Жанр: Эзотерика
Две жизни
...жника, с чёрной
шёлковой пелериной и чёрной же кружевной шляпой. Когда Николай в лёгком
сером костюме сошёл вниз со своими элегантными дамами, общий восторг
рассмешил их.
- Ну вот, - сказала Наль, действительно поражавшая сочетанием нежной
кожи, зелёных глаз и тёмных волос с апельсиновым платьем и белым тончайшим
кружевом, - сегодня мы с Алисой ждали осуждения. Алиса уверяла, что ми
слишком ярки, и что вы примете нас за прилетевших откуда-то какаду. И вдруг
восторг. Будьте же справедливы и поднесите цветы и конфеты нашей милой,
самоотверженной Дории. Мы с сестрёнкой Алисой палец о палец не ударили, всё
сделано одной Дорией.
- И за всю свою самоотверженность, - вмешалась Алиса, - это чудное
созданье, нарядившее нас, как принцесс, остаётся дома убирать за нами. Мне
бы так хотелось, чтобы Дория была мне сестрой и мы бы сидели с нею рядом на
скачках, лорд Бенедикт. Как могло случиться, что Дория, с её воспитанностью,
образованностью, вкусом и красотой, - наша слуга?
- Об этом ты, быть может, однажды узнаешь от неё самой. А теперь пора.
Николай с женой. Ты, Алиса, и Сандра со мною. А лорд Мильдрей и наш дорогой
пастор поедут вдвоём.
Сандра, тоже очень элегантный и старавшийся до этой минуты держаться
солидно, не преминул выкинуть одно из своих антраша и заставил смеяться даже
солидных слуг лорда Бенедикта. Усевшись в экипажи, всё общество покатило на
скачки.
Задолго до этой минуты Дженни, не спавшая почти всю ночь, никак не могла
решить, пойдёт ли она к лорду или нет. То ей казалось, что это бессмысленно,
потому что ничего нового, кроме ходульных наставлений, она не получит. То ей
хотелось покорить этого человека и заставить его служить себе в гораздо
большей степени, чем он делал это для Алисы. Мелькали мысли, что он не
женат, и какая бы это была победа - вдруг стать его женой и иметь в
подчинении его и весь дом, а не только Наль и Алису. Но когда она вспоминала
его взгляд, под тяжестью которого выходила из его кабинета, чуть не приседая
к земле, - фантазии её разлетались прахом, ей становилось страшно встретить
эти глаза, от которых ничего не укроется. Снова Дженни думала об Алисе и её
жизни. Быть труженицей вроде сестры, сидеть часами за роялем или книгами, -
Дженни приходила в ужас от перспективы всякого регулярного труда. Она
окончательно решила не ходить к лорду Бенедикту. Раздражение, вызванное
завистью к сестре, поднималось теперь в Дженни всё с большей силой. В душе
её уже не было раскаяния, она перестала сожалеть о причинённых сестре
обидах. "Так ей, дуре, и надо, - тоже мне юродивые, папенька с сестрицей", -
думала Дженни. Она не сомневалась, что дура сейчас сидит в деревне и шьёт
Наль туалеты. Горькое чувство в её сердце вызывалось не положением сестры,
приживалки, как она полагала, юной графини, а тем, что у неё отняли
способную швею и усердную горничную. Дженни подошла к зеркалу и осталась
недовольна собой. Кожа сегодня была какаято сухая, на лице следы утомления,
глаза не такие блестящие и даже губы побледнели.
Она открыла окно и стала разглядывать при свете дня свой туалет,
присланный вчера портнихой. Он показался ей слишком ярким, даже кричащим.
Ярко-фиолетовый костюм с серебряным кружевом у ворота и такая же шляпа.
Когда луч солнца упал на материю, глазам стало больно. Портниха предлагала
совсем иное сочетание красок, уверяя, что сама Дженни так ярка, что её
красота нуждается только в элегантной рамке. Но Дженни, боясь затеряться в
толпе, не уступила уговорам. Теперь она раскаивалась, но было поздно.
