Жанр: Эзотерика
Две жизни
... - Да, весь их план нашёл пламенного слугу в пасторше. Она пойдёт на всё,
чтобы вырвать Алису из моих рук. Нам с тобой, Ананда. предстоит встретиться
в судебной конторе с нею, с Дженни и с теми двумя молокососами. Не может
быть и речи хоть о малейшей угрозе для Алисы. Но тех. кого я тебе оставлю. -
Сандру, Тендля, - тебе, Ананда. придется защищать, так же как и бедного
адвоката. На них падёт всё бешенство врагов. Мой дорогой друг и брат, -
обнимая Ананду, продолжал Флорентиец, - который раз в этой жизни ты
принимаешь на себя тяжесть борьбы со злом, тяжесть за чужие грехи и
проступки, развязывая страшные кармы людей. Да будут благословенны дни твои!
Да будет вечным светом и спасением твой труд для людей!
Точно сноп солнечного света лился от Флорентийца и окутывал Ананду со
всех сторон.
- Немало мучительных минут придется тебе пережить ещё и здесь, мой друг,
в новой фазе борьбы с шайкой Браццано. Твоя божественная доброта, путём
которой ты идёшь, служа людям, заставила тебя пожалеть негодяя. Ты полагал,
что у гада вырвано ядовитое жало, если он дал слово чести оставить тёмный
путь. Ты поверил. Ты забыл, что нет чести у бесчестного. Ты его пожалел,
применив меру личного восприятия момента. Но ты упустил из вида, что закон
мировой пощады требовал полного уничтожения гада. Снова и снова ты принял в
себя муку погибшего сердца, мой светлый друг. И теперь, не смея ослушаться
выше меня идущих, я вынужден предоставить тебе одному бороться со вновь
сплотившейся шайкой. Да к тому же подкидываю тебе двух юных и неопытных моих
приятелей. Они мужественны и бесстрашны, но не закалены в воле и послушании.
- Великий мой наставник, - с сияющим лицом ответил Ананда, - я сам выбрал
путь доброты, я сам выбрал путь помощи строптивым, не умеющим воспитывать в
себе дисциплину и мудрость послушания иначе чем путём самостоятельного
развития опыта и воли на ряде ошибок и падений. Я сам выбрал тот путь, где
почти каждый ученик приносил мне скорбь обратных ударов. Но я их принимал
как радость, и почти всегда люди находили путь освобождения и любви. Там же,
где я не мог победить любовью, твоя могучая рука, Учитель, приходила мне на
помощь. Ни разу я не был оставлен тобой даже и в более мелких случаях, вроде
Генри и Дории, и здесь твои такт и мудрость помогали мне. Я знаю, что сейчас
ты дашь мне точный план, и там, где я не пойму до конца твоих приказаний, я
буду им радостно повиноваться. А потому я совершенно уверен теперь в полной
победе над злом, хотя бы всё говорило об обратном.
- Будь ещё раз благословен, мой друг и сын Ананда! Да будешь ты живым
примером света всем тобой встреченным! А знаешь, тебя ждет Дория, не
осмелившаяся войти в зал, куда, я ей сказал, придёшь ты.
- Дория, не осмеливающаяся войти в ту комнату, где нахожусь я? -
воскликнул, смеясь своим металлическим смехом, Ананда. - Да это какаято
иная, не моя Дория. Та, строптивица моя, не задумывалась отчитывать меня за
все дела, хоть ни капли в них не понимала.
- О Ананда, ради всего святого, не продолжайте, - бросилась Дория к ногам
Ананды через дверь, которую ей открыл Флорентиец. - Я всё теперь поняла. Все
мои поступки и слова заставляют меня краснеть и страдать, и жаждать
поступать теперь так, чтобы искупить своё поведение перед вами, - рыдала
Дория. - Не отталкивайте меня теперь.
