Жанр: Эзотерика
Две жизни
..., вечный и милосердный,
провозглашая миру свободу и милость.
Лиза и Джемс тесно прильнули друг к другу. Они точно венчались сейчас
здесь, давая обет верности и любви перед этой дивной эмблемой и видя в ней
единственный для себя чистый путь к чистой и честной жизни.
- Направо, Лиза, твоя спальня. Мы не войдём туда сейчас. Мы войдем как
муж и жена, чтобы никогда не переступать её порога в ссоре или раздражении.
Пусть великий образ этого искателя божественной истины будет нам тем
источником доброты и мудрости, где мы будем находить силы для каждого нового
дня.
Сойдя вниз и посмотрев на часы, они увидели, что пропустили все обещанные
сроки возвращения и помчались к графам Р. Старики хотели было начать с
выговора, но увидев, как преображены счастьем лица молодых людей, весело
рассмеялись и только изменили план своих действий. Сначала - визит к леди
Ретедли, потеем - осмотр дома.
Визит к будущей свекрови, которого так боялась Лиза, теперь уже не
страшил ее, он стал казаться ей просто формальностью, тем более что она
отлично почувствовала суть отношений сына, матери и сестры. О сестре она
думала меньше всего, так как капитан говорил ей иногда о Ревекке в
юмористическом тоне, о том, что она ждет заморского принца, так и не
явившегося по сей час за столь соблазнительной невестой.
Леди Ретедли попробовала встретить покровительственно своих будущих
родственников, но наткнулась на стену высокой гордости, кроме того граф
засыпал её именами своих друзей из высшей аристократии, которые будут
присутствовать на свадебном обеде его дочери, и леди Ретедли, и не мечтавшая
о таком обществе для себя и Ревекки, сразу изменила тон. По свойственной ей
бестактности, она опять пересолила, что не особенно пришлось по вкусу
графине Р.
Любя музыку, проведя в кругу выдающихся людей всю свою молодость, графиня
Е. не переносила мещанских по духу семей. Мать будущего зятя произвела на
неё отталкивающее впечатление, и она радовалась такту и любви капитана,
устроившего Лизе совершенно отдельный дом. Теперь ей не терпелось увидеть
поскорее этот дом и вырваться из банальной атмосферы, окружавшей леди
Ретедли. Перед отъездом едва не разыгралась неприятная сцена. Ревекка,
узнав, что брат везёт своих будущих родственников осматривать дом, захлопала
в ладоши и запрыгала, как восьмилетнее дитя, выражая страстное желание
присоединиться к графу. У тех вытянулись физиономии, но капитан
категорически заявил, что ни мать, ни сестра не войдут в его новый дом до
свадьбы. Когда молодые устроят первый приём, приедут они, но не раньше. Если
не было охоты наблюдать, как он перестраивал дом, - они увидят его только в
полном блеске, когда хозяин и хозяйка будут в нём жить. Тон капитана, тот
новый тон, к которому ни мать, ни сестра никак не могли привыкнуть, был
очень любезен, но категоричен. Пришлось покориться, затаив злость и любезно
улыбаясь.
Лиза торжествовала. Она везла родителей к себе в дом, совершенно
отчётливо ощущая себя хозяйкой нового жилища. Не сговариваясь друг с другом,
оба решили никому не показывать Лизин уголок, а после ряда комнат ввести
родителей прямо в музыкальный зал и этим закончить осмотр дома. Старики были
восхищены и домом, и садом, и обстановкой. Графиня-мать радовалась
уединённости места, но отец находил, что молодым людям было бы удобнее жить
поближе к центру. Возвратившись в отель, они выработали программу дня на
завтра, и старики были чрезвычайно польщены предстоящим визитом к лорду
Бенедикту, о котором они уже были наслышаны как о новом чуде лондонского
общества.
