Жанр: Эзотерика
Две жизни
...зил Сандру, что он растерянно
поглядел на своего всегда кроткого друга. Мягкий, слегка сутуловатый
Мильдрей стоял теперь выпрямившись во весь свой высокий рост. Глаза его
приняли стальной оттенок и лицо носило выражение непреклонной воли. Если бы
Сандре кто-то рассказал о таком Мильдрее, он бы весело посмеялся шутке.
- Воспитанность в женщине, которая хочет быть светской дамой, вещь
совершенно необходимая, мисс Уодсворд. Но даже только честь могла бы
удержать вас от оскорблений, которые вы нанесли сегодня людям. Те, кого вы
сочли выгодными женихами, но не разглядели сразу по своей близорукости и
эгоизму и потому оскорбили их, - мстить не будут. Но они бросят ваше имя
светским сплетникам, если только вы решитесь публично оскорбить память отца.
Жизнь не простит вам бессердечного поведения сегодня, хотя великодушный лорд
Бенедикт простит вас несомненно, в чём вы будете иметь случай убедиться.
Поклонившись Дженни, мужчины вышли в переднюю и покинули дом. Но
добраться до деревни им было суждено не сразу, так как Сандра вдруг
почувствовал острую боль в сердце, и им пришлось остановиться у аптеки, где
они просидели больше часу и опоздали на поезд. Когда, наконец, коляска
подвезла их к деревенскому дому. Флорентиец встретил их на крыльце и сейчас
же велел Сандре лечь в постель, предварительно приняв лекарство.
- Теперь ты испытываешь на себе, мой друг Сандра, как крепко держат
иллюзии человека. Ты болен, потому что последнее время постоянно засорял
свой организм страхом, слезами и раздражением. Твой сердечный припадок надо
бы назвать припадком скорби и ужаса. Учись побеждать всё, что давит твой
дух. Независимость и свобода духа - вот основа истинного здоровья. Надо бы
говорить, что у человека не печень болит, а гложет его корыстолюбие. Не боли
под ложечкой, а припадок страха и уныния. Иди ложись, отдыхай. Вынеси
мужественно все пороки Дженни, которые сегодня увидел, воспринимая их как её
злейших врагов. Вынеси точно нагруженную корзину и развей по ветру. Но
только после того, как найдёшь в себе доброту принять её в своё сердце и
думать о ней, чтобы помочь.
Простившись с Сандрой, которого он поручил попечениям Артура, лорд
Бенедикт прошёл в свой кабинет, куда пригласил Мильдрея. Подкрепив
проголодавшегося гостя лёгким ужином. Флорентиец рассказал ему, что
состояние Алисы, при которой неотлучно дежурят Николай, Наль и Дория,
гораздо лучше, но сознание к ней ещё не вернулось.
- Надо благодарить жизнь за её болезнь, Мильдрей. От скольких мучительных
минут она избавила Алису.
- Да, если бы ей пришлось присутствовать при тяжелейшей сегодняшней сцене
и увидеть всю бездну жестокости и холодности её родных;- она уж наверное
заболела бы, если бы и была здорова. - Лорд Мильдрей передал Флорентийцу все
подробности, вплоть до угрозы судом и отношения Дженни к его письму.
- Я в этом не сомневался. Но всё же обязан был сдержать слово, данное
пастору. Бедная Дженни, как будет печальна её жизнь и как ужасна старость.
Ещё только раз ей будет предоставлена возможность отойти от зла, и она снова
её отвергнет. А когда жизнь покажется ей адом и она сама обратится ко мне, -
я уже не много смогу для неё сделать. Спасибо, друг, за помощь. Вы очень
устали за последнее время, выполняя мои поручения. Я оценил вашу твёрдость и
усердие, на которые можно положиться, и не забуду об этом. И всё же это не
конец. Я буду просить вас поехать завтра утром в контору к мистеру Тендлю и
отвезти ему моё письмо. Если найдёте возможным, постарайтесь привезти Тендля
с собой. А теперь ещё раз спасибо, идите, отдыхайте и не беспокойтесь об
Алисе.