- Мой бедный дружок, мой милый дорогой строптивец, мой любимый,
доверившийся мне и усомнившийся ученичек, - поднимая Дорию, необычайно
ласково говорил Ананда. - Не будем разбирать, что было в прошлом тёмного и
печального. Поблагодарим небо, что оно послало нам помощь могучей рукой
Флорентийца. Теперь, когда ты так кротко, чисто и верно выполнила все его
задачи, когда сама поняла, как много ты потеряла, нарушив обет
беспрекословного послушания, не будем тратить время на разбор прошлого. Его
нет больше. А возвращая его, ты попусту тратишь время, ибо в раскаянии нет
творчества сердца, и мгновение твоей вечности, твоё летящее сейчас,
проносится пустым. Ободрись, мужайся. Нам с тобой предстоит много дел.
Я читаю в тебе, как ты жаждешь просить меня не отправлять тебя в Америку,
а оставить подле себя. Прежнюю Дорию я не смог бы убедить и остановить. Она
набрала бы задач сверх сил, не послушалась бы моих советов, ринулась бы в
бой невооружённой и снова была бы вынуждена выбыть из строя. Теперешняя же
Дория молчит, ни о чём не молит и даже считает себя недостойной находиться
подле меня. Успокойся, друг. Я буду просить Флорентийца оставить тебя.
Надеюсь, что он даст согласие. Если же нет, - мы подчинимся его решению
легко, просто, весело. Пойдём со мной. Мне нужен секретарь, я думаю, ты
выполнишь часть запущенной мною работы.
Сияя счастьем, глубоко тронутая и дважды покорённая величием доброты
Ананды, который не позволил себе и намёка на упрёк, Дория пошла за Анандой в
приготовленные для него комнаты. Как только они вышли, хозяин снова появился
в кабинете, и через несколько минут туда уже входили мистер Тендль со старым
адвокатом. Оба юриста изложили лорду Бенедикту новые осложнения в деле о
завещании, виновницами которых являются пасторша и Дженни. Кроме протеста и
официально поданного заявления, что сестры Цецилии у пастора никогда не
было, а потому пасторша требует скрытый от неё мужем капитал, она и Дженни
подали второе заявление, доказывая, что пастор был ненормален, почему они и
требуют Алису домой. На послезавтра назначен вызов в судебную контору всех
заинтересованных лиц, а через несколько дней состоится судебное
разбирательство нового заявления пасторши.
Старый адвокат кипел возмущением и говорил, что использовал все средства,
стараясь убедить пасторшу в нелепости её поведения. Но что какой-то молодой
человек, которого она отрекомендовала как жениха Дженни, уверял её в
противном, называя себя юристом. Сегодня утром этот молодой человек явился к
нему в контору и всячески старался его подкупить, за что и был изгнан с
позором. Успокоив обоих юристов, дав им указания держаться твёрдо, говорить
и поступать, руководствуясь одной истиной, лорд Бенедикт отпустил своих
деловых гостей.
Присев к столу, он написал два письма и вызвал слугу отправить их. Сам же
поднялся наверх и сказал Николаю, что выедет сейчас из дому и вернётся
поздно вечером. Ему же поручает весь дом и усталого Ананду. Он отдал Николаю
самое строгое распоряжение, чтобы никто из домашних никуда не отлучался и
никого не принимал, пока он не возвратится.
- Тебя я знаю, друг Николай. В твоей верности ни трещинки, ни пятнышка не
сыщешь. Но в эти дни может случиться всякий обман. Если Алиса вдруг получит
письмо или привезённое кем-то известие, что умирающая мать желает с ней
проститься, предупреди девушку, что это ложь.
До поздней ночи не возвращался Флорентиец, и все обитатели его дома,
сгруппировавшись вокруг Ананды, терпеливо и спокойно ждали его. Только один
человек не находил себе места, волновался и трепетал, сам не понимая, что с
ним происходит, и это был Генри. То его бросало в жар, то он дрожал, точно в
ознобе лихорадки, хватаясь за голову и за сердце.
