Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ом, то
таким, чтобы твоя мудрость на полмира звенела. Если жаждешь новых знаний,
тебе неведомых, то начинаешь с критики своих учителей, оспариваешь их
распоряжения, не зная толком, зачем они. С самого детства всё это я тебе
растолковывала, дорогой мой, любимый мальчик. Но не умела разъяснить, что
без спокойствия и самообладания нельзя понять, что делается вокруг и в тебе
самом. Быть может, Великая Рука теперь научит тебя своим примером?
- Ах, мама, мама, если бы я раньше увидел и понял вашу жизнь, мне не
нужно было бы ходить куда-нибудь за живым примером мудрой чистой жизни.
- Ну что теперь, сынок, оглядываться назад. Я отчаивалась, пока у меня не
было надежды на твою встречу с Великой Рукой. А сейчас вижу, как была
неправа. Милосердие великих людей не похоже на наше. Если дядя Ананды сказал
тогда, что тебя спасёт Великая Рука, - мне следовало знать, что так оно и
будет, что придёт помощь. А я поддалась страху, чуть совсем не пала духом.
Какой же я тебе пример? Ах, Боже мой, заговорились мы с тобой. Шоколад-то
остыл, пудинг едва тёплый, а ты всё такой же голодный.
Подогрев ужин и накормив сына, старушка ещё долго сидела подле него,
слушая рассказ о его жизни у Ананды.
Никогда прежде не посвящавший мать в свою интимную жизнь, Генри сейчас
излил всю душу, не утаив самых тяжких воспоминаний и переживаний. Начав с
первых дней знакомства - совершенно случайного - с Анандой, Генри закончил
своим крушением в Константинополе. Так, сидя однажды в дешёвом венском кафе
с товарищем, он вдруг услышал голос необычайного, металлического тембра,
обращенный к его соседу:
- Марко, как ты сюда забрался?
От неожиданности оба студента, погруженные в какой-то научный разговор,
вздрогнули. И вдруг Марко весь расцвёл, забыл обо всём на свете и выскочил
на улицу к смотревшему на них сквозь искусственную зелень незнакомцу.
Вернувшись с ним к столику, Марко назвал его Анандой и представил Генри.
- Вы не сердитесь, что я прервал ваш разговор? - спросил Ананда, глаза
которого - огромные, тёмные - так блестели, что казались Генри золотыми и
чрезвычайно поразили его. - Сердился минуту назад, но сейчас в восторге. -
Вот как, вы легко переходите от одного настроения к другому? И ваши мнения
меняются так же быстро?
- Мои мнения и настроения, и вообще весь я, действительно неустойчивы. Но
в своё оправдание могу сказать, что не встретил ещё в жизни ничего такого,
что могло бы захватить меня целиком. Хотя если бы я знал, что могу разделить
ваши интересы, я бы вовеки не отошёл ни от них, ни от вас. Вот я вижу вас
первый раз в жизни, но уверен, что вы живёте не так и не тем, чем живут
другие, - совершенно неожиданно для самого себя сказал обычно молчаливый и
необщительный Генри.
Марко посмотрел на Генри во все глаза, рассмеялся и сказал Ананде:
- Ну, разве я не прав, Ананда, называя вас блуждающей кометой, изменяющей
орбиты людей? Этот молчаливый британец, считающий себя - хоть и не совсем
безосновательно - талантливей и умней всех, позволяющий себе разговаривать с
людьми без должного уважения, вдруг разразился объяснением в любви! Но
только, милый мой Генри, перед вами не немецкий профессор, с его строгими
методиками, дотошностью и аккуратностью. Имеете память и прилежание -
пожалуйте в ученики. Ананда - Учитель жизни. Чтобы за ним следовать, надо
подыматься по ступеням духовного развития, а не интересоваться лишь одной
наукой да мечтать, какое место вы займёте среди синклита мировых
знаменитостей.