Пасторша тоже отклонила совет портнихи надеть чёрный костюм, а пожелала
платье зелёного цвета. И сколько её ни уговаривала Дженни, она заказала себе
ярко-зелёное платье и зелёную же шляпу. Каково же было отчаяние Дженни,
когда мать ещё надела ожерелье, подаренное ей на свадьбе Наль. Только
категорическое заявление Дженни, что она сейчас же разденется и останется
дома, заставило пасторшу снять бриллианты и прикрыть жирную белую шею.
- Вы, мама, столько лет ездили на скачки и неужели не заметили, что туда
ожерелья не надевают.
Плотная фигура пасторши казалась втиснутой в облегающий зелёный футляр.
Когда-то красивые формы давно утеряли свою прелесть, но владелица их,
привыкшая слыть красивой женщиной, всё ещё считала себя таковой, в чём
убеждали её лёгкие и мимолётные победы. Теперь Дженни понимала, что обе они
плохо и вульгарно одеты. Но было поздно. Друзья матери уже приехали за ними.
Дженни с тоской посмотрела на жалкий наёмный экипаж, в который были впряжены
две клячи. Мысленно она представила элегантную коляску, ежедневно
приезжавшую за Алисой. И она ещё раз вспомнила, что Алиса и пастор в
деревне, и теперь подумала об этом с облегчением.
Экипаж тронулся; пасторше казалось, что она очаровательнее своей дочери,
хотя и любила её горячо, до обожания. Но сейчас Дженни была хмурой и совсем
неинтересной. Мать с дочерью, с самого того вечера, когда ни Алиса, ни
пастор не вернулись домой, больше о них не говорили. Но каждая знала, что
мысль об Алисе гвоздём сидит в сердце другой. Щебеча пташкой, пасторша
считала, что украшает путь на скачки, а Дженни сгорала со стыда и досады от
бестолковости матери. И была рада, когда они наконец приехали. Сделав над
собой усилие, Дженни постаралась улыбнуться своему кавалеру, предложившему
ей руку. Она сразу же убедилась, что опасения её были верны: несмотря на
многотысячную толпу и яркость летних туалетов, их рыжие головы и кричащий
цвет платьев не остались незамеченными, им вслед неслись фривольные
замечания.
С трудом отыскав свои места, Дженни и пасторша стали рассматривать
публику. Кавалеры обратили их внимание на то, что места находятся почти
напротив королевской ложи. Высший свет, правда, не спешил рассаживаться. Но,
наконец, и ложи стали наполняться публикой. Только три ещё пустовали, из них
одна королевская. Но вот послышался какой-то гул, возбуждение пробежало в
толпе, это прибыла королевская чета.
Раскланявшись с публикой, устроившей овацию, король подал знак к началу
скачек. Дженни и пасторша, рассмотрев королеву и дам из её свиты, ещё раз
поняли, как была права портниха. Даже в пёстрой толпе их туалеты бросались в
глаза. Разглядывая ложи, Дженни вдруг вскрикнула, побледнела и опустила свой
бинокль.
- Что с тобой? - с беспокойством спросила пасторша. - Я уколола палец о
свою брошь, - небрежно ответила Дженни, - но теперь уже всё прошло.
Скачки шли своим чередом, но Дженни ничего не слышала и не видела, кроме
одной ложи. Она даже не замечала, что её кавалер пристально за ней
наблюдает. И тоже направил свой бинокль на ложу, соседнюю с королевской, от
которой не могла отвести взгляда Дженни. Увидев двух изысканно одетых,
необычайно красивых женщин, мистер Тендль, как звали кавалера Дженни,
разглядел за ними мощную и величественную фигуру прекрасного лорда
Бенедикта, о котором столько говорил Лондон в этом сезоне. Рядом с лордом он
увидел своего приятеля Сандру, чему немало удивился. Ему казалось, что
Сандра просто болтает о своём знакомстве с лордом, а всё оказалось правдой.