- Что с тобой происходит, Генри? - спросил его наконец Ананда, когда
юноша уже почти терял сознание.
- Я сам не знаю, что со мной. Я полон беспокойства и волнения, точно
что-то грозит мне, внутри у меня всё дрожит, и я не в силах сдержаться.
- Пойдём в мою комнату. Мы скоро вернёмся, Николай, но если я понадоблюсь
тебе экстренно, пошли за мной Дорию.
- Теперь, мой мальчик, - вводя Генри в свою комнату и закрывая дверь,
сказал Ананда, - тебе приходится пожинать плоды зла, неосторожно сотканного
тобой. Когда ты пошёл против меня в Константинополе, ты приоткрыл в себе
дорогу злу. Не потому зло могло тебя коснуться, что оно было сильнее тебя,
но потому только, что оно нашло себе лазейку, чтобы угнездиться в твоём
сердце. Страсти и гордость затемнили твою интуицию, и ты взял от Браццано
письмо. Яд его - злой гипнотической воли, будь ты чист и верен, не смог бы
отравить тебя. Но во взволнованную твою душу он пролился страхом,
самомнением, отрицанием. Мои усилия любви спасли тебя от гибели. И. помог
мне. Он защитил тебя увиденным тобою образом матери, её чистой любовью,
привёл тебя на пароход капитана Джемса, а Флорентиец несёт на волне своей
могучей воли, защищая от преследующих тебя друзей Браццано.
Сейчас они здесь, в Лондоне. Их эманации вьются вокруг тебя, так как они
узнали, где ты живёшь, и караулят тебя повсюду. Чем защититься тебе, друг?
Если ты сам не найдёшь в себе полного бесстрашия, если уверенность твоя не
перейдёт в радость верности Флорентийцу и всем друзьям, окружающим тебя
своим светом, если ты не увидишь счастья в том, как спасла тебя Жизнь от
адских сетей мошенников,- никто из нас не сможет помочь тебе. Вся твоя
психика должна перевернуться. Не ты и личное твоё, извне к тебе идущее
счастье или несчастье составляют смысл жизни твоей. А тот мир, тот свет, та
твёрдость и поддержка, что ты внесёшь в свой труд для людей. Вот смысл твоей
жизни, Украшая старость матери, молодость которой ты не раз отравлял,
рыцарски защищая Алису, благодаря которой ты понял величие и силу чистой
женской любви, ты можешь теперь, в эти дни, снова стать моим учеником,
которому будут по плечу большие задачи.
Ты ещё не знаком со второй своей кузиной, Дженни. Но по опыту с Браццано
знаешь, как легко попадает человек в сети злых, если он раздражителен.
Дженни не только раздражительна и зла. Она ещё и постоянно возбуждена
настоящим астральным костром - своею матерью. Друг друга питая, обе
привлекают к себе шайку наших врагов. Если ты готов, вынеся опыт бездны
страданья, повторить обет беспрекословного повиновения; если в сердце твоём
нет раздвоения, и ты ясно видишь, что для тебя есть только один путь: идти
так, как видит и ведёт тебя твой Учитель, - я могу принять твой обет и вести
тебя дальше. Но на несколько лет ты уедешь с Флорентийцем, видя в нём такого
же Учителя и друга, как я. Разлука не будет существовать, если в тебе
поселятся радость и спокойствие знания.
Генри, за несколько минут до разговора дрожавший, почувствовал такое
глубокое успокоение, какого ещё не испытывал ни разу в жизни.
- Благодарю вас, Ананда, Учитель и друг. Я понял всё, что вы мне сказали.
Я знаю, что мне делать, я спокоен. Я больше не тот шалый, влюблённый в вас
мальчик, который причинил вам столько горя, вернее, беспокойства вам и горя
себе. Я созрел и могу теперь непоколебимо и добровольно произнести обет
беспрекословного послушания.