Уязвленный в самое чувствительное место, Генри - тот Генри, который ещё
не видал Ананды, - вспыхнул бы, наговорил грубостей и рассорился навек.
Теперь же, под пристальным взглядом нового знакомого, ласковым и
успокаивающим, он с чувством сказал:
- Вы глубоко правы. Марко. Я совершенно не достоин быть другом или, как
вы выразились, учеником сэра Ананды. Но, в свою очередь, не могу понять вас:
как можете вы спокойно ходить на венский медицинский факультет, если знаете,
что на свете есть Учитель жизни, что можно его найти и за ним следовать?
- Кто вам сказал, что я сижу только в душной лягушачьей немецкой науке и
не следую за Анандой? Чтобы делать выводы и заключения, надо хотя бы знать
логические связи между всеми предпосылками и посылками. А вы, не зная меня
до этого мгновения, ведь интересовались вы всегда лишь моей библиотекой,
мною же - как бесплатным к ней приложением, вы позволяете себе делать
неуклюжие выводы. Да и какой вам Ананда "сэр"? Вы воображаете, что выше
вашей Англии ничего на свете нет. Марко пылал. Стрела Генри попала в цель. -
Будет вам спорить о несущественном, дети. Ты, Марко, виноват больше. Уже
скоро три года, как ты дружишь со мной. И обещал мне, что твой бурный
итальянский темперамент будет к этому времени усмирён. Но я вижу, что
по-прежнему сначала говорит твой язык, а уж потом думает голова.
- Нет, нет, Ананда, мой дорогой и светлый гений, - печально ответил
Марко, - Я отлично знаю, что не должен был раздражаться. Генри ведь не
понимает, что пронзил меня.
- Если бы и понимал, всё равно виноват ты, ведь ты поймал его стрелу. Но
оставим пока этот разговор. Запомни только: никогда не проси у жизни того, к
чему не чувствуешь себя совершенно готовым. Если что-то тебе не даётся - не
настаивай. Жди, мужайся, воспитывай самообладание. И только тогда вступай,
на манящую тебя дорогу, когда почувствуешь в себе умение и силу владеть
собой. Что же касается вас, мой новый друг, то если вам захочется. Марко
привезёт вас ко мне завтра вечером. Я живу в окрестностях Вены, недалеко от
города, и сообщение хорошее. Приезжайте отдохнуть и подышать отличным
воздухом. А сейчас я похищаю у вас Марко. Не сердитесь и постарайтесь
сохранить ваше доброжелательное настроение до завтра, - прибавил Ананда,
пожимая руку Генри.
Такой руки ещё не приходилось Генри держать в своей. Узкая, мягкая и
сильная, довольно большая, но такая пропорциональная, артистическая рука
Ананды овладела, казалось Генри, всем его существом.
- Итак, до завтра. Я вижу, что вы приедете. Но уговор: ни разу не
раздражаться до завтра.
- Ну как я могу сердиться на Марко, если он познакомил меня с вами? Всю
жизнь я должен быть ему благодарен за это счастье, - снова неожиданно для
самого себя сказал Генри. Ему показалось, что Ананда на миг как бы задумался
и, улыбнувшись, сказал:
- Как трудно бывает человеку разобраться в самом себе и понять, где у
него действительное желание, а где - его иллюзия.
Приподняв на прощание элегантным жестом шляпу, Ананда пошёл к выходу,
увлекая за собой Марко...
Как ярко вспомнились Генри эти первые мгновения знакомства с Анандой.