Следующий день пролетел для Лизы и Джемса так быстро, что они едва успели
выкроить время, чтобы несколько минут постоять у статуи белого Будды, без
которого, как казалось теперь Лизе, она уже жить не может. В воскресенье
вечером, после подробного обсуждения, во что и как все Р. оденутся,
отправляясь в дом лорда Бенедикта, причём капитан делал дамам такие смешные
наставления, что все дружно смеялись и, в свою очередь, добродушно
подкалывали его, графиня несколько раз пожаловалась на лёгкую головную боль.
Но так как у графини всю жизнь было плохое здоровье, то никто не увидел в
этом ничего, кроме простой мигрени. Весело расставшись с женихом, все
разошлись по своим комнатам. И также весело, легко, радостно вскочила Лиза с
постели на следующий день. Она спала всю ночь очень крепко, проснулась с
сознанием какого-то небывалого счастья, уверенности в себе, и в первый раз
почувствовала себя по-новому взрослой, по-новому самостоятельной и готовой к
жизни.
"О, я в силах всё победить! Я знаю сейчас, сколько величия в жизни
человека и какими чудесами она полна. О мой белый Будда, как многим я тебе
обязана, - думала Лиза. - Те минуты, что я простояла у твоей чаши, великий
мудрец, раскрыли мне, что в жизни не может быть смерти. Ты не умер, ты -
Вечность. А значит, и всякий, за Тобой идущий, тоже Вечность. И моя скрипка
тоже частица Вечности".
Лиза была уже совсем готова, но не хотела идти к родителям, так
необычайно светло она себя чувствовала. Всеми мыслями она прильнула к чаше
Будды и несла к нему свою скрипку и свою любовь, молясь, чтобы светлое
состояние духа, в каком она находилась сейчас, никогда не омрачалось для её
искусства и любви. Ничто ей сейчас не казалось страшным. Она поняла, что
жизнь вечна, что тот день, который она живёт сегодня, - это минута
творчества. А творчество вечно, значит и эта минута, в огне творчества
прожитая, не может быть ничем иным, как мгновением вечного творчества,
Вечной Жизнью. "Как хотелось бы мне, - шептала Лиза, - приносить мои звуки
людям такими чистыми, такими любовными и утешающими, как будто я вынула их
из чаши Будды".
Стуком в дверь были прерваны её грёзы. Стучал граф, взволнованный и
раздосадованный. У графини к утру поднялся жар, появились кашель и насморк,
и о поездке их к лорду Бенедикту нечего было и думать. Лиза тотчас же прошла
к матери, очень огорчённой своей неожиданной болезнью и ещё больше
раздосадованной невозможностью поехать к очень её интересовавшему лорду.
Привыкнув видеть в Лизе девочку, которой не полагается быть самостоятельной
и которая не может ехать никуда без отца или матери, графиня принялась
уговаривать дочь ехать с отцом и оставить её одну. Граф, не стеснявшийся в
России покидать свою жену на очень долгое время, здесь не расставался с нею
ни на шаг. Он категорически заявил, что они не поедут, что лорду Бенедикту
будет извещено о болезни графини, а дети посидят дома.
- Это совершенно невозможно, папа. Лорд Бенедикт ближайший друг Джемса,
которым он очень дорожит и которого чтит не меньше, чем мог бы чтить отца. Я
знаю, что вся семья лорда переехала из деревни раньше времени, чтобы
познакомиться со мной. Я знаю, что на этом завтраке, даваемом в честь меня и
Джемса, будут присутствовать люди, от которых будет зависеть многое в судьбе
Джемса. Мама не больна, а только нездорова, и мы возвратимся скоро. Если вы,
папа, не хотите ехать, мы поедем с Джемсом вдвоём. Ехать нам необходимо, и
мне немного странно, как вы, решаясь отдавать меня замуж, боитесь
предоставить мне самостоятельность в таком маленьком деле, как завтрак.