- Когда я подле вас, лорд Бенедикт, я не знаю ни страха, ни волнения.
Только если я чувствую себя отъединённым - как в ту ужасную ночь, когда вы
бросили мне в окно записку, - я страдаю и сознаю себя беспомощным и
несчастным.
- Если кому-то, как и вам, протянута моя рука, тот не может знать ни
страха, ни отчаяния. Кто полностью владеет собою, тот всегда держится за мою
руку. И все его дела - от самых простых до самых сложных - я разделяю с ним.
Если же раздражение вкрадывается в его дела, - значит, он выпустил мою руку,
нарушил в себе гармонию и САМ не в состоянии удержать моей руки. Помните об
этом, мой друг, и старайтесь даже в такие тяжкие дни, как сегодня, хранить в
сердце не только равновесие, но и радость.
Простившись с Мильдреем, Флорентиец поднялся к Алисе, побеседовал с Наль
и возвратился к себе, когда весь дом уже погрузился в сон.
Долго сидела Дженни после ухода Сандры и Мильдрея и никак не могла прийти
в себя. Мысли её бегали по всей её жизни, от самого детства и до этой
последней минуты. Но ни на чём она не могла сосредоточиться. То ей удавалось
несколько успокоиться на мысли, что сумма денег, оставленная ей, и проценты
с капитала матери обеспечивают им безбедное существование. То она начинала
сравнивать себя с Алисой - и снова в ней закипало бешенство. То ей казалось
совершенно необходимым, точно комуто назло, выйти немедленно замуж. Но и тут
её охватывало раздражение. С недавних пор она нередко проводила время в
обществе мистера Тендля. Она ездила с ним кататься, ходила в театры и
рестораны. Но ни разу не спросила о том, как он живёт, чем занимается. Она
видела в нём только сносного, развлекающего её поклонника, считая, что он
достаточно вознагражден, получив право любоваться её красотой. Когда же
оказалось, что Дженни проворонила удобный случай, что Тендль богатый
помещик, человек с положением и связями, а его занятия адвокатурой просто
фантазия от безделья, и жених он вполне завидный, - у Дженни сдавливало
горло от ярости при мысли, что она сама же его и оттолкнула.
Измученная, не умеющая владеть собой, девушка впервые почувствовала себя
совершенно одинокой. Только сейчас, под раздававшийся в мёртвом доме храп
пасторши, она оценила огромность потери отца. Как ни протестовала она при
его жизни против установленных им правил, против чести, которой он требовал
от всех в доме и которая стесняла Дженни, она знала, что в отце она всегда
найдёт друга, поддержку и утешение. Даже в тех случаях, когда Дженни бывала
кругом виновата, пастор не повышал голоса. Он только так страдал за неё, что
дочь уходила умиротворённая. И при его жизни Дженни ничего не боялась. А
теперь в её душе поселился такой страх перед завтрашним днём, что ей
хотелось прижаться хоть к чьему-нибудь плечу, чтобы только почувствовать
опору.
Вспомнив о письме Флорентийца, она принялась его читать. И чем дальше
читала, тем становилась спокойнее. Казалось, каждое слово раскрывало ей её
ошибки. Ей захотелось увидеть лорда Бенедикта, говорить с ним, помириться с
сестрой...
Внезапно в зал вошла пасторша.
- Что ты сидишь в потёмках, Дженни? Нам с тобой надо переговорить о
тысяче вещей и принять какое-то решение. И чем скорее мы это сделаем, тем
легче будет нам выпутаться.
Пасторша опустила шторы и зажгла лампу. И всё обаяние письма, которое
Дженни успела спрятать, улетучилось. Вместе с матерью в комнату ворвался
вихрь страстей. И снова в Дженни запылали бунт и протест.
- Будем ли мы с тобой судиться с Бенедиктом? Ведь Алису вырвать без суда
будет невозможно. А нам девчонка необходима в доме.