Ананда подошёл к Генри, положил ему обе руки на голову и посмотрел ему
прямо в глаза. Карие с золотом звёзды Ананды, казалось Генри, пронизывали
его до самых сокровенных частиц существа. Генри точно таял под этим
взглядом, точно растворялась и превращалась в жидкий огонь вся кровь в его
жилах.
"Ещё мгновение, и я умру, умру счастливый", - мелькнуло в уме Генри.
- Подожди меня здесь, сын мой, - услышал Генри голос Ананды. показавшийся
ему измененным. Он несколько раз глубоко вздохнул, оглядел комнату, в
которой остался один, и бессильно опустился в кресло. Слабость его прошла
быстро, он снова почувствовал себя сильным и радостным. В комнате открылась
другая дверь, которой Генри не заметил. На пороге стоял преображенный
Ананда, Ананда. сиявший как шар света, в белой одежде с золотым шитьём, и
протягивал к нему руки.
С криком счастья бросился Генри к Ананде и был введён им в белую комнату
Флорентийца. Ананда подвёл его к мраморному столу, поднял крышку, и
изумлённому взору Генри представилась высокая зелёная чаша, в которой горел
огонь. Ананда взял тонкую палочку, как показалось Генри из аметиста и
розовых камней с золотом, опустил её конец в чашу, что-то напевая на
непонятном ему языке, - и огонь ярко вспыхнул, выбросив несколько пламенных
лепт, из которых одна крепко держалась на палочке и горела.
Ананда коснулся темени Генри этим огнем, и по всему его телу прошло
содрогание. Несколько раз прикасался Ананда огнем, прикладывая палочку между
его глаз, у горла, у сердца, у селезёнки и пупка, между плеч, и каждый раз
пламя чаши бурно вспыхивало, а всё тело Генри содрогалось. Подняв обе руки
высоко над его головой, Ананда всё так же протяжно напевал какие-то слова.
Умом Генри не понимал смысла произносимых слов, но сердце его, ликовавшее,
освобожденное, проникало в смысл творимого действия. Он сознавал
безграничную и вечную Жизнь без форм, без времени, без пространства, к
которой его приобщил Ананда.
Пламя, горевшее теперь уже вдоль всей палочки, которую Ананда всё ещё
держал в руке, бежало по его телу, по белой его одежде, играя всеми тонами и
переливами фиолетового. Даже чаша, которая вначале виделась Генри зелёной,
теперь стала фиолетовой. Очарованный, счастливый. Генри всем существом
понимал, что Ананда поёт сейчас песнь торжествующей любви. И он отвечал
Ананде, сливаясь с ним в благоговейном гимне Вечности. Повернувшись к
коленопреклонённому Генри, Ананда снова положил палочку ему на темя и сказал
своим дивным голосом:
- Можешь ли и хочешь ли, сын мой, идти в вечной верности с братьями
Милосердия, в единении вечном с их трудом и путями?
- Если я достоин этого счастья, - хочу, - отвечал Генри. - Можешь ли и
хочешь ли творить труд дня не иначе как в героическом напряжении?
- Жить иначе я уже не могу. Жить без труда и борьбы за свет и истину для
меня больше невозможно.
- Иди же в храм творчества отцов твоих. Учителей, там оставь всё условное
- и Жизнь возвратит тебе твои таланты, которые ты забыл в веках. Повторяй за
мной, сын мой, те немногие формулы, что отныне станут тебе основанием дня.
Я иду всей верностью моею за верностью Учителя моего. Иду в
беспрекословном и радостном повиновении, так, как видит и ведёт меня мой
Учитель. Иду, разнося песнь торжествующей любви. Иду, любя и радуясь,
утверждая силу победы моей радостью. Иду, забыв навек об унынии и отрицании.
Иду, неся бесстрашие и мир всему встречному. Иду, в чести и бескорыстии, мой
день труда, и то не мои личные качества, но аспекты живой Вечности, во мне
живущей.
Ананда поднял Генри, взял обе руки в свои и положил их на чашу.