Какое-то новое чувство любви, дотоле ему совсем незнакомое, пробудилось в
нём. Он едва дождался встречи с Марко. Он надел свой лучший костюм,
тщательно выбирал галстук и расчёсывал волосы. Генри ещё ни разу не ходил на
свидание и никогда не интересовался своей внешностью, а теперь вот стоял
перед зеркалом и старался понять, красив ли он. Впиваясь в зеркало, он
вспоминал блестящие, как звёзды, глаза нового знакомого. Вспоминал его
мощную, высокую и стройную фигуру, элегантную, лёгкую походку и манеры
герцога, - и казался себе заморышем, сереньким, невзрачным человечком. Генри
чуть было не впал в мрачность и хотел уже сбросить свой новый костюм и
остаться дома. Но очарованность, любопытство к какой-то иной, неизвестной
ему, высшей душе и жизни заставили победить раздражение и поспешить в
университет. И когда он, наконец, очутился перед Анандой посреди прелестного
сада, то не видел никого и ничего, кроме хозяина.
- Пожалуйста, Ананда, уймите этот Везувий из Лондона. Это какой-то
сумасшедший. Я знал его два года как чистейших кровей британца, и вдруг -
нате, подменили парня, - разводил руками Марко. - А вы велите мне овладеть
своим темпераментом. Мой-то хоть неаполитанский, им и овладеть можно. Но
когда Везувий извергает лаву в Лондоне... Этот номер посерьёзнее будет.
С несвойственным ему добродушием выслушал Генри насмешки приятеля, а
Ананда, взяв обоих юношей под руки, увёл их в глубину сада, где на
искусственном холме возвышалась беседка. Открывавшийся из неё вид на
окрестности изумил и пленил Генри, почти никогда не покидавшего города.
- Вы мало знаете и мало любите природу? - спросил Ананда.
- До сих пор я думал, что мало. Теперь полагаю, что мог бы её очень
любить, если бы знал.
- Сомневаюсь, чтобы человек любил лишь то, что он знает как факт. Любовь
живёт в человеке и заставляет его ценить не только то, что он знает, потому
что видит. Она постоянно ведёт его вперёд, заставляя искать себе применение.
Если человек говорит, что любит науку, а не людей, для которых он ищет
знания, не видит в них высшей цели своей науки, - он только её
гробокопатель. Если идти по жизни, не замечая жертв и самоотвержения тех,
кто сопровождает тебя, - не дойдёшь до тех высших путей, по которым идут
великие люди.
Долго пробыли Генри с Марко у Ананды. Приезжали к нему ещё люди, самых
разных возрастов и положения. Приходили бедняки, и со всеми одинаков был
Ананда: все уходили утешенными, ободрёнными, успокоенными. Но о себе Генри
этого сказать не мог. В нём росло чувство неудовлетворённости, горечи,
какого-то недоумения. Почему же он, Генри, чувствует себя чужим, тогда как
всем так хорошо здесь? И, вместе с тем. Генри даже представить себе не мог,
чтобы жить дальше, не имея возможности заглянуть в этот чудный уголок,
увидеть Ананду. Всё, что говорил и делал Ананда, всё казалось ему
необыкновенным. Ананда же, казалось, забыл о Генри после первых сказанных
ему слов. И только прощаясь, он посмотрел пристально ему в глаза и сказал,
смеясь:
- У вас сейчас такое лицо, точно я приговорил вас к посту и воздержанию.
Вам, вероятно, не захочется больше навестить меня?
Генри испугался. Он подумал, что Ананда в вежливой форме давал ему
понять, что дальнейшее с ним знакомство невозможно. Точно прочитав его
мысли, Ананда ласково добавил:
- Мой дом открыт для всех. Я буду рад видеть вас среди моих гостей. Этот
дом - только временное моё пристанище. Настоящий же далеко отсюда. Но я бы
не советовал вам спешить узнать мой настоящий дом. Торопясь, люди часто
слишком многого ждут и от самих себя, и от тех, в ком ищут для себя
идеальных руководителей. Не торопитесь. Ждите зова той любви, о которой я
говорил сегодня. Этот зов вы услышите, когда станете любить людей. Марко
скажет вам, когда можно будет сюда приехать ещё, если, как я читаю на вашем
лице, вы так опечалены разлукой.
- О, если бы вы знали, как теперь невозможно для меня жить без вас. Даже
один день без вас невозможно и невыносимо прожить.