- Я думаю, мама, с обсуждением этого вопроса подождем до завтра. Надо
спросить кого-то опытного. Мы с вами ничего в этом не понимаем.
- Кроме Тендля, Дженни, у нас нет сейчас никого, кто мог бы растолковать
нам юридическую сторону дела. Тебе надо написать ему письмо с извинениями и
пригласить к себе. Он так влюблён, что, конечно, будет радёхонек тут же
прискакать.
- Ах, мама, после смерти папы вы не даёте мне ни минуты побыть одной и
подумать о чём-нибудь, кроме материальной стороны жизни. Но я могу не
желать...
- Дженни, ты знаешь, как я тебя люблю, - перебила дочь пасторша. - Я
охотно увезла бы тебя в самое шумное место, где бы ты могла развлечься. Но
именно сейчас мы с тобой должны не теряя ни минуты продумать, как нам дальше
строить нашу жизнь. Но прежде всего Алиса должна быть возвращена домой. И
тогда ты можешь выбирать: или немедленно выйдешь замуж за Тендля, или мы
поедем путешествовать в поисках подходящих встреч. Замужество с Тендлем
имеет, конечно, много преимуществ. Но английский закон строг в части развода
до такой степени, что было бы немыслимо освободиться, окажись он
неподходящим мужем.
- Да погодите, мама, делить шкуру неубитого медведя. Я согласна написать
Тендлю записочку и обещаю вам, что постараюсь повлиять на Алису, не доводя
дела до суда. Она девчонка упрямая, но всё же можно попытаться. Я ей напишу
и буду звать её приехать повидаться. Ну, мы и постараемся её не выпустить
больше. Пусть опекун тогда судится с нами.
- Нет, Алиса не упряма. Если с ней обращаться ласково, - чего нам с тобой
никогда не хотелось делать, - из неё можно верёвки вить. Покойный папенька
не столько любил её, сколько отлично понимал эту черту её характера и
пользовался ею. Девчонка воображала, что он души в ней не чает, и отвечала
ему настоящей преданностью. Если хочешь, чтобы Алиса приехала, притворись,
что тоскуешь, напиши побольше ласковых слов. Она размечтается и приедет.
Умная Дженни, отлично понимавшая цельность и прямоту характеров отца и
сестры, не заблуждалась по поводу их отношений. Она знала сходство вкусов и
идей, на которых покоилась их дружба. Но что единственным подходом к Алисе
были ласка и призыв к милосердию, - в этом Дженни не сомневалась. Написав
коротенькую записку Тендлю, шутливо прося её извинить, - Дженни отдала
записку матери, которая настаивала на том, чтобы самой отвезти её молодому
человеку.
Правда, пасторша не столько верила в свои дипломатические таланты,
сколько ей хотелось теперь убедиться в богатстве Тендля, который жил, судя
по адресу, на одной из лучших лондонских улиц. Наскоро перекусив, пасторша
отправилась в город. А Дженни села за письмо к Алисе. Сначала ей казалось,
что письмо это написать легко и просто. Но прошло уже почти четверть часа, а
на листе красовалось трафаретное: "Милая Алиса". Привычное
горделиво-снисходительное отношение к сестре, властный, приказной тон, с
каким она всегда обращалась с сестрой-дурнушкой, не позволяли ничего
другого, что сама Дженни понимала как ласку.
Алиса продолжала ей казаться глупым ребёнком, достаточно упрямым в своём
отношении к отцу и лорду Бенедикту, которых она свято чтила. Дженни
вспомнила и вид Алисы, и отцовское выражение непреклонной воли, когда она,
по мнению сестры, недостаточно почтительно отозвалась о лорде Бенедикте.
Наконец Дженни решила воззвать к гордости Алисы и доказать ей, что
невозможно жить в чужом доме в роли приживалки графини Т., тогда как родная
сестра обречена ею на одиночество. Дженни так искренно поверила, что она
жертва жестокости Алисы, что ей стало легко, и она начала письмо с серии
обвинений.