Супруги были так поражены решительностью Лизы и её желанием, выраженным в
столь категорической форме, что даже не нашлись, что ответить, но оба были
явно недовольны. Графиня точно ото сна очнулась и стала наконец понимать,
что у дочери есть своя жизнь, где ей места может и не быть. Каждый из троих
таил свои мысли и, будучи слишком воспитанными людьми, чтобы говорить
неприятности, все держались внешне спокойно, но горечь переполняла стариков.
Как бы то ни было, в назначенный час Лиза и капитан Ретедли входили в дом
лорда Бенедикта.
Лиза была приготовлена капитаном, кто и что её ожидало в доме и семье
Бенедикта. Но она не только растерялась от первого же взгляда хозяина, но и
каждое новое лицо, с которым он её знакомил, заставляло её всё больше
смущаться. Застенчивость, свойственная ей всегда, на этот раз дошла до
такого предела, что ей самой становилось невыносимым её скованное состояние.
И именно в тот миг, когда она дошла до полного изнеможения, она
почувствовала на себе взгляд лорда Бенедикта, который встал со своего места
и, опустившись в кресло рядом с нею, спросил о здоровье матери. Постепенно
разговор перешёл на Лондон, на музыку и через десять минут от стеснительной
застенчивости Лизы не осталось и следа. А все окружающие её, казавшиеся ей
такими особенными, теперь стали простыми и достижимыми. Вначале, пораженная
целым сонмом красавиц, Лиза законфузилась, На самом же деле в своём
светло-сером костюме с отделкой цвета резеды, с бледным личиком, на котором
горели глаза существа, отмеченного темпераментом и талантом, вдохновляемая
любовью и счастьем разделённой привязанности, Лиза была не просто мила, но
не могла бы остаться незамеченной среди любых красавиц. Тонкая фигурка и
полные грации движения делали весь её облик гармоничным и исключительно
изящным. Её голос, металлический и вибрирующий массой разнообразных
интонаций и оттенков, приятного тембра, решительный, довершал цельность
впечатления. От той девочки, которую И. и Левушка встретили в пути ещё так
сравнительно недавно, и следа не осталось.
Флорентиец спросил Лизу, не певица ли она, она засмеялась - точно
колокольчик зазвенел - и сказала, что, к большому огорчению отца, она и
певица, и скрипачка, но и то и другое ещё только в любительской фазе.
- О, тогда у вас есть соперница. Моя приёмная дочь тоже певица, но не
скрипачка, а пианистка и тоже любительница. Если бы вы захотели доставить
нам удовольствие, то не отказались бы сыграть нам что-нибудь вместе с
Алисой. Мы давно не слышали скрипки и были бы вам благодарны за час отдыха в
музыке.
- Играть я так люблю, что рада каждому случаю, когда могу коснуться
струн. Но сегодня у меня так много "но", что я едва ли решусь играть.
- Ну, а если я угадаю все ваши "но" до самого последнего, согласитесь ли
вы тогда играть?
- Это так невероятно, лорд Бенедикт, что я даже не решаюсь принять такое
условие.
- Первое ваше "но" состоит в том, что вы давно по-настоящему не
занимались. Второе - здесь нет вашей скрипки, а моя - понравится ли вам, вы
не знаете. Третье - вы только что держали в руках скрипку, перл старинного
мастера подаренную вам влюблённым в вас человеком. Четвёртое - у Будды...
- О, ради всего святого, - вскрикнула вскочившая с места Лиза, - я не
знаю, что вы хотели сказать, - задыхаясь, продолжала она, - но слово,
которое вы начали, привело меня в восторг и ужас одновременно.
- Если бы я не был прерван столь внезапно, я сумел бы дойти до вашего
пятого и шестого сомнений, - улыбался Флорентиец.
- Нет, нет, я вижу, что мне уж лучше согласиться. Я ещё не знаю, найдём
ли мы контакт с мисс Алисой и известны ли мне вещи, которые играет она, но,
пожалуйста, дальше не угадывайте.