Затем Тендль увидел Николая и пастора, о котором ничего не знал, и лорда
Мильдрея, которого много раз видел вместе с Сандрой и знал, что это его
большой друг.
- Кто именно занимает ваше внимание в ложе лорда Бенедикта? Вы знаете
Сандру, мисс Уодсворд? - спросил он свою даму, выказывавшую все признаки
большого расстройства.
Дорого бы дала Дженни, чтобы вернуть себе самообладание и не выдать
разрывавшей ей сердце тайны посторонним людям. Мысль, что мать увидит Алису
и пастора и со свойственной ей бестактностью и невоспитанностью начнёт
сейчас же выкладывать всю подноготную, была для Дженни невыносима. И
раздражение её усиливалось от сознания, что она сама привлекла внимание
соседа к ложе лорда Бенедикта. Ей даже показалось, что взгляд лорда упал на
неё. Но от этого, к её удивлению, ей не стало тяжелее. Напротив, что-то
чистое, как прохладная струя воздуха, вдруг освежило её. Пасторша,
услышавшая имя Сандры, спросила: - Разве Сандра здесь? Вы его видите, мистер
Тендль? - Да нет, мама, мистер Тендль просто рассказывает мне о Сандре, -
выразительно глядя на своего кавалера, ответила Дженни.
В это время, как на зло, индус встал с места и, перегнувшись вперёд,
подал Алисе коробку конфет. Сейчас, в светлом костюме, он был особенно
экзотичен. На Сандру и две женские фигуры рядом, уже давно начавшие
привлекать всеобщее внимание, направились сотни биноклей, в том числе и
бинокль леди Уодсворд-старшей.
- А, так вот какие штучки откалывают наши тихони! Вот как! Мы сидим на
трибуне, а они в лучшей из лож! Ну, милейшая Алиса, это вам даром не
пройдёт!
Пасторша была в бешенстве. Шляпа её съехала набок, на щеках выступили
красные пятна, глаза метали молнии. Она стала безобразна. Бедная Дженни,
знавшая по опыту, что теперь уже ничто не удержит в границах приличия её
мать, ломала голову над тем, как бы уехать со скачек и увезти пасторшу
домой, не дав ей учинить какой-нибудь скандал. Пасторша уже была готова
вскочить со своего места и бежать к ложе лорда Бенедикта, чтобы изругать
дочь и мужа, как почувствовала, что её точно пригвоздила к месту чья-то рука
и она была не в силах произнести ни слова. Она поняла, чей взгляд настиг её
и кто удержал её в границах приличия.
Скакуны и жокеи сменяли друг друга. Страсти людей, их алчность и жадность
то стихали, то разгорались снова. Только сердца Дженни и пасторши ни на
минуту не отдыхали от сжигавшего их огня злобы, ревности и зависти.
- Посмотри, Алиса, мы считали, что наши туалеты броски. Вон там два
платья, фиолетовое и зелёное. Вот это краски. В Испании - и то было бы ярко.
Даже у нас в Азии такого не найдёшь, - смеясь, говорила Наль.
Алиса, а вслед за ней пастор, Сандра и лорд Мильдрей подняли свои
бинокли. "Ах!" вырвалось у всех одновременно. На лице Алисы, таком спокойном
за мгновение до этого, не осталось ни кровинки.
- Что случилось? Что с тобой, дорогая? - спрашивала Наль, не узнав ни
Дженни, ни пасторши на далёком расстоянии.
Алиса, мгновенно подумавшая о здоровье своей подруги, овладела собой,
улыбнулась Наль и сказала, что действительно, туалеты дам кричащи и есть
чему поучиться на их примере. И тут же перевела разговор, спрашивая, отчего
так сосредоточенно молчит Николай.
- Этот день учит меня многому. В частности, Алиса, я учусь у вас. И если
у меня когда-нибудь будет дочь, я назвал бы её Алисой, в память об этом дне.
Чтобы навеки запомнить, как следует нести свои страдания, - прибавил он
тихо, нагнувшись к девушке.
