Жанр: Эзотерика
Две жизни
... них сокровищами, мать невесты обменивается стаканом вина с
будущим посаженным отцом молодой. Меня просили взять на себя эту высокую
честь. Но откажите мне в просьбе выполнить этот обряд моей родины. Примите
от меня этот небольшой стакан в подарок и подарите мне свой, выпив моё вино,
я же выпью ваше.
Подойдя к графине, лорд Бенедикт глубоко заглянул ей в глаза и подал
стакан. Задержав на миг её руку в своей, он пожал её. Какая-то волна радости
и успокоения проникла в сердце бедной женщины. А когда она пригубила вино
лорда Бенедикта, - ей стало легко, силы её удвоились и вся горечь прошла.
- Мужайтесь, друг. Ведь вы долго и давно искали встречи с мудрецом.
Мужайтесь теперь, не будьте эгоистичны, забудьте о себе и думайте только обо
всех тех. кому вы недодали любви, - о дочери и муже. И вы можете встретить
мудреца, - шепнул он ей, чокаясь ещё раз. - Какая замечательная вещь, -
воскликнул сосед графини. Перед нею стоял стакан как будто зелёного стекла,
на нём было вырезано или вдавлено несколько белых лилий с жёлтыми тычинками.
Прелесть тончайшей работы, кое-где сверкавшие бриллианты заинтересовали
всех, и стакан переходил из рук в руки. Когда очередь дошла до графа, он
развёл руками и сказал, обращаясь к лорду Бенедикту:
- Надо быть волшебником, чтобы иметь возможность подарить подобную вещь.
Ведь это не стекло. Это тончайше вырезанный изумруд. Только старая Флоренция
могла обладать такими сокровищами и такими мастерами. Нам с женой остаётся
только отдать вам наши благодарные сердца, так как никакими осязаемыми
сокровищами мы не могли бы сравниться с вами.
Он встал и низко поклонился Флорентийцу. Через некоторое время, когда
подали шампанское, граф снова встал и объявил, что сегодня совершается
обручение его дочери и лорда Джемса Ретедли, барона Оберсвоуда.
Для графини это было сюрпризом. Ей никто не счёл нужным это сказать. В её
прежнем состоянии духа такой удар был бы просто непереносим, но сейчас она
приняла это известие просто и даже радостно, как самую естественную вещь.
Графиня не знала, что объявленное сейчас её мужем обручение было не меньшим
сюрпризом и для Лизы, и для Джемса. А когда лорд Бенедикт подошёл к Лизе
поздравить её, он надел ей на палец чудесный перстень с изумрудом, сказав,
что она может передать его только тому, кого больше всех на свете любит, и
что, по обычаю его страны, жених и невеста обмениваются самыми дорогими
сокровищами. Он смутил этим не только Лизу, но и капитана, не
подготовившегося к этому случаю.
- Что же, друг Джемс, вы так смущены? Ведь в вашем кармане лежит тот
медальон, что вам дал для вашей будущей жены Ананда. Почему же это сокровище
не отдать Лизе сейчас?
- Я получил его, чтобы вручить после свадьбы. - Я беру на себя эту
подробность, - улыбнулся Флорентиец. - Трудно сказать, когда совершается
истинный брак.
Лиза поднесла к губам только что подаренный ей перстень и, глядя на
Флорентийца, сказала:
- Скрипку свою я посвятила Будде. Жизнь свою я посвящаю вам, лорд
Бенедикт, а все труды, любовь, душу, мысли и сердце я сливаю с Джемсом,
чтобы вместе с ним идти за вами.
Она надела жениху кольцо, он подал ей медальон Ананды, увидев который
Лиза невольно вскрикнула от восхищения.
Завтрак подошёл к концу. Ещё раз сказав графу и графине несколько слов,
лорд Бенедикт и его семья условились о встрече в доме лорда Бенедикта в
ближайшие дни и отправились домой, где их радостно встретили остальные
домочадцы.
