. Флорентиец задёрнул занавес над
погаснувшей картиной и прошёл в свою спальню, куда никто, кроме его старого
слуги и теперь ещё Артура, никогда не входил...
Дни промелькнули для капитана Джемса с такой быстротой, что когда вечером
в воскресенье лорд Бенедикт попросил его отвезти завтра Дорию в довольно
отдалённый район Лондона, он точно с неба свалился, насмешив всех вопросом,
какой же это будет день. На уверения, что завтра понедельник, что именно
завтра он встретит свою невесту, капитан разводил руками и утверждал, что
пятница и суббота просто куда-то провалились.
Для Генри дни летели не так быстро, словно бы жизнь на каждом шагу
ставила ему препятствия. Лёжа после обморока в одиночестве, он вспоминал
Алису, её ласковость, красоту, её необычайное сходство с матерью, решив
сблизиться с девушкой, насколько это будет возможно. Он чувствовал в ней
искреннего друга и хотел поведать ей историю своего печального разрыва с
Анандой. И думал, что она даст ему верный совет или, по крайней мере,
скажет, можно ли обратиться к лорду Бенедикту. Настроенный на этот лад,
Генри уже ничего не видел, все его мысли сосредоточились на Алисе. Спускаясь
по лестнице, он увидел, как девушка прошла на террасу. Сердце его сильно
забилось, он поспешил туда же, но ему пришлось испытать жестокое
разочарование. Все его эгоистические желания тут же разлетелись в прах,
потому что рядом с Алисой сидело новое лицо, которое Генри ещё ни разу не
видел.
- Позвольте вас представить ещё одной дочери лорда Бенедикта, - сказала
Алиса, знакомя его с Дорией.
Довольно кисло поздоровавшись. Генри сразу же ощутил враждебность к
Дории, нарушившей его планы. Её красивые тёмные и проницательные глаза,
мелкие белые зубы, даже её приветливость, - всё было неприятно Генри, всё
вызывало раздражение и даже злобу. Не особенно вежливо отвечая Дории на её
вопросы. Генри спрашивал себя с удивлением, почему он так злится и
раздражается. Какой-то род ревности, точно недовольство лордом Бенедиктом за
то, что у него такая большая семья, что все эти люди здесь "дома", а он -
пришелец-гость, которому могут каждую минуту предложить вернуться в Лондон,
поскольку комната нужна другому гостю, шевелился где-то в глубине его
сердца.
- Что, друг Генри, всё ещё не можешь сбросить с себя непрошеную гостью
болезнь? - раздался голос Флорентийца.
От внезапности вопроса, от прозвучавшего во фразе слова "гость", которое
бурлило в его душе, от появления хозяина дома за его спиной. Генри вскочил,
задел чашку и вылил на себя весь кофе. Окончательно переконфуженный, он
стоял в полной растерянности, когда вошли Наль и Николай. Готовый заплакать,
Генри вдруг увидел подле себя Дорию, которая мокрой салфеткой удивительно
ловко вытерла его костюм и, смеясь, сказала Флорентийцу:
- Мистер Оберсвоуд должен вам, лорд Бенедикт, предъявить счёт за
испорченное платье. Ну можно ли входить так легко и неслышно? Вы и меня-то
перепугали, не то что человека, который ещё не совсем здоров.
- Прости, Генри, Дория права. Ты не привык ещё к тому, что все мои гости
- у себя дома и могут не стесняться или раздражаться от моей привычки
появляться внезапно. Не огорчайся. Ты здесь не гость, а самый милый и
желанный друг. Ты член семьи. А поскольку все мы гости на земле, отгостим
здесь и уходим, - постольку и ты гость в моём доме. Но если всех нас
связывает счастье жить на общее благо, все мы родственные члены одной семьи.
И суть вовсе не в том, кто из нас хозяин и кто гость. А в том, чтобы все мы,
считая друг друга братьями, несли доброту, а не раздражались.
Какое значение и смысл может иметь для Вселенной жизнь того человека,
который решает проблему индивидуального совершенствования только в разрезе
личного быта, наград, славы и почестей? Твоя мать. Генри, о которой ты
говорил как о копии Алисы, по всей вероятности, ни разу в жизни не пролила в
чьё-либо существование ни капли яду. Её портрет мне ясен, я его хорошо вижу.
А твой отец?
Генри, понявший, что Флорентиец прочел все его мысли, никак не мог прийти
в себя и сидел, потупя глаза перед новой дымившейся чашкой кофе, которую
поставила перед ним Дория.
- Отец? - пробормотал Генри. - Я не знаю его и никогда не знал. Мать
говорила, что он умер ещё до моего рождения.
- А семьи у твоей матери тоже не было? - продолжал спрашивать хозяин
вконец смущённого Генри.
- У неё семья была и, кажется, очень богатая. Но отец её, мой дед, был
очень крутого нрава. Знаю только, что брак заставил мать покинуть родной дом
и скрыться. Но мама никогда не говорила о своей семье, а я и не спрашивал. -
И никогда не говорила о своём брате? - О брате говорила, - в раннем детстве,
когда пела мне ту песню, что запела вчера леди Алиса. Говорила, что он дивно
пел, что оба они часто исполняли дуэты и мечтали учиться петь. Маме
хотелось, чтобы я нашёл дядю, когда она умрёт, и сказал ему, что он всю
жизнь оставался её единственной привязанностью, которой она до смерти была
верна. Но время шло, я учился, мама старела и менялась, и разговоры о дяде
давно уже прекратились.
Флорентиец задумался. Его фигура на миг точно застыла, и все сидевшие за
столом замерли, боясь прервать её молчание. Глубоко вздохнув, он посмотрел
на Алису, перевёл глаза на Генри и тихо сказал:
- Различные бывают встречи. Бывают счастливые. Но встречи, развязывающие
сразу десятки карм, так же редки, как тёмные индийские изумруды. Эти встречи
долго готовятся в веках. И каждый, кто попадает в их кольцо, должен особенно
тщательно следить за собой, чтобы не открыть через себя ни малейшего доступа
злой силе. Берегись, Генри, раздражения. Берегись его особенно сейчас и чаще
вспоминай мать, всё принёсшую тебе в жертву.
Ты, Алиса, шутливо назвала Генри братом. Будь же эти дни подле него и
помогай ему не зализывать свои раны, но раскрывать талант восприятия
человека и жизни, как векового пути. В эти дни многое должно совершиться.
Старайтесь прожить их в мире и полном доверии друг к другу.
Всем, в особенности Генри, слова Флорентийца показались загадочными. Один
незаметно вошедший капитан Джемс оставался совершенно спокойным, точно от
человека своих мечтаний он ничего иного и не ждал. После
...Поділитися у соцмережах