Лиза старалась овладеть собой. Ей была неприятна эта вспышка перед лордом
Бенедиктом, особенно в присутствии жениха, так образцово владевшего собой
всегда. Лиза даже не решалась посмотреть в его сторону, как вдруг увидела
его перед собой.
- Если вы желаете играть на вашей старинной скрипке, я привезу её вам,
Лиза, сию минуту. - Голос капитана был так необычно нежен, ласков и любящ.
- Не беспокойтесь, капитан, - вмешался Флорентиец.- У меня есть скрипка
Ананды, которую он оставил мне на хранение. Я думаю, чистые руки вашей
невесты достойны прикоснуться к такой драгоценности. А вам, - продолжал он,
повернувшись к Лизе, - прикосновение к смычку и грифу, которых касались руки
великого мудреца и музыканта, поможет выполнить то четвёртое "но", которое
вы не дали мне высказать.
Слуга вошёл звать к завтраку, чем дал Лизе немного прийти в себя от
изумления, восторга, детской радости и робости, которые внушал ей
красавец-хозяин. Подав ей руку, лорд Бенедикт повёл её к столу.
Положительно, всё в этом доме поражало своей необычайностью. Хотя у себя
дома Лиза была приучена к прекрасной сервировке и красиво накрытому столу,
всегда украшенному цветами, так как дед - большой любитель фарфора и цветов
- сам составлял букеты, но в доме лорда Бенедикта она не знала, кому и чему
отдавать предпочтение. Лизе казалось, что всё вокруг нереально, что Наль
рядом только сказочная принцесса её собственного сна, что вот она проснется
- и Наль не станет. Алиса представлялась ей феей, а Николай и сам лорд
Бенедикт - заколдованными царевичами. Пока она шла в столовую, она дважды
сильно оперлась на руку хозяина, точно желая проверить себя. И оба раза
чудесное чувство спокойствия, почти блаженства, разливалось по всему её
существу. Все страхи Лизы, её робость и скованность постепенно исчезали.
Сидя подле ласкового хозяина, видя напротив своего жениха, Лиза думала, что
за всю свою жизнь она, пожалуй, не была ещё так счастлива, как сейчас.
Какое-то величавое спокойствие, ещё не испытанное ею равновесие и вместе с
тем полнота осознания себя творчески цельным существом по-новому освещали ей
жизнь.
- Жизнь - не есть нечто совершенно изолированное, - услышала она слова
лорда Бенедикта. - Жизнь человека на земле - это та частица Вселенной,
которую он мог вместить, творчески в себе обработать, очистить страданиями и
снова передать Вселенной, чтобы помочь ей двигаться вперёд.
Наша гостья будет нам играть сегодня. Мы будем слушать. Но если дух её не
будет гореть огнем негасимой любви к искусству, мы останемся холодными
наблюдателями. Мы будем разбирать её тон, её руки, лицо, её мимику. Мы будем
видеть только её, и наши глаза не проникнут в царство радости общения в
красоте, которое одно только и ценно и необходимо людям. Если Фидий оставил
нам своё имя, которое не затмил ни один из скульпторов, то это потому, что,
творя статую, он не о земле только думал, а нёс ей, скорбящей, своё небо.
Наша гостья всё ещё стесняется в нашем обществе. Но я уверен, что как только
пальцы её коснутся заветной скрипки, - она забудет о нас и понесёт своё
счастливое небо в наши сердца.
Флорентиец ласково и ободряюще смотрел на смущённую Лизу.
- Если бы подле вас, лорд Бенедикт, я не испытывала совсем неизвестных
мне до сих пор чувств, я бы не могла, по всей вероятности, издать ни единого
звука после ваших слов об искусстве. Но сейчас в меня вливаются и
уверенность, и дерзновение. Я не боюсь больше играть перед вами, а наоборот,
мне кажется, что только сегодня я начну играть не по-ученически. Быть может,
это слишком дерзко - так говорить, но так чувствует моя душа в эту минуту.