ГЛАВА 15
ДЖЕННИ И ЕЁ ЖЕНИХ. СВАДЬБА ДЖЕННИ
Уже несколько недель у Дженни голова шла кругом от массы противоречивых
чувств и мыслей, которыми она жила, а также новых людей, с кем ей пришлось
познакомиться. Сказать, что она, подобно матери, поверила в победу над
лордом Бенедиктом, Дженни никак не могла. Вспоминая письма, полученные ею от
Флорентийца, и думая, что ведь он был другом её отца, что он также друг и
опекун Алисы, Дженни чувствовала, как сжимается её сердце, и сожалела о
своих неразумных поступках. Она тосковала. Но попадая в поток злобных
эманаций своей матери, она уже не могла заглушить зависти и унижения,
которые грызли её при воспоминаниях об Алисе и Наль, о Николае и Тендле.
Новые друзья матери, присланные из Константинополя её давним поклонником,
показались Дженни очень приятными и воспитанными. Они сразу сделались
бурными поклонниками её красоты и соперничали друг с другом в ухаживании за
нею. Они так окружили её заботами, так баловали её, удовлетворяя её капризы
и делая богатые подношения; так заботились о её туалетах и возили в самые
модные и шумные места, что у Дженни положительно не хватало времени толком в
чём-либо разобраться. К вечеру она так уставала от развлечений, что валилась
с ног и засыпала, едва успев донести голову до подушки.
Как-то само собой, точно помимо воли и разумения Дженни, она стала
считаться невестой одного из этих молодых людей. Второй же, и прежде нередко
интересовавшийся Алисой, теперь всё настойчивее спрашивал Дженни о сестре.
Почему ни в одном из самых модных и шикарных мест не видно Алисы? Почему
Дженни не вызовет сестру к себе на свидание? Разве Дженни не любит Алису?
Привыкнув царить среди своих адъютантов, Дженни не имела ни малейшего
желания впускать Алису в маленький, влюблённый, как она полагала, в неё до
безумия кружок. И вместе с тем не знала, что и как отвечать, всячески
стараясь, чтобы поклонники вообще не увидели Алису. В этой суете Дженни
пыталась забыть о судебной конторе, решив, что это ещё не скоро будет. И
вдруг, как снег на голову, ей и матери вручили повестки с вызовом в это
отвратительное заведение через два дня. Сияющая пасторша, помахивая своей
повесткой, вошла к Дженни, едва та проснулась, и своей обычной итальянской
скороговоркой затрещала:
- Сейчас я получила письмо. Ещё два друга из Константинополя приехали.
Сегодня вечером они будут у нас. Пожалуйста, постарайся быть прелестной. Это
очень и очень богатые люди и, как говорит твой жених, чрезвычайно
влиятельные. Им ничто и никто не страшен. Теперь-то попляшет у нас лорд
Бенедикт! Вот тебе твоя повестка. Послезавтра слушание дела о завещании.
Развенчаем подложную Цецилию. Ври в своём завещании, что хочешь, а сходство
фамильное подавай. Это единственное неопровержимое доказательство. А
пастора-то нет, с кем же сверять сходство, - хохотала пасторша.
- Не понимаю, мама, почему вы так носитесь с этим сходством? Ведь если на
нём основываться, то меня и Алису никак сестрами признать невозможно, -
ответила Дженни, не желая вдаваться в вопрос по существу и ища возможности
обдумать, как себя держать, что предпринять, с кем посоветоваться.
- Сходство вовсе не одна я выдумала, милая моя. А наши друзья тоже
уверяют, что фамильное сходство очень важный аргумент. Кстати, ты ведь
понимаешь, что друг твоего будущего мужа рассчитывает жениться на Алисе. Мы
с ним это уже обдумали. Так как лорд-великан не отпускает девчонку ни на
шаг, а молодому человеку, естественно, хочется поскорее увидеть свою
невесту, то я решила поехать с ним сегодня сама и передать Алисе письмо.
Быть может, нам же и удастся привезти её домой.