"Ты бросила нас с мамой на произвол судьбы и говоришь, что ты нас очень
любишь. Ты даже не интересуешься, как мы живём и будем жить в этом старом,
отвратительном, неуютном доме. Если ты думаешь, что для меня и мамы
приемлемы те условия, которые ты нам предлагаешь, то, очевидно, ты совсем
забыла о наших привычках и вкусах. Кроме того, если бы ты нас любила, ты не
только не писала бы таких смехотворных распоряжений, но сказала бы отцу, что
он от старости и болезней теряет всякое чувство меры. Тебе, Алиса, известен
мой вкус к роскошной жизни. Зачем же ты продолжаешь жить при чужой женщине,
которая может заменить тебя хоть десятью швеями. Ведь не всегда же ты будешь
сидеть дома. Скоро я выйду замуж, тогда можно будет подыскать приличного
мужа тебе. Твои вкусы так скромны, что найти партию будет нетрудно. Если ты
искренна в своих словах, не оставляй нас с мамой. Ты ведь знаешь, что нам
было нелегко. То, чего нам с нею хотелось, не нравилось отцу и он на всё
накладывал вето. Теперь мы, наконец, можем начать жить, как нам хочется. Но
для этого надо, чтобы ты была дома. А ты, злая девочка, совсем покинула нас.
Если ты заупрямишься и не пожелаешь возвратиться немедленно домой, нам
придется обратиться в суд. И на суде выяснится, что отец был ненормален,
огласки чего ты, наверное, не очень хочешь. Что касается твоего письма, - не
его лирических мест, - а той части, где ты даёшь свои "распоряжения", то я
их просто не принимаю всерьёз. Но об этом поговорим дома, когда ты вернёшься
из своей достаточно затянувшейся отлучки. Я кончаю письмо и ещё раз
напоминаю тебе, что девушка из общества, случайно попавшая в пасторские
дочки, вместо того чтобы занять в свете блестящее положение, не должна жить
приживалкой в чужом доме. Возвращайся скорее домой и развяжи нам с мамой
руки. До скорого свидания. Твоя Дженни".
Дженни осталась очень довольна своим письмом и, полная сознания
исполненного тяжёлого долга, стала ждать возвращения пасторши. Леди Катарина
вернулась в довольно плохом расположении духа. Дом мистера Тендля оказался
отличным особняком. Но сам хозяин жил на даче, домой заглядывал редко и
только по утрам бывал в конторе дяди. Все эти сведения, весьма неохотно, дал
ей дворник. С трудом удалось пасторше узнать адрес конторы. Разочарованные
мать и дочь решили отправить письмо по почте, так как Дженни категорически
воспротивилась желанию матери передать письмо Тендлю в конторе.
И Дженни, и леди Катарина, обе были раздражены неудачей. Обе чувствовали
себя одинокими, и обе не знали, чем и как себя занять. Поболтав о всяких
пустяках, они отправились спать, не признаваясь друг дружке, как тревожно у
них на сердце.
Завистливые струйки пробегали по сердцу Дженни, когда она думала, что вот
Алиса сидит в деревне, окруженная мужчинами, и не знает никаких забот, их
взял на себя её богатый опекун.
И Дженни решила бороться, вырвав у опекуна Алису, чего бы ей это ни
стоило. Если не Тендль, то кто-то другой, но замуж она выйдет, и лорд
Бенедикт хорошо запомнит на всю жизнь, как насолила ему Дженни.
Эти приятные мысли успокоили Дженни, и она легла спать, исполненная
решимости.
ГЛАВА 9
ВТОРОЕ ПИСЬМО ЛОРДА БЕНЕДИКТА К ДЖЕННИ. ТЕНДЛЬ В ГОСТЯХ У ЛОРДА БЕНЕДИКТА
В ДЕРЕВНЕ
Возвратившись к себе в кабинет. Флорентиец, собственноручно разбиравший
свою почту, долго читал письма. Ответив на некоторые короткими записками,
сделав на других пометки, он призадумался, глядя на портрет пастора,
стоявший на полке неподалёку от письменного стола.