Завтрак кончился, все встали вслед за хозяином. Если бы Лизу спросили,
что она ела и пила и был ли вообще завтрак, она вряд ли сумела бы ответить.
Для неё существовали какие-то отдельные минуты, отдельные слова лорда
Бенедикта и лицо человека, в которого она была влюблена. Всё остальное
тонуло в желании играть и в такой - ещё никогда не испытанной - жажде
творчества, которые ей открылись сегодня и сжигали её своим огнем. Лорд
Бенедикт подвёл Лизу прямо к роялю, куда подозвал и Алису. Пока девушки
сговаривались, что им сыграть, он принёс футляр из своего кабинета. И
футляр, и нёсший его человек были необычны. Футляр был квадратный, из очень
светлого, пожелтевшего от времени дерева. Небольшим старинным ключом лорд
Бенедикт открыл его. Прежде чем поднять крышку, он посмотрел на Лизу,
говоря:
- Я ещё раз повторяю вам, Лиза, что скрипка эта принадлежит теперь моему
другу Ананде, большому мудрецу. Он не только мудрец, он принц среди обычных
людей. Это чистая доброта и такая сила любви, перед которой и Везувий
затихает. Соберите всю вашу любовь, такую сейчас чистую и счастливую. Играя
на этой скрипке, несите в чашу Будды ваши звуки, и пусть они прольются из
неё миром и силой для всех скорбящих.
Он открыл ящик и подал Лизе старинную большую и удивительно
пропорциональную скрипку. Дрожа от радости, Лиза взяла инструмент,
попробовала строй, удивляясь, что он точен, и, переглянувшись с Алисой,
стала ждать первых звуков сонаты. В это короткое мгновение у неё мелькнули
десятки мыслей и сомнений, что и кого она найдёт в пианистке. Взглянуть на
Алису она уже не могла. Все её силы перешли в руки, которые казались ей
лёгкими, свободными, точно их зарядили сильным электрическим током. Алиса
под устремленным на неё взглядом Флорентийца преобразилась более обычного, и
первые звуки, неожиданно глубокие и мощные, заставили Лизу выпрямиться,
вздрогнуть, и когда она ударила по струнам смычком, ей показалось, что она
зацепила сердца присутствовавших.
Часть за частью шла соната, и вдруг Лиза ощутила, что за её спиной растет
какая-то неведомая сила, которая ей помогает. Руки её стали ещё легче, звук
сильнее, сама скрипка одухотвореннее, и не мозг, не память вели её пальцы, а
из самого сердца шёл к ним ток. Почти не сознавая, где она и кто подле неё,
Лиза кончила сонату.
- Теперь, Лиза, попробуйте сыграть нам свою фантазию, - попросил лорд
Бенедикт.
Всё так же мало сознавая действительность, Лиза стала играть свою
фантазию, ту песнь торжествующей любви, которую играла, вдохновясь образом
Будды. Сейчас ей казалось, что она слышит какой-то новый оттенок в струнах,
точно они шепчут ей: "Ты играй для земли, для людей. Ты не думай о себе, но
думай о людях, для радости которых должна жить твоя песня. Играй только,
тогда, когда сердце чисто". Сила, помогавшая ей сейчас играть, слилась с её
руками, сердцем, окутав всю её атмосферой счастья. И Лиза закончила свою
фантазию таким порывом страсти, что даже физически почувствовала
изнеможение.
Когда она пришла в себя, её потянуло оглянуться. Её взгляд встретил
незаметно вошедшего гостя. Посреди комнаты стоял Ананда. Глаза
присутствующих были прикованы к его фигуре, к его глазам, испускавшим лучи.
Все были поражены бесшумно проникшим к ним неизвестным, и только хозяин и
Николай радостно спешили к нему из разных концов огромной комнаты.