- Мама, неужели вы забыли, как мы с вами к полу приклеиваемся, стоит
лорду Бенедикту только посмотреть? Оставьте лучше свои затеи до судебного
разбирательства. Ваши друзья не знают силы лорда Бенедикта.
Что-то исказило лицо пасторши, которая начала было поносить лорда
Бенедикта. С лёгким стоном она опустилась на стул.
- Опять боль в позвоночнике, Дженни, - плаксивым тоном пожаловалась
пасторша. - Уже раз я пролежала два дня со своей спиной. Кажется, у меня
рецидив.
- Потому что вы всё злитесь и поднимаете в доме суматоху, от которой у
меня голова кружится. Пожалуйста, ложитесь. Сами говорите, что вечером
приедут ваши друзья. Благодарю покорно, провести вечер одной в компании
четырёх чужих мужчин, - раздражилась Дженни.
- Какие же чужие, Дженни? Ведь один из них скоро будет тебе мужем, другой
зятем, а остальные - их ближайшие друзья, даже родственники.
- Родственники или нет - это вам неизвестно. А что ещё никто мне мужем не
стал, станет ли кто-то зятем - тоже неизвестно, - с ненавистью произнесла
Дженни.
- Что только с тобою делается, Дженни? Я тебя совсем не узнаю и перестаю
понимать. Если вести себя с человеком так, как ты ведёшь себя, столько от
него принимать, вплоть до самых интимных забот, то уж непременно выходить за
него замуж решила.
- Оставьте, пожалуйста, - резко закричала Дженни. - Вы так опутали меня
своими друзьями, что я теперь ни в чём не могу разобраться. Дайте мне покой,
или я заболею, как и вы, и никто из нас в эту чудесную контору не поедет.
Пасторша хотела что-то сказать, но боль согнула её и из глаз полились
слёзы. Она тихо ответила Дженни:
- Только один кумир был у меня - ты, Дженни. И только одного я ненавидела
- отца твоего. Вот он ушёл. Я мечтала, что мой кумир и я будем счастливы.
Сейчас я боюсь, что ты всё наше счастье разобьешь.
- Я ли его разобью или вы его не умеете слепить, я не знаю. Но повторяю
вам, что вы можете свести меня с ума. Дайте мне побыть одной и подумать.
Не раз бывало горько у пасторши на сердце за последнее время. Все усилия
доставить дочери максимум удовольствий и обеспечить её жизнь не встречали не
только ласкового слова, но часто вызывали грубое порицание и холодность. Ей
казалось теперь, что муж защищал её при жизни от раздражительности Дженни.
Пастор не разрешал дочери повышать голос в общении с матерью. Строгость его,
непреклонную в этом пункте, Дженни так хорошо знала, что никогда и не
пробовала нарушить вето. И теперь пасторша не могла понять перемены в
Дженни, как раньше не разгадала причины её выдержанности, приписывая
дочерней любви страх перед волей отца. И в сердце пасторши вырастала острая
ненависть к Алисе и тяжёлая злоба к ушедшему пастору.
Оставшись одна, Дженни несколько раз перечитала судебную повестку.
Маленький клочок бумаги с холодными официальными словами превращался для
Дженни в целый ряд живых, неприятных фигур семьи лорда Бенедикта и его
самого. Но ярче всех вставала одна, так поразившая её на похоронах отца
фигура сестры-золушки, сестры-дурнушки, превратившейся неизвестно какими
чарами в принцессу Алису. Окруженная суетой и людьми с утра до ночи, Дженни
чувствовала себя одинокой. И в эту минуту, серьёзность которой она хорошо
сознавала, ей не с кем было посоветоваться.
О, что бы теперь дала Дженни, чтобы держать в руке зелёный конверт лорда
Бенедикта. Как могло случиться, что три раза он её звал, говорил, что ещё не
поздно всё поправить, - и три раза Дженни рвала письмо. Ей пришла в голову
мысль поскорее одеться и помчаться к лорду Бенедикту, сказать ему, что она
снимает своё заявление, что верит его высокой чести, что молит его помочь ей
вырваться из сетей заблуждений. Дженни уже хотела встать и привести свой
план в исполнение. Но вошла горничная, передала букет цветов от жениха и
письмо с извещением, что через час он за нею заедет, чтобы отправиться к
портнихе примерять подвенечное платье.