- Да, друг, я обещал тебе позаботиться о твоих детях, - проговорил он,
обращаясь к портрету. - Попытаюсь ещё раз написать Дженни, хотя уверен, что
страсти, ярость и зависть уже настолько открыли её сердце злу, что будет
невозможно остановить катящийся к ней ком гадов. Думаю, что окончательное
падение не минует её. Но... я обещал и ещё раз постараюсь ей помочь.
Знавшим Флорентийца трудно было и представить его лицо таким, каким оно
было во время этого разговора с пастором. Необычайная нежность светилась в
его глазах. На лице его лежали скорбь и печаль о пути человека, создавшего
для себя безвыходный круг мучений. Это прекрасное лицо, всегда юное, было
строгим, бледным и таким постаревшим, точно вековая мудрость легла на него.
Флорентиец взял бумагу и снова задумался, пристально всматриваясь вдаль.
"Дженни, - писал он, - сравните дату и час написания наших писем. Ваше
письмо к Алисе всё ещё лежит перед Вами, а я уже знаю, о чём оно, от первого
до последнего слова. Как знаю, в каком хаосе мыслей и чувств Вы сейчас
живёте. Я прошу Вас заметить дату и час, чтобы Вы не подумали, что я вскрыл
письмо больной Алисы. Я писал Вам, что сестра Ваша очень больна. Но Вы ни
одним словом не выразили ей сочувствия. Многое я сказал Вам в первом письме.
Но Вы прочли его невнимательно и разорвали в припадке ярости.
Я объяснял Вам, что злоба - вовсе не невинное занятие. Каждый раз, когда
Вы сердитесь. Вы привлекаете к себе токи зла из эфира. Сегодня, - как,
впрочем, часто за последнее время, - Вы полностью покрыты уродливыми
красными и чёрными пиявками с такими безобразными рыльцами, какие только
возможно вообразить. И все они - порождение Ваших страстей. Вашей зависти,
раздражения и злобы. После того как Вам будет казаться, что Вы уже
успокоились и овладели собой, - буря в атмосфере вблизи Вас всё ещё будет
продолжаться, по крайней мере двое суток.
Как Вы думаете, Дженни, кто может приближаться к Вам, пока уродливые
существа сосут Ваши страсти, питаясь ими, как обычные пиявки кровью? Всякое
чистое существо очень чувствительно к смраду этих маленьких животных. И оно
бежит тех, кто окружен их кольцом, кто лишён самообладания. Чистое существо,
встречаясь с распущенным человеком, привыкшим жить среди раздражённых
выкриков, постоянной вспыльчивости, страдает не меньше, чем при встрече с
прокажённым. Злой же, обладающий только упорством воли, мчится навстречу, с
восторгом видя перед собою орудие для своих целей. Скрывая под лицемерной
маской свои истинные побуждения, он окружает жертву внешним блеском,
заманивает богатством, иногда притворяется влюблённым или любящим. Но всё
это ложь, а суть - подавить волю несчастного, чтобы завладеть им
окончательно. Узнайте, Дженни, закон Вселенной, закон, которому подчинено
всё духовное и материальное на земле: мир сердца определяет место человека
во Вселенной, как сила притяжения земли заставляет его ходить вверх головой.
Духовная сила человека - это та светящаяся материя, что соткана миром его
сердца. Эта материя, как шар из атмосферных токов, окружает его.
Вам сейчас кажется, что Вы больны. Но это только те злые животные,
которых Вы притянули, теребят Вас, не дают Вам покоя. Лучше всего Вы
сделаете, если приедете ко мне сюда. Я бросаю Вам несколько мыслей,
совершенно для Вас новых, и ещё раз - памятью Вашего отца - прошу: оставьте
привычку жить в постоянном раздражении. Стройте новую жизнь не на эгоизме и
злобе, а на любви и радости.