Настал перерыв. Двери ложи лорда Бенедикта то и дело открывались, впуская
кого-либо из его великосветских знакомых, не забывавших подать дамам цветы
или конфеты, так что Наль и Алиса решили, что их кавалерам не избежать роли
грузчиков на обратном пути. Перерыв окончился, скачки возобновились, а
королевская чета всё оставалась на своих местах, почему и знать не считала
себя вправе оставить скачки. Но лорд Бенедикт, ещё раз пристально поглядев
на два ярких пятна на трибунах, шепнул своим спутникам, чтобы они выходили
из ложи.
Алиса, для которой эта пытка становилась невыносимой, вышла сразу же за
лордом Бенедиктом и, вместе с Сандрой, поспешила к выходу. Быстро подкатили
вызванные швейцаром коляски, так как разъезд - а его особенно любили дамы,
ибо демонстрировали свои туалеты главным образом тогда, якобы поджидая свои
коляски, - ещё не начался.
Силы Алисы истощились. Но чудное лицо Флорентийца, доброе, нежное, полное
любви и ласки, склонилось к ней, - и волна радости и мира охватила её.
Сандра был необычно молчалив. Лицо его потеряло обычное по-детски
добродушное выражение. Он казался старше благодаря каким-то новым, внезапно
появившимся на его лице суровым складкам. Алиса, впервые увидевшая Сандру
таким, была поражена тем, как может внезапно меняться человек, словно
перескочив из одного возраста в другой.
- Ну, что призадумался, мудрец? - внезапно раздался голос Флорентийца.
- Я не могу не думать о пасторе: Мне кажется, мисс Алиса, что ваше
поведение, ваша кротость и доброта невозможны на земле. Вы посланы на неё
для утешения грешников. Я думаю о том счастье, какое нашёл в вас ваш отец, о
той уверенности, какую он должен ощущать, оставляя земле такой перл, - всё с
тем же суровым лицом говорил Сандра, не глядя на своих спутников.
- Другими словами, ты не можешь разделить в своём сердце отца и дочь, -
улыбаясь, ответил Флорентиец. - И оба взяли тебя в плен своими чарами.
Теперь жизнь без пастора и Алисы уже теряет для тебя что-то в своей
привлекательности?
- Да, лорд Бенедикт. Завтрашний день, когда я не услышу голоса моего
дорогого друга и не увижу его добрейших глаз, не смогу принести этому
честнейшему сердцу все свои маленькие скорби, будет горек мне. Должен
сознаться, я слаб сейчас, и каждое свидание с пастором, который тает на
глазах, разрывает меня на части. А на сегодняшних скачках мне открылась вся
жизнь этого подвижника. И я понял, как часто я бывал глуп, груб и бестактен
в его доме.
Сандра смотрел в окно, но ничего перед собой не видел. Его чёрные глаза
точно потухли и смотрели в себя, слёзы текли по его щекам.
- Сын мой, мой друг. Ты страдаешь в эту минуту. Ты думаешь об уходящей
жизни и о себе, о том, как будешь страдать, лишившись верного друга. Но ты
забыл, что перед тобою, - хоть ты и причислил её к ангелам небесным, - сидит
дочь оплакиваемого тобою пастора. Дочь - юная женщина из плоти и крови, -
чьему сердцу много мучительнее, чем твоему. Считаешь ли ты, что сейчас по
отношению к ней ты полон такта?
- Нет, лорд Бенедикт, я понимаю, что я не только бестактен, я ещё и
жесток. Но если бы я не высказался сейчас, я умер бы от боли в сердце. Я ещё
не научился мудрости жить так, чтобы сила любви несла меня легко сквозь все
препятствия дня.