Какой-то ужас вдруг охватил Дженни. Она написала жениху коротенькую
записку, прося извинить её сегодня, она и мать, обе внезапно заболели и не
могут никого принять. Дженни отправила письмо, ощущая себя запертой в клетке
и лишённой свободы жить и действовать, как хочется. Человека, которого ей
предстояло назвать своим мужем, она не знала. За несколько последних дней
она только сделала открытие, что он её стесняет, что незаметно для себя она
стала подчиняться ему. Самовластная Дженни уже не могла спорить, когда ей
предлагалась какаято программа действий, глаза жениха, вроде и ласковые,
смотрели на неё пристально, требовательно. И не одно это тревожило Дженни.
Прикосновение жениха было ей неприятно, словно при этом чья-то чужая воля
вливалась в неё. Дженни внутренне бунтовала, но внешне оставалась спокойной,
не имея сил возражать. Хотя стоило ей остаться одной, его власть над ней
сразу же теряла силу и Дженни становилась сама собой.
Оставшись одна, Дженни надела свой старый халат, отбросив роскошный,
подаренный ей женихом, и в первый раз за долгий промежуток времени стала
думать об отце. Ей казалось, что тень его шепчет ей ласковые слова, что он
одобряет её решение пойти к лорду Бенедикту и что надо спешить. Слёзы
застлали глаза Дженни, она решительно поднялась, чтобы ехать к лорду
Бенедикту. Не успела девушка встать с места, как в дверь сильно постучали, и
голос её жениха властно потребовал, чтобы Дженни вышла. Защищенная запертой
дверью, возмущённая неделикатностью молодого человека, Дженни вспылила и
резко попросила оставить её в покое.
- Как могу я оставить вас в покое, когда здесь умирает ваша мать?
Перепуганная Дженни бросилась открывать дверь и тотчас же в ужасе
отступила. Рядом с её женихом стоял высокий, незнакомый ей мужчина,
смотревший на неё жёсткими чёрными глазами, пылавшими, точно угли. "Я тебя
научу слушаться", - казалось, говорили эти страшные глаза. Ужас приковал
Дженни к полу, и она лишь тогда двинулась с места, когда снова услышала
голос жениха:
- Я напугал вас, дорогая, простите, простите. Но я боялся, что вы не
откроете мне сразу, а маме вашей действительно нездоровится. Это мой дядя.
Он знает несколько восточных средств и может помочь вашей матери. Проводите
нас к ней, я уверен, ей станет лучше.
Ничего не соображая, кроме: "Слушайся, слушайся", которое ей говорили эти
глаза, Дженни ввела мужчин в комнату пасторши. Леди Катарина лежала на
диване; страданий она не испытывала, но разогнуться не могла. Представив
пасторше своего дядю, только что приехавшего из Константинополя, чтобы
немедленно же ей помочь, жених предложил Дженни, нежно пожав её ручку,
одеться и поехать с ним на примерку. Свадьба их должна состояться завтра,
как того требуют прибывшие. У Дженни не было сил протестовать. Её удивила
леди Катарина, весело разговаривавшая с дядей жениха, показавшимся ей таким
отвратительным.
- Поезжайте, поезжайте, дети. Мне лучше уже от одного присутствия синьора
Бонды. Ты пойми, Дженничка, это друг самого близкого мне на всём свете
человека, моего друга детства и юности. Я сразу же воскресла, - трещала
пасторша, лишь несколько распрямившаяся.
Мистер Бонда значительно поглядел на племянника и сказал неприятным
тонким тенорком, слишком высоким и писклявым для его упитанной фигуры:
- Армандо, ты так испуган внезапной болезнью невесты и её матери, что
даже забыл им меня представить по всем правилам нашей восточной вежливости.