Флорентиец заключил гостя в свои могучие объятия, и тот, казавшийся за
мгновение до того таким высоким, сделался вдруг меньше рядом с
гигантом-хозяином. После первых приветствий лорд Бенедикт представил нового
гостя, назвав его своим другом Сандрой Кон-Анандой.
Первыми познакомились с ним обе юные музыкантши. Взяв руку Лизы в свои
руки, Ананда оглядел комнату, как бы кого-то ища.
- Ты, конечно, ищешь другую половину яблока, - лукаво усмехаясь, сказал
Флорентиец. - Вот он, храбрец-капитан, спрятался за моей спиной. - И
Флорентиец выдвинул вперёд Джемса, лицо которого было таким растроганным и
взволнованным, каким Лиза даже не считала возможным его увидеть.
Ананда взял руку капитана, положил её на руку Лизы, которую держал в
своей, и сказал Джемсу своим особенным, неподражаемо ласковым металлическим
голосом:
- Когда я говорил вам об этой минуте в Константинополе, это показалось
вам немыслимой фантазией. Теперь я спокойно соединяю вас с сей чистой душой,
зная, что в ней для вас сохранится огонь радостной любви до конца её и ваших
дней. Всё остальное, друг, неважно. Сейчас важна только задача создания
новой семьи, в которой так нуждаются чудесные, высокие души, ожидая чистого
места для своего воплощения. Помните об этом, и вы выполните то, что обещали
мне в Константинополе. А я буду всегда помнить, кому обязан столь многим,
кто вернул мне украденное кольцо. Вы же, дорогая, - обратился Ананда к Лизе,
- выполните только один мой завет: всегда, везде УТВЕРЖДАЙТЕ и научите своих
детей понимать современность, принимать её, никогда не отрицая.
Искусство поможет вам воспитать своих детей. Оно будет им второй матерью.
Не верьте тем, кто будет говорить, что искусство и семья несовместимы. Не
делить надо любовь между семьей и искусством, но сливать их воедино, отражая
в себе всю Вселенную как единую вечную Любовь, в которой семья и труд для
неё, общественный труд и искусство - всё лишь аспекты Единой Любви, живущей
в нас. Играйте. Играйте всюду и везде как можно больше. Играйте большим
толпам народа, отбросив предрассудок: "Выступать на подмостках". Но играйте
всегда даром, отдавая все деньги беднякам.
Ананда повернулся к Алисе, слушавшей его с тем вниманием, что граничит с
благоговением.
- Вам, мой друг, также дано утешать людей музыкой. Ещё молодой вы будете
выступать вместе со своими детьми. Забудьте робость, идите с той
непреклонной волей, которую передал вам отец. Ничего и никогда не бойтесь. Я
ещё буду с вами говорить.
- А тебе, Ананда, я у самой двери изловил вот эту парочку беглецов, - со
смехом подвёл Флорентиец Генри и его мать к Ананде.
- Неужели же, Генри, ты был бы способен ещё раз бежать от меня?
- Простите нас, - тихо сказала леди Цецилия и - чего никто не мог ожидать
- опустилась на колени перед Анандой. - Мы оба так виноваты перед вами. Не
сын виноват, но мать, не сумевшая воспитать в нём самообладания, - поднятая
Анандой, продолжала леди Цецилия, склонясь к нему на плечо.
- Полноте, дорогая. Генри славный малый. Если в нём раньше слишком
бурлили страсти, то сейчас, за время жизни у нашего друга и Учителя
Флорентийца, он уже так вырос в своей чести и цельности, что прежнего
сумбурного мальчика и в помине нет. Генри, мой добрый сынок, твои испытания
зрелого, честного сердца только ещё начинаются, а не кончились, как ты
думаешь, - с неподражаемой добротой говорил Ананда. - Немало тебе предстоит
испытать. Но ты не один, у тебя не только Флорентиец и я. У тебя ещё целое
кольцо друзей здесь, и сердца всех тех, кого ты видишь в этой комнате,
связаны с тобой многими веками труда и любви.