Труд, пугающий Вас, это единственный путь к пониманию смысла земной
жизни. Если будете жить в безделье, конец может быть только один: Вы дойдёте
до отчаяния. И скоро убедитесь, если будете упорствовать в своём образе
жизни, что всё доброе и светлое станет Вас избегать. И по этому признаку
сможете понять, насколько зло приблизилось к Вам. Спешите спастись!
Приезжайте на днях сюда, быть может всё ещё поправимо. Вы можете встретить
здесь людей нужных и приятных Вам, людей, уже несколько связанных с Вами, от
них зависит иной поворот Вашей жизни.
Послушайтесь моего зова, Дженни, мы никогда не знаем, где и что нас ждет.
И не часто нам дано понимать, сколько людей задето нашей жизнью и
деятельностью. Если в три ближайших дня Вы, Дженни, не приедете, я буду
знать, что в Ваше сердце доброте не проникнуть. Я прошу Вас ещё и именем
сестры: имейте к ней милосердие. Она больна, навестите её. Не ходите в суд,
- это бессмысленно. Дела Вы не выиграете, а Алисе нанесёте тяжёлый удар. Но
так как её чистое сердце не будет питать злобы, какие бы страдания Вы ей ни
причинили, - удар падёт на Вашу же голову.
Я пока не теряю надежды видеть Вас у себя и ещё раз повторяю: Вы можете
встретить здесь людей очень ценных, очень нужных и Вам интересных. Вся Ваша
судьба может ещё повернуться к счастью и радости. Но учтите, Дженни, что
"может" не значит "будет". "Будет" - это деятельность человека, его энергия,
превращающая в действие то, что быть "может"".
Запечатав письмо. Флорентиец снова прошёл к Алисе, где Наль сменил
Николай, убедился, что всё выполняется точно и аккуратно, и вернулся к себе.
Снова присев к столу, он написал короткое, любезное письмо мистеру Тендлю,
приглашая его провести конец недели в деревне. Он написал ещё записку лорду
Амедею, прося его рано утром спуститься в кабинет за письмами и поручениями
в Лондон. Отнеся записку в почтовый ящик Амедея, Флорентиец возвратился к
себе, улыбнулся портрету пастора и потушил свечи.
Мильдрея, спавшего после утомительного дня очень крепко, разбудил слуга,
подав ему почту. Первое, что бросилось Мильдрею в глаза, была записка
Флорентийца, которую он лихорадочно схватил, как будто это было нечто самое
ценное в жизни. Ознакомившись с содержанием письма, Мильдрей стал поспешно
одеваться и полчаса спустя был в кабинете Флорентийца. Уже совершенно
готовый, хозяин дома подал ему два письма, прося сначала навестить Дженни, а
затем съездить к адвокату и уговорить Тендля отправиться тотчас в деревню, о
чём он просит его в своём письме.
Дженни нежилась в постели, попивая шоколад, когда ей подали письмо лорда
Бенедикта. Она сразу же узнала и длинный зеленоватый конверт, и характерный
почерк. Сердце её забилось, и вихрь самых разных мыслей и чувств охватил её.
Разорвав конверт, она уже начала было читать письмо, как заслышала шаги
матери. Дженни закрыла дверь на задвижку.
Пасторша, имевшая привычку врываться без стука, не смогла войти к дочери,
что её чрезвычайно озлило.
- Дженни, ты получила письмо от Мильдрея. Что он пишет? Да открой же
наконец, - кричала она за дверью.
- Я ещё не читала письма, мама. Прошу вас, дайте мне возможность прочесть
его спокойно. Я ведь не спрашивала вас, от кого принесли вам письмо вчера
вечером. Надеюсь, я могу требовать и от вас некоторой деликатности.
- Да что с тобой, дочка? Неужели ты не понимаешь, что Мильдрей поважнее
Тендля будет. Быть может, теперь Тендлю и посылать ничего не надо.