- Синьор Бонда улыбался. Быть может, на Востоке эта улыбка и могла считаться
необычайно вежливой и ласковой, но у лондонской девушки дрожь отвращения
прошла по спине. Когда мистер Бонда бесцеремонно взял обе её руки и
поцеловал одну за другой, ей показалось, что это приблизилась к ней змея.
Дженни внезапно побледнела, ей стало дурно, тошно, она хотела убежать в свою
комнату, но чёрные глаза, острые, бегающие, словно шарили в её душе и мешали
ей выполнить своё желание.
- Скоро, скоро, милая моя, вы станете Дженни Седелани, а не Дженни
Уодсворд, и я буду иметь право на более нежный привет своей племяннице. Пока
же примите от меня маленький подарок. Это ожерелье голубого восточного
жемчуга в оправе из агата. Пусть оно будет вам компасом в жизни. Ни днём, ни
ночью не снимайте его. Ваш жених Армандо застегнёт его на вас, и ничья рука,
кроме моей, не сможет его расстегнуть, - всё так же ласково улыбаясь,
говорил синьор Бонда. Он ловко надел на шею Дженни, безмолвно перед ним
стоявшей, свой роскошный подарок, а Армандо застегнул тайный замочек, так
ловко скрытый среди жемчуга, агатов и бриллиантов, что отыскать его было
невозможно. Когда ожерелье заиграло всеми цветами радуги на белоснежной
шейке Дженни, необычайно выгодно оттеняя её бледность, рыжие волосы и тёмные
глаза с тонкими тёмными бровями, пасторша в полном восторге закричала:
- О Дженни, дитятко моё, ни одна красавица мира не может соперничать с
тобой. Что за бриллианты, что за жемчуг! Алиса лопнет от зависти, увидев
тебя в этом ожерелье.
- Ничего, мамаша, - ответил синьор Бонда, отходя от Дженни к дивану леди
Катарины. Он фамильярно похлопал старую даму по плечу, издал коротенький
смешок и продолжал: - И для второй вашей дочери подарочек не хуже найдём.
Только привозите её скорее домой.
Армандо увлек свою бессловесную невесту в её комнату и здесь сказал ей
властно, к чему она так не привыкла:
- Одевайтесь поскорее, у нас мало времени. От портнихи мы проедем к дяде,
который к тому времени уже возвратится домой. Там вы познакомитесь с его
другом, приехавшим вместе с ним из Константинополя. Это дядя моего друга
Анри Дордье - Мартин Дордье. Но он такой весельчак и острослов, что иначе
как весёлый Дордье или Марто его никто не величает. Мы все зовём его месье
Марто, так зовите его и вы, и не изображайте, пожалуйста, из себя Мадонну,
если он допустит некоторую вольность в своих речах. Бывает, он и руки
распускает, но этого я ему не позволю, можете быть спокойны. Ну, скорее же,
Дженни, и, пожалуйста, без похоронного лица. - Армандо пожал руку невесте,
закрыл дверь её комнаты и уже из-за двери прибавил: - Наденьте чёрный
шёлковый костюм, ту шляпу с белым пером, что я принёс вам вчера, и никаких
больше украшений, которыми вы так любите себя обвешивать. Мы будем
завтракать среди изысканной публики, даю вам пятнадцать минут.
Армандо вышел в зал, и лицо его сделалось расстроенным. Всё в нём
выказывало крайнее волнение, и он с беспокойством смотрел на дверь в комнату
пасторши, где слышались смех и весёлый разговор. Через несколько минут
показался синьор Бонда.
- Ну-с, мой названый племянничек, как же вы выполнили приказание
магистра? - язвительно усмехаясь, спросил он своим писклявым голосом.
- Легко передавать приказания, мой названый дядюшка. Надо было узнать
сначала, кто этот старый осёл-адвокат, - и уж тогда посылать его подкупать.
Это честный идиот, просто маньяк английской чести. Над ним я не властен, так
как его чистота так смердит, что дышать трудно. А его молодой племянник, тот
и вовсе для меня недоступен, ни за одну его страстишку я уцепиться не смог.