- Возьми мою руку, Сандра. Пройдут годы, ты будешь главой семьи, главой
университета, большим учёным. Но того момента, когда ты был слабее женщины,
- не забудешь никогда. И больше в твоей жизни не случится той бури протеста
против смерти, в какой ты живёшь сейчас. Ты узнаешь, что смерти нет. Что
есть вечная сила обновляющей вселенную Любви. Что есть только мудрая
красота, раскрывающая для каждого врата радости жить и трудиться. Не плакать
о пасторе ты должен, но отдавать ему силу и мужество, чтобы он мог уйти
отсюда, взяв у каждого из нас последний дар нашей любви. Плоха любовь,
напутствующая друга слезами.
Коляска подкатила к подъезду, и вскоре всё общество сидело за обедом. С
необычайным тактом хозяин направлял разговор за столом и так развлек своих
гостей, что тяжёлые впечатления от скачек стёрлись из их памяти. Тотчас же
после обеда дом лорда опустел, так как все его обитатели вновь уехали в
деревню.
Как только Дженни и пасторша увидели, что ложа лорда Бенедикта опустела,
всякий интерес к скачкам у них пропал. Теперь, к своему удивлению, Дженни
почувствовала одиночество и печаль. Казалось бы, с отъездом отца и,
особенно, сестры ей должно было стать легче. А Дженни овладело чувство,
точно она внезапно осиротела. Ей хотелось поскорее вырваться отсюда, но,
представляя свой молчаливый дом, она готова была ехать куда угодно, только
бы не оставаться вдвоём с матерью. Как много отдала бы сейчас Дженни, чтобы
застать дома отца и музицирующую Алису. Теперь ей казалось, что в звуках
этих была жизнь. Ушли звуки, воцарилось молчание, ничем не заполненное,
тоскливое, от которого хочется бежать... Дженни с ужасом думала о
возвращении.
Кавалеры предложили дамам пообедать в каком-нибудь ресторане, на что
пасторша охотно согласилась. А Дженни всё же предпочла свой одинокий дом
обществу матери и её кавалера, которые сошли у первого же приличного
ресторана. Мистер Тендль, оставшись с девушкой, старался всячески рассеять
её угрюмость, в чём отчасти и преуспел. Его доброта и такт невольно
подкупили Дженни. В разговоре он раскрывался перед ней как человек
недюжинного ума, высокого образования и большой эрудиции.
Дженни пристально поглядела на своего собеседника и встретилась с его
большими серыми глазами, вдумчиво и пытливо смотревшими на неё. Рыжеватый
блондин с вьющимися волосами, высокого роста, отлично сложённый и загорелый,
мистер Тендль был чрезвычайно интересным мужчиной.
Когда коляска остановилась перед домом пастора, он помог Дженни сойти и
приподнял свою шляпу, чтобы с ней проститься. У девушки сжалось сердце.
Сейчас она останется одна в молчащем доме. Одна со своими мыслями, от
которых хочется бежать. Должно быть, лицо её отразило такую тоску, что она
передалась доброму человеку, пожелавшему помочь ей в её печали.
- Не хотите ли вы, леди Уодсворд, - сказал он голосом, полным уважения, -
превратиться на сегодня в студентку. Мы отпустим коляску, вы переоденетесь,
как подобает вольнослушательнице, и на омнибусе мы отправимся обедать в
парк.
- Я очень хотела бы принять ваше предложение, но... - Но не знаете, как
это согласуется с этикетом. С этим не стоит считаться. Вопервых, вы уже не
раз нарушали этикет, а во-вторых, парк так велик, что вряд ли вы рискуете
встретить там своих знакомых. А в-третьих, нужно выбирать не условное и
внешнее, ничего нестоящее, а глубокие, сокрытые в себе ценности, которые
требуют забот и внимания. Иногда они заставляют нас прислушиваться к себе
особенно бдительно. Обстановка, в которой мы никогда не бывали, в этих
случаях может внезапно осветить порывы, неясные нам самим.
- Я согласна, - тихо ответила Дженни. - Сейчас этот молчащий дом мне
кажется гробом.
Отпустив коляску, молодые люди вошли в переднюю. Дженни проводила гостя в
зал, предложив ему просмотреть последние научные журналы. Снисходительно
улыбаясь, она объяснила удивлённому гостю, что отец её считает себя не
только большим певцом, но ещё и большим учёным. А на самом деле он только
скромный пастор.