- Ну вот, я говорил, что английский Везувий - это чистое наказание, -
смеялся Марко.
- Это нехорошо, Генри, - сказал Ананда, кладя ему руку на плечо. - Я не
кудесник, а такой же человек, как вы. Но тот, кто не может и дня прожить в
разлуке даже с самым очаровательным кудесником, - тот слишком слаб, чтобы
идти дорогой свободных. Он раб своих желаний и не найдёт точек
соприкосновения с теми, кто освободился от них. Будьте сильным и работайте
вдвое прилежнее, всё время думая о людях, которых будете спасать своей
наукой, а не об удовольствии общения со мной.
Так окончилось первое свидание Генри с пленившим его Анандой. Дальше
Генри рассказал матери, как постепенно открылся для него новый мир, как он
начал по-иному понимать смысл жизни. Чего Генри долго понять не мог, так это
полнейшего отсутствия чего-либо личного в самом Ананде. Привыкший ставить
себя в центр Вселенной, Генри никак не мог осмыслить жизни, в которой не
было личного. И Ананда, видя его тщетные усилия, сказал ему однажды:
- Друг мой, послушайтесь моего совета. Оставьте пока мечту следовать за
мной и жить моими принципами. Нельзя приказать себе идти путём вдохновения.
Можно только увлечься, загореться любовью к людям и состраданием к ним. И
видеть радость не в том, чтобы подражать кому-то, кого любишь, а в том,
чтобы жить по своей собственной инициативе, на собственный манер, но
свободно и любовно, и тогда вы непременно встретитесь в делах и действиях
дня с тем, кого сочтёте себе примером и кто - на свой лад - идёт, любя и
сострадая. Соберите весь свой характер и волю, которыми гордитесь как
самоцелью, переключите их на умение жить легко, просто, любовно принимая все
жизненные обстоятельства. Поверьте, что это единственный путь, идя которым
можно приблизиться ко мне. У человека нет другой возможности стать выше
толпы, чем труд каждого дня.
Но Генри не внимал ничему. Он так впился в Ананду. что все его мысли, вся
жизнь сконцентрировались на новом друге. Неотступными мольбами он выпросил у
Ананды согласие взять его, в числе немногих, с собою в Венгрию, куда тот
уезжал через несколько месяцев. Не сразу согласился Ананда и поставил перед
Генри ряд условий, главными из которых были приветливость, затем
доброжелательность к окружающим, изысканная вежливость и полная правдивость
во всём, Генри должен был остаться в Вене один, пока Ананда уезжал по другим
делам, а потом поехать с ним в Венгрию. Для Генри, надеявшегося, что Ананда
возьмёт его с собой, как Марко, было убийственным ударом остаться в Вене
одному. Но здесь уж никакие мольбы не помогли. Ананда очень строго дал Генри
понять, что люди, не имеющие даже капли духовной силы и выдержки, чтобы
вынести кратковременную разлуку, не выдержат жизни рядом с ним.
Генри пришлось остаться, и одиночество его с отъездом Марко стало ещё
тяжелее. Но мало-помалу он стал обретать равновесие. Трудно давалось Генри
самое элементарное внешнее воспитание. Он отлично знал, как надо вести себя
с товарищами. Но не желал ни с кем дружить, считая себя выше всех. Простая
приветливость и любезность, так сильно очаровавшие его в Ананде, не давались
ему. Внешне он так и оставался угрюмым дичком. Наконец, он получил известие,
что Ананда возвращается. Рад был Генри ужасно и оттого впал в необычную для
себя рассеянность. Чтобы сократить время ожидания, он отправился в
анатомический кабинет и, к ужасу профессора и товарищей, поранил себе руку.
Несмотря на все тут же принятые меры, к вечеру у Генри поднялся сильный жар,
а утром он уже никого не узнавал и даже не подозревал, что подле него сидит
Ананда, ворвавшийся к нему как буря. Это и было то время, когда мать
приезжала к нему в Вену. Долго возились с Генри и сам Ананда, и его дядя, и
ещё какие-то люди, из которых он запомнил только Марко, пока Генри не был
окончательно вырван из когтей смерти.