Правда, до сих пор ты доставлял нам всем немало забот и беспокойства. Но
сейчас в тебе уже созрело мужество отдать самому себе отчёт в своих
поступках. Созревай же дальше, друг, вскоре тебе представится случай
проявить героизм сердца и правдивость его.
Радостно и счастливо приветствуемый Николаем и Наль, Ананда сказал ей:
- Вы давно знаете меня заочно, как и я вас. Теперь нам довелось
встретиться и уже никогда не забыть, где, как и когда мы встретились. Ваш
дядя Али и тот, кого вы теперь зовёте отцом, - мой великий друг Флорентиец,
- мои извечные наставники. Я всем сердцем приму ваших детей в свои ученики.
И хотел бы для вас только одного: чтобы вы, готовя к жизни детей, не боялись
за их судьбу. Нет сильнее талисмана и защиты для детей, чем бесстрашная
любовь матери.
Окруженный всеми, Ананда прошёл в кабинет Флорентийца, где сказал Амедею,
Сандре и Тендлю, каждому в отдельности, по нескольку слов. Он говорил так
тихо, что никто другой их не слышал, но лица всех троих засияли, и это ясно
видели все.
Через некоторое время, когда Ананда рассказал, что неожиданно получил
известие о новых каверзах Браццано и приказ своего дяди немедленно выехать в
Лондон, лорд Бенедикт отпустил всех гостей, чтобы переговорить с Анандой
наедине и дать ему отдохнуть. Прощаясь с Лизой и капитаном, Флорентиец
ласково напомнил обоим, что для них начинается новая жизнь и они по-новому
должны теперь встречать каждый расцветающий день.
- Я буду завтра у вас, Лиза, вместе с Алисой, Наль и Николаем. Я знаю
необычайное хлебосольство вашего отца и потому даю вам право "по секрету"
выдать наш завтрашний визит. Вы же, Джемс, не беспокойтесь ни о чём. Я
помогу вам миновать угрозу помпезного венчания, точно так же, как угрозу
путешествия родителей следом за вами в Америку. Будьте счастливы, в добрый
путь.
Оставшись вдвоём с Анандой, лорд Бенедикт передал гостю, что в дело о
завещании пастора уже вмешались друзья Браццано, которых прислал к пасторше
один из друзей её юности и близкий человек из Константинополя.
- И не только они, - отвечал Ананда. - На одном со мною пароходе прибыли
ещё двое. Эта парочка получила точное задание похитить Алису. Пасторша в
переписке со своим другом четко, со свойственной ей откровенностью
характеризовала своих дочерей. Чтобы осуществились адские замыслы Браццано,
ему нужна девственница с чистейшим сердцем. Меня не узнали. Полагая, что я
не понимаю их языка, они откровенно болтали и о плане женитьбы подосланных
юнцов на обеих сестрах, и о немедленном увозе Алисы после венчания.
Подкупить они, конечно, могут пол-Лондона. Я не составил пока плана
действий и приму все ваши приказания. Нет ли надежды спасти пасторшу и её
старшую дочь от того ужаса, в котором они погрязают?
- Я испробовал все средства, Ананда. Им сейчас спасения нет: и мать, и
дочь давно раскрыли сердце злу. Жажда роскоши, желание блестящей жизни, всё
использовано и разожжено. Пока обе несчастные не дойдут до дна, ни одна из
них не опомнится. Но я думаю, что дно пасторши ближе, и мы с тобой ещё
сможем попытаться вырвать её у шайки злодеев. Что же касается дочери, то там
слишком глубока связь с Браццано. Себе путы она сама связала, отвергнув
дважды мой зов.
- От тех же моих спутников я узнал, что Дженни возьмут как бесплатное
приложение к Алисе, которая и есть вся цель. Несчастная Дженни,- прошептал
Ананда.
...Поділитися у соцмережах