Не сомневаюсь, что этот лорд Бенедикт инспирирован Анандой. Сегодня Анри
узнал, что Ананда уже в Лондоне. Каким образом могло случиться, что магистр,
посылая вас сюда, не знал, что Ананда уехал в Лондон? Ведь он всех нас
уверил, что Ананда остаётся в Константинополе ещё на целый год. Теперь мы
можем всё дело проиграть. Без да-Браццано с ним бороться нелегко.
- Ну, ты ещё молод, чтобы порицать магистра. Делай, что говорят. Там
увидим.
- Как бы не так! Я вам не солдат, а вы мне не командир. Довольно и того,
что вы навязали мне в жёны эту красотку, вечно понурую и хмурую, да ещё с
вульгарнейшей мамашей.
- Не будем ссориться, племянничек. Как только заполучим Алису, мигом
освободим тебя от твоей мертвенно бледной жены. Так и быть, дурищу мамашу
беру на себя. А вот тебе флакончик. Влей незаметно однудве капли в вино
Дженни, и на щёчках её зацветут розы, язычок развяжется и, пожалуй, будешь
ещё ею доволен. Не задерживайтесь, приезжайте прямо ко мне в отель.
Бонда вернулся к пасторше, а Армандо хотел пройти к Дженни, но не сделал
и двух шагов по коридору, как настиг её у выхода.
- Вот это я люблю. Прошло только четырнадцать минут, а вы уже не только
одеты, но даже направляетесь к выходу.
Все надежды Дженни ускользнуть незамеченной разлетелись в прах. Оставшись
одна, она пыталась сорвать ожерелье, которое немедленно прозвала собачьим
ошейником и возненавидела сразу же, хотя не могла не видеть, как оно к ней
шло, подчёркивая её красоту. Она пыталась разорвать его обеими руками, но
ожерелье, точно железное, не поддавалось. Дженни пришла в бешенство, в
полном отчаянии оросилась в кресло и вдруг, как в самые горестные минуты в
детстве, когда у неё что-либо не выходило, закричала: "Папа, папа, помоги
мне!" Ей померещилось, что отец где-то близко, ей стало спокойнее, она
сбросила халат и мигом оделась. Машинально оделась так, как приказал жених,
а в голове её стучала только одна мысль: проскользнуть скорее, вырваться из
дому к лорду Бенедикту. Дженни не могла ответить себе, почему она сочла, что
там найдёт спасенье. Но мысль эта вела её вон из дома. На несколько
мгновений опоздала Дженни. Если бы не порыв бешенства, отнявший у неё время,
Дженни успела бы проскользнуть, и... кто знает, как сложилась бы её
дальнейшая жизнь и судьбы целого кольца людей. Мгновение, одно кратчайшее
мгновение упустила Дженни, - и неумолимая рука схватила свою жертву, чтобы
уже не разжаться.
Армандо понял, что едва не выпустил из рук главный козырь в затеянной
игре. Не показав Дженни, что он разгадал её тайну, он затаил раздражение и
поклялся отомстить будущей супруге за её сегодняшнюю выходку. Очень вежливо
и галантно вёл себя Армандо всю дорогу, ничем не выдав своего недовольства
ею. У портнихи Дженни тоже ждали сюрпризы. Во-первых, Армандо потребовал,
чтобы платье - вопреки английской моде - было без шлейфа, объясняя, что они
зарегистрируются только у нотариуса. Во-вторых, пристально поглядев на
Дженни, он попросил не опоздать с платьем и прислать его в дом невесты
завтра, не позднее четырёх часов, так как в шесть им надо быть у нотариуса.