Болезнь произвела в его душе переворот, но вовсе не тот, на который
надеялся Ананда. Он не стал мягче к людям, он только сделался тенью Ананды и
преданность его не имела границ. Но была она ревнива, жадна, завистлива к
каждому ласковому слову Ананды, подаренному другим.
- Вероятно, несносна ревнивая и тупая женщина. Ещё несноснее умная,
потому что у неё нет привилегии глупой. Но ревнивый ученик - посмешище для
всех. И если ты. Генри, в сближении со мною не видишь ничего, кроме личной
дружбы, - нам с тобой не по дороге. Повторяю: ты не готов в путь со мною.
Всё, чего я и не замечу, - для тебя будет не только препятствием, но и
трагедией. Ты настаиваешь, и сам видишь, как смешно выпячиваются твои
свойства среди окружающих меня свободных людей. Нужно только любить. Так
любить, чтобы победа над той или иной страстью пришла не от ума, а оттого,
что сердце раскрылось. Ты же, в жажде чего-то высшего, всё время путаешь
понятия обыватель и мудрец. Не тот мудрец, кто сумел однажды совершить
великий подвиг. А тот, кто понял, что его собственный трудовой день и есть
самое великое, что дала человеку жизнь.
Сколько дней ты потерял в мечтах о моём возвращении. Разве ты работал для
общего блага, когда плакал, раздражался и думал о своей персоне? Чего ты
ждал? В пустоте проходил день за днём, не внося ничего в общую жизнь людей.
Ты знаешь, что цель моей жизни счастье и мир людей. Что ты сделал, чтобы
следовать за мной по этому великому пути? Или все твои слова - это бред
вроде клятв раздражительной и нервозной бабёнки? Обдумай ещё и ещё раз всё,
что я тебе сказал, и приведи себя в равновесие. Если ты на это не способен,
со мною ехать не можешь. Я всегда предоставляю человеку полную свободу
действий. Всегда хочу, чтобы он не был стеснён узкими рамками жёсткого
послушания. Но тебе мой метод воспитания не подходит. Тебе нужны железные
рамки, иные - не менее милосердные, но иные руки. Жди, работай, а я о тебе
не забуду, ты встретишь эти руки.
Однако мольбы Генри были так раздирающи, слёзы так невыносимы, что Ананда
согласился взять его с собой, но когда он велел Генри собираться, лицо его
было печально. В Венгрии, в прекрасном старинном доме, принадлежавшем дяде
Ананды и более похожем на замок, Генри и те немногие, что приехали с
Анандой, были размещены в отдельном крыле, далеко от центральной части дома,
где жили Ананда и его дядя. Это сразу не понравилось Генри, надеявшемуся,
что он будет неразлучен со своим другом и Учителем. Скрепя сердце подчинился
он строгому режиму жизни, ожидая, что вот, наконец, увидится с Анандой. Но
Ананда был недосягаем. И Генри всё слонялся без дела, хотя отлично видел,
что остальные заняты целыми днями, пользуясь прекрасной библиотекой,
находившейся в их крыле. Наскучив, наконец, бездельем. Генри взял свою
работу и отправился в библиотеку, совершенно уверенный, что по своей
специальности, которая была из тончайшей отрасли медицины, книг не найдёт.
Каково же было его изумление, когда он нашел такие драгоценные материалы, о
которых ему только приходилось слышать. С этого дня, увлекшись работой.
Генри перестал чувствовать себя несчастным. С него точно свалился какой-то
груз, он стал внимательно присматриваться к окружающим. Ему казалось
странным, что его никто не трогал, пока он уныло и капризно молчал. Когда же
теперь он обратился с вопросами к соседям - ему ответили очень ласково.