- Как, - весь изменившись в лице, вскричал мистер Тендль, - значит, я в
доме знаменитого учёного, философа, чья книга выйдет не сегодня-завтра из
печати и о которой уже сейчас говорят учёные. Боже мой, как я мечтал с ним
познакомиться. Мне говорили, что помимо учёности он ещё и совершенно
изумительных качеств человек. Так это он и есть чаш отец?
- Отец ничего не рассказывал мне о своей книге, - холодно и высокомерно
ответила Дженни. - Не путаете ли вы его с кем-нибудь из Уодсвордов. Их ведь
много, - с тайной досадой проговорила Дженни.
- Пастор Уодсворд, автор выдающейся книги, может быть только один, леди
Уодсворд. Ведь имя вашего отца Эндрью?
- Да, но в нашей семье до сих пор никто не знал, что глава её такое
светило. Отец очень скрытен и не любит рассказывать о своих делах. Впрочем,
с Сандрой они постоянно погружаются в умствования.
- Счастливец Сандра! И как только ему удалось познакомиться с вашим
отцом. К лорду Бенедикту он, конечно, проник через своего друга, лорда
Мильдрея.
- Ошибаетесь. Сандра был близок с лордом Бенедиктом давно. Он индус,
познакомился с лордом ещё в Индии, и связь их идёт от детских лет Сандры. И
это Сандра ввёл лорда Мильдрея в дом Бенедиктов. Что же касается моего отца,
то он всю жизнь искал молодые таланты и всюду им протежировал. Я вас покину,
мистер Тендль, с вашего разрешения, чтобы явиться к вам в образе скромной
студентки.
Войдя в свою комнату и сбросив с себя яркое платье, ставшее ей
ненавистным, Дженни надела простой чёрный костюм и такую же шляпу. И
показалась себе гораздо милее, чем в кричащем фиолетовом туалете. В мыслях
её был сумбур. Чужой человек называет отца светилом, великим учёным, а она и
мать всю жизнь считали его странным, склонным к юродству человеком. В чём же
дело? Почему отец ни слова не говорил о своей книге? Правда, он всю жизнь
над чем-то работал и что-то постоянно переписывала для него Алиса. Но ей,
Дженни, всё это казалось пустой забавой человека, которому не удалась его
жизнь и от нечего делать он начал искать утешение в науке. Неудачники вечно
носятся со всякими идеями, и вдруг... книга и слава отца, - а она так далека
от него и даже не знает, вернётся ли он домой завтра.
Возвратившись в зал, Дженни застала своего гостя погруженным в какую-то
статью. Мистер Тендль так углубился в чтение, что даже не сразу пришёл в
себя и понял, где он и кто перед ним. Опомнившись, он весело рассмеялся и
вежливо извинился перед Дженни за свою рассеянность.
- Очевидно, - сказал он, - люди, в ком живёт страсть к науке, одинаково
рассеянны. Простите великодушно, мисс Уодсворд.
Молодые люди вышли, но Дженни, привыкшая ощущать себя красавицей,
оскорбилась оттого, что мистер Тендль, увлекшись статьей, и не посмотрел на
неё. Наоборот, она поймала взгляд сожаления, украдкой брошенный на книгу, от
которой ему уже не хотелось отрываться.
По ассоциации она вспомнила об отце и Алисе, в её сердце ожила ревность,
и она впала в мрачность. Её спутнику пришлось потратить немало усилий, чтобы
вызвать улыбку на её лице. Обед в парке несколько отвлек внимание Дженни от
пережитых волнений. Многое из того, о чём говорил ей мистер Тендль, её
удивляло. Многое было ново и неожиданно. И всё же ни разу Дженни не
задумалась, кто же этот милый человек. Не поинтересовалась его судьбою.
Она принимала его общество, как необходимый ей сегодня рецепт, который
можно выбросить завтра, ибо в нём не будет больше нужды.