Дня Дженни, ещё не назначавшей дня свадьбы, узнать, что помимо её воли ею
посмели распорядиться, было таким издевательством, что она яростно схватила
ворот платья и хотела его разорвать, но случайно коснулась ожерелья, и руки
её невольно разжались. Глаза её встретились с глазами Армандо, в них она
прочла такой сарказм и презрение, что в бессильной ярости излила весь гнев
на прелестную сумку из перламутра и бирюзы, подаренную ей женихом. Будто бы
нечаянно уронив её на пол, Дженни раздавила её, как бы ненароком
споткнувшись.
- Какая жалость, моя дорогая, - соболезнуя невесте и подымая обломки,
проговорил Армандо. - Это была настоящая восточная вещь. Я не сомневаюсь,
что среди свадебных подарков моего дяди будет нечто менее хрупкое, вроде
вашего ожерелья.
Он нежно коснулся ручки своей невесты и бросил в горящий камин обломки.
- Ах, что вы наделали! - закричала портниха. - Ведь можно же починить эту
чудесную вещь.
- Нет, мадам, этой неудачей завершается целый период в жизни мисс
Уодсворд. Завтра в жизнь вступит новое существо, моя жена, синьора Седелани.
Ну, а для моей жены найдутся более прочные вещи, чем перламутр. Бирюза эта -
тоже восточный амулет любви. Раз он оказался слабым, мы найдём более
действенный. Как вам нравится это ожерелье?
- Оно поразительно. Оно необычайно идёт мисс Дженни. Но оно делает её
какой-то демонической. Я никогда ещё не видела вашу невесту столь
прекрасной. Но... я не хотела бы, чтобы моя дочь выглядела так накануне
своей свадьбы.
- Девушки странный народ, мадам. Они считают, что идя к венцу, нужно
обязательно иметь трагический вид.
- Быть может, и так, - вздыхая, сказала портниха. - А теперь, если
требуется успеть к определённому сроку, попрошу вас покинуть примерочную и
пройти в приёмную, я буду снимать туалет с мисс Дженни.
Точно нехотя вышел Армандо Седелани из комнаты, бросив на ходу, что их
ждут и надо торопиться.
- Мисс Дженни, - наклоняясь к бледной и печальной девушке, прошептала
портниха. - Что с вами? Приободритесь. Вы ведь в Англии, а не на Востоке.
Если вам не нравится этот человек, что заставляет вас выходить за него?
- Можете ли вы разрезать или разорвать это проклятое ожерелье? Если
можете, - я спасена.
- Что же тут мудрёного? Ведь не запаяно же оно. - Боюсь, что ещё хуже. Я
пробовала его разорвать и ничего не могла сделать.
Всё сильнее изумляясь, портниха взяла самые большие ножницы и подошла к
Дженни. Как только она коснулась ими ожерелья и зажала между лезвиями
тонкую, вроде платиновой, оправу, обе женщины, слегка вскрикнув, отскочили
друг от друга. Портниха почувствовала толчок и ожог, а Дженни схватилась за
сердце и упала в кресло, возле которого стояла.
- Господи, в жизни ничего подобного не видела и не испытала, - в ужасе
перекрестилась портниха. - Это не ожерелье, а цепь каторжника.
- Скоро ли вы будете готовы, Дженни? Мы опоздаем из-за вашей
медлительности, - стучал в дверь Армандо.
- Да ведь женщина не солдат, синьор Седелани. Надо же одеться мисс
Дженни, как подобает красавице, - возмутилась портниха.
Крупные слёзы катились из глаз Дженни, и она едва могла одеться с помощью
опытных рук портнихи.
- Вы его не любите. Неужели у вас нет друзей, кто бы мог помочь вам?
- Поздно! Теперь только я поняла, кто был истинным другом мне и о чём
меня предупреждали.
Едва Дженни успела привести себя в порядок, как в дверь снова постучали.
Когда Дженни вышла в приёмную, она была так слаба и бледна, что портниха
предложила ей стакан вина. - Это было бы как нельзя кстати, - сказал
Армандо. Он сам взял из рук портнихи вино, прибавил в него немного воды и,
как ей показалось, каких-то капель и подал Дженни.
Как только девушка выпила вино, с ней произошло что-то странное. На ще
...Поділитися у соцмережах