Соседом по трапезам, слева, оказался совсем молодой человек, француз,
ботаник. Несмотря на молодость, он проявил в беседе очень большую эрудицию
не только в своей области, но и по части мозговых заболеваний, над которыми
работал Генри, считая себя здесь гением. Молодые люди разговорились и пошли
вместе в парк собирать лечебные травы. Спутника Генри звали де-Сануар.
Казавшийся юношей, он продолжал поражать Генри своими знаниями. Как будто не
было предмета, которого он не знал, не было народа, чья жизнь была бы ему
неизвестна.
- Когда же вы успели объездить весь свет? - воскликнул удивлённый Генри.
- Я уже дважды совершил кругосветное путешествие и собираюсь пуститься в
третье, если Ананда даст разрешение. - Да разве вы ездили или поедете на
средства Ананды? - Нет, конечно. Но вопрос ваш - вопрос обывателя, которому
не ясны ни цель, ни смысл его жизни. Я же стараюсь жить по тем законам любви
и чести, которые могут привести меня к преддверию ученичества у Ананды.
Давно присматриваюсь к вам и не могу понять, почему вы оказались здесь,
среди нас. Сейчас мне это стало ясно.
- Что же вам стало ясно, господин де-Сануар? - впадая в прежнюю
заносчивость, высокомерно и раздражённо спросил Генри.
- Видите ли, каждый человек определяет себе путь сам. И когда глаз
привыкает различать типы людей, сразу понимаешь, по какому пути идёт
человек, в каком луче его преобладающие свойства. Вы, по-моему, попали сюда
по недоразумению. Вам надо бы в оранжевый луч попасть, а вы пребываете в
фиолетовых красках, которых у вас всего меньше. Вряд ли вам понятно, о чём я
говорю. Но гак как мне никто вас не поручал, то говорить яснее я не могу. Не
думайте, что у нас здесь какие-то тайны. Просто мы имеем мужество молчать о
делах, которые являются великой честью и радостью. Но я слышу гонг,
призывающий нас к ужину, а мы далеко зашли. Поспешим, здесь неудобно
опаздывать к столу. - Да ведь это чуть ли не казарменная дисциплина! - О
нет, что вы! Здесь полнейшая свобода. И вы можете заставить ждать себя с
ужином или фонарём у подъезда хоть всю ночь, вас никто и не подумает
упрекнуть, так велико здесь уважение и доверие к человеку. Но именно это-то
и заставляет уважать порядок и покой хозяев и слуг, относящихся к нам с
такой радостной любовью.
Генри молча шёл за своим новым знакомым по узенькой тропке. Красота
природы, прелестные, внезапно открывавшиеся виды мало его трогали. Он думал
теперь о людях, с которыми сейчас встретится за столом.
- А скажите пожалуйста... - Генри вдруг запнулся, не зная, как принято
обращаться во Франции к малознакомым людям.
- Меня зовут Поль, если вы не хотите называть меня по фамилии, - как бы
угадав причину заминки, сказал де-Сануар. - Мы можем просто называть друг
друга по именам. Здесь почти все встретились впервые, но чувствуют себя
настолько близкими, связанными одними и теми же идеями и стремлениями, что
интимное имя звучит кстати.
- Удивительно, как вы сразу сообразили, что именно меня остановило. Не
можете ли вы мне сказать, Поль, кто все эти люди, которых привёз Ананда, а
также те, кого мы здесь уже застали? Меня зовут Генри, если вы желаете
называть меня по имени.
Весело рассмеявшись, Поль ответил:
- Прежде всего. Генри, я очень рад, что вы заинтересовались людьми.
Становится легче жить, когда внимание отвлекается от самого себя. Кстати,
нам придется идти кратчайшей дорогой, так как я слышу, что гонг ударил
второй раз. Через четверть часа надо уже быть за столом, а до этого успеть
помыться и переодеться. Поэтому мы взберёмся на холм и спустимся прямо к
дому.