Вернувшись домой раньше матери, Дженни заперлась у себя в комнате и легла
спать, лишь бы ни о чём не думать.
Так завершился этот тревожный и печальный для всех наших героев день.
ГЛАВА 6
БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ ПАСТОРА, ЕГО ЗАВЕЩАНИЕ
Благополучно добравшись до деревни и прокатившись на лошадях по залитой
лунным светом дороге, слегка утомлённые спутники лорда Бенедикта разошлись
по своим комнатам. Только пастор остался внизу, в кабинете хозяина.
- Вероятно, это одна из последних моих лунных ночей, когда я могу ещё
ценить красоту земли, которую так любил. Как много раз я напутствовал людей,
уходящих к престолу Отца. И как редко видел истинное знание и истинную веру.
И как часто старался я победить в них страх. Теперь, когда сам иду к Отцу
моему, понимаю, что это не страх давит человека, но сознание бесполезно и
бесплодно прожитой жизни. Сознание недостаточной верности заветам любви,
недостаточной чистоты прожитой жизни.
- Нет смерти, дорогой друг. С последним физическим дыханием дух оставляет
форму, в которой жил на земле. Современный человек впитывает в себя столько
предрассудков, что не понимает даже, как жизнь - великая Жизнь - движется
вокруг него и в нём самом. Если бы в вашем сердце не жил тот Свет, который
сейчас окружает нас обоих и всё вокруг нас, - в вас не было бы той высокой
чести, в какой вы жили и живёте. В сердце человека, сообразно его развитию,
оживают одно за другим качества Той единой Жизни, что он носит в себе.
Качество, доходя до своего полного развития, переходит в силу, живую, всегда
активную. Оно перестаёт быть только свойством человека. Оно льётся, как
кровь, по его жилам, как светоносная материя любви; раскрывается, наконец,
как оживший аспект Жизни вечной в нём. Всё, в чём человек смог дойти в своём
развитии до конца, стало аспектом его божественного духа, его внутренним
творческим огнем. Когда физическая форма становится мала ожившему духу
человека, когда он вырос из неё, как юноша из детского платья, - человек
меняет форму, а мы называем это смертью.
Ваша жизнь, как ни строго вы судите её, - безупречна. И встреча наша не
случайность, но великая радость, посланная нам обоим. До сих пор я был в
долгу у вас, мой верный, преданный друг.
- Я вас не понимаю, лорд Бенедикт. Это верно, что я испытываю какое-то
чувство большой близости, словно бы когда-то давно был знаком с вами. Но...
кто раз узнает вас, тот иначе себя подле вас и не может чувствовать. Ваша
доброта и сила обаяния подчиняют себе всех.
- Вы никогда не думали о жизни людей на земле, как о жизни вечной, а не
отрезке от рождения до смерти. А между тем, это ряд земных жизней на
протяжении веков. Нет в небесах места, где отдыхают. Живое небо трудится так
же, как и живая земля. Мы уходим отсюда, трудимся, учимся, живём в
облегчённых формах, по иным законам, точно так же как на земле мы можем жить
только по законам земли.
И на этой земле вы бывали уже не раз, и не раз встречались со мною. Но то
были встречи мимолётные, и каждый раз я бывал чем-нибудь вам обязан и
оставался вашим должником. В последнюю же нашу встречу вы спасли мне жизнь.
Я искал вас теперь долго, чтобы отплатить за все ваши благодеяния. Только
несколько месяцев тому назад, в Москве, я узнал, что вы в Лондоне и что вы
пастор. Узнал всё о вашей жизни от моих друзей, которые потеряли ваш след в
Венеции и шли неверным путём, ища вас в артистических кругах.
Как только я получил это известие, я изменил свой план и приехал сюда,
где немедленно же вас отыскал. Примите теперь все мои услуги вам и Алисе как
возвращение моего векового долга. И не будем больше говорить об этом. Здесь
всё светло, всё сияет.
...Поділитися у соцмережах