- Говорю вам, мама, оставьте меня в покое, - озлилась в свою очередь
Дженни и резко попросила мать уйти. За ночь несколько успокоившаяся, она
снова впала в возбуждение. Она прочла письмо раз, два, три, и каждый раз ей
казалось, что она чего-то не поняла. Первым побуждением было полное
неприятие всего письма целиком. Второй раз ей показалось приятным
приглашение лорда Бенедикта. После третьего чтения она решила, что поедет
непременно и немедленно же. Дженни стала одеваться, обдумывая, как сообщить
матери о своём решении. Никогда ещё ей не было так радостно думать о
наступающем дне. Точно детство вернулось и отец должен везти их к деду на
ёлку.
Сверх всякого обыкновения Дженни вышла из своей комнаты совершенно
одетой. Пасторша, привыкшая видеть дочь по утрам в халате, обомлела. - Как?
Ты выходишь в такую рань? В чём дело? - Дело в том, что я еду к лорду
Бенедикту навестить больную Алису.
Пасторша даже села в кресло от изумления и не могла произнести ни слова.
Дженни отлично знала это молчание матери, всегда предшествовавшее взрыву
бешенства. Она надеялась проскользнуть мимо неё и выбраться на улицу раньше,
чем мать опомнится, но та у самой двери её догнала и с визгом вцепилась ей в
руку. Убедившись, что вырываться бесполезно, Дженни возвратилась в гостиную.
- Что всё это значит? Как ты смеешь ехать туда без меня? - Вас туда никто не
зовёт. Зовут меня. Неужели вы думаете, что всю жизнь будете ходить за мной
по пятам? Что же это за жизнь для меня начинается? - чуть не плакала Дженни.
- Дай письмо. Там, наверное, шантаж, чего ты не понимаешь. Дай сейчас же
письмо, говорю тебе.
- Письма я вам не дам. Но если вы обещаете прийти в себя, я вам его
прочту. Господи, я думала, что папа деспот и тиран. Но что вы такая тиранша,
я и представить не могла.
Дженни вынула письмо из кармана и прочла его матери. После каскада не
совсем лестных итальянских эпитетов по адресу лорда, всех его прихлебателей
и самой Дженни, леди Катарина воскликнула:
- Да неужели же ты не понимаешь, что он боится суда? Тебе лестно, что
тебя приглашают в аристократический дом и обещают каких-то нужных и
интересных людей. А для чего тогда здесь вся эта галиматья? Ведь это явный
расчёт на то, чтобы здравомыслящий человек ничего не понял. Самато ты
что-нибудь понимаешь?
Радостное, лёгкое настроение Дженни, с которым она одевалась,
улетучилось. Её недавнее желание тотчас ехать к лорду Бенедикту стало
казаться ей легкомысленным. Гнев матери снова заразил её, она испугалась,
что попадёт в ловушку.
- Послушай ты меня. Отправь письмо Тендлю с посыльным и жди либо ответа,
либо его самого. И часа не пройдёт, как он явится, я уверена.
Долго упрашивала дочь леди Катарина, и от этих уговоров всё сумрачнее
становилось у Дженни на сердце. Лицо её стало мрачно, вся она точно
съёжилась, будто тьма и холод окружили её.
- Вечная ваша песня, мама, о любви ко мне. Но, Боже мой, как скучно
становится от вашей любви, если вы заставляете подозревать всех в
неблаговидных поступках и ненавидеть! Почему вы вообразили, что лорд
Бенедикт боится суда? Ведь не мог же папа не знать законов и отдавать своё
имя на поругание. Почему не поверить, что я могу встретить в его доме
кого-то, кто будет интересен и даже нужен мне?
- Не будь наивна, Дженни. Папенька устроил свои дела отлично. Алису он
обеспечил прекрасно, а нас выбросил, как делал всю жизнь.
- Мама, отец первый раз в жизни поехал отдыхать, и то перед смертью.
Зачем клеветать? Я не в силах больше выносить этого, - рыдала Дженни.
Пасторша, никогда не видавшая её слёз, поняла, как далеко зашла. Она
бросилась к дочери, обнимала её, целовала руки, умоляла простить и давала
слово
...Поділитися у соцмережах