Поль назвал холмом довольно высокую гору, показавшуюся Генри не такой уж
безобидной, что он и высказал своему спутнику.
- Это только так кажется, Генри, Дела вовсе не так страшны, когда знаешь,
как за них взяться. Прыгайте за мною, - вдруг скомандовал Поль.
У Генри, никогда в жизни не ходившего в горы и не скакавшего через рвы,
уже болели ноги, дрожали колени, и, прыгнув, он сорвался и покатился бы
вниз, если бы сильная рука француза не подхватила его и не поставила на ноги
рядом с собой.
- Я полагал, что все англичане спортсмены. Но, должно быть, и это моё
предположение стоит столько же, что и большая часть моих знаний, в которых я
каждый день разочаровываюсь и заново совершенствуюсь. Спускайтесь
осторожнее, а лучше дайте руку, - прибавил он, увидя, что Генри
поскользнулся. Обхватив его за талию и подняв, как ребёнка, Поль сбежал с
ним с крутой горы.
- Ну вот мы и дома. До свидания, - бросил он Генри, скрываясь в дверях,
не дав ему ни опомниться, ни поблагодарить себя.
Оглушенный и расстроенный. Генри вдруг услышал за собой шаги и голос
Ананды:
- Я удивлён, друг, что ты стоишь здесь в одиночестве. Разве ты не успел
ещё сойтись ни с кем из моих друзей? О, да ты совсем ещё не готов к ужину.
Что с тобой случилось? - зорко вглядываясь в Генри, спрашивал Ананда.
Генри молчал. Жажда увидеть Ананду вылилась, вместо радости свидания, в
такое раздражение, на какое Генри не считал себя способным по отношению к
своему великому Другу.
- Вы привезли меня сюда и бросили. Вы отлично знали, что я ехал сюда не
для того, чтобы быть среди незнакомых мне людей. Вы даже не познакомили меня
ни с кем, и я был обречён на полное одиночество, - кричал Генри. Когда он
опомнился, то увидел, что Ананда молча смотрит на него. Что было особенного
в этом взгляде? Что заставило Генри вдруг умолкнуть и прошептать:
- Простите меня, я так без вас изводился и в таком страхе стою опять
перед вами, зная, что не увижу вас так часто, как того хочу.
- Бедный мальчик, я говорил ведь, что ты не готов, что свобода для тебя
не подходящий путь. Тебе нужны строгие рамки послушания, чтобы хоть до
некоторой степени восполнить отсутствие воли и выдержки. Но ты не виноват,
что я внял твоим мольбам.
В глазах Ананды, в тоне его голоса было столько доброты и сострадания,
что казалось, он целиком вобрал в себя сердце Генри и переживает все его
муки.
- Но теперь, в эту минуту, сделать уже ничего нельзя. Раньше трёх месяцев
отправить тебя отсюда не смогу. Но потом ты уедешь. Я ведь здесь не один.
Кроме тех, кого ты видишь, здесь ещё много тех, кто занят важным трудом во
всех областях науки и техники, искусства и литературы. Здесь живёт и мой
дядя. Все эти люди - очень высоко развитые духовно сознания. Они
воспринимают окружающее настолько тонко, их слух и нервы так нежны, что твоё
смятенное состояние тревожит их, как непрестанный крик младенца. Я не имею
права нарушать покой их труда и жизни. Я-то надеялся, что печали этой ни им,
ни мне ты не доставишь. Увы, я наказан за чрезмерное доверие. И должен
теперь выпить чашу твоих страданий вместе с тобой. Чтобы избавить тебя от
несвоевременных обетов, должен принять на себя твой удар. Иначе обеты твои
могут отразиться на твоей карме.
Ступай сейчас в свою комнату. Еду подадут туда. Навсегда запомни, что
нельзя выходить к людям в состоянии такой неуравновешенности и отравлять их
своими ядовитыми вибрациями. Собери свои вещи. Я переведу тебя в
...Поділитися у соцмережах