Блаженство, мир, гармония, неизреченный покой охватили Генри, точно сама
божественная сила коснулась его. Радость хлынула волной из всего его
очищенного существа, пламя вспыхнуло, точно взлетело из чаши на голову
Ананды, где сложилось в звезду из пяти лучей, упало каскадом, как плащом
накрыло Ананду и Генри, почти ослепив его.
Когда Генри пришёл в себя, он увидел, что жертвенник закрыт, сам он всё
ещё стоит возле, а Ананда в своём обычном платье держит руку на его плече.
- Мужайся, сын мой, помни эту минуту, но не суди по ней, что именно так
совершаются все посвящения. Шире раскрой глаза духа и поймёшь: сколько людей
- столько путей. Путь посвящения всюду. И на поле сражения. И у постели
больного. И в лаборатории, и в поле. Его нет только там, где нет труда. И
всюду, где трудятся радостно, - всюду лежит путь к посвящению. Где звенит
чистый смех, его тоже находят. Но где живут страх и уныние, - там к нему не
подойдут.
Встречай радостно все испытания, ибо знаешь, что всё, с чем ты
сталкиваешься в жизни, - всё пути отцов твоих, Учителей, к Вечному во
встречных твоих.
Обняв трепещущего и счастливого Генри, Ананда повёл его снова в
музыкальный зал, где Алиса садилась за рояль. Как нельзя больше ответило
сердцу Генри общее молчание под мощные и торжественные звуки рояля. -
Ананда, спой нам что-нибудь,- попросил Николай. - Петь я буду потом. Сегодня
Алиса будет аккомпанировать моей виолончели, и эта наша музыка - только для
Генри. А ты. Генри, вспомни зал в Константинополе, темноволосую прекрасную
музыкантшу и... себя. И всё, что вынесешь из нашей музыки сейчас, вернее, из
нашей звучащей любви к тебе, - пусть это будет только твоей тайной.
И полились звуки человеческого голоса виолончели Ананды. Не только Генри
и леди Цецилия были захвачены ими, вся группа людей, точно скованная,
боялась шелохнуться. По-разному играл Ананда с обеими пианистками. Генри
думал, что вот Анну Ананда постоянно вводил в какое-то гармоническое русло,
из которого она каждую минуту могла уйти. Он как бы направлял её мятежный
дух, помогая ей выйти из борьбы со своими страстями. Он нёс ей мир и
успокоение, а она всё рвалась в новую и новую фазу борьбы, жалуясь на свои
страдания и скорби. В ней жил протест, незаметный в труде дня, но
вырывавшийся огнем в музыке. Там играл Ананда-примиритель. Здесь же
творилось славословие Жизни, звенела радость душ, принимающих любой свой
момент таким, каков он есть сейчас. Здесь раскрывались все силы творчества
сердец, равновесие которых не мешало подыматься духу на ту высоту, которая
доступна человеческим силам.
Генри понял разницу творивших там и тут людей. Он понял самого себя там и
здесь, он завершил сегодня одну ступень жизни и начал другую. Вглядываясь в
сияющее лицо Алисы, он думал о сказанном Анандой, что он рыцарски должен
защищать её. Где и против кого и чего он должен её защищать, Генри не знал.
Но что защищать её будет всюду,это он знал точно.
Улыбаясь своей обычной ласковой улыбкой, в комнату вошел Флорентиец.
Поговорив со всеми, он сказал, что сам проводит Ананду. Напомнил Наль,
Николаю и Алисе, что завтра в двенадцать они поедут к графам R и, смеясь,
порекомендовал дамам подумать о своих туалетах. Ибо наверняка граф не
упустит случая посуетиться лишний раз и позовет кого-нибудь из своих
приятелей.
Оставшись вдвоём с Анандой, Флорентиец долго ещё говорил с ним и, между
прочим, упомянул, что послезавтра из Парижа и Вены приедут два его друга...
Утро следующего дня было отмечено большой суетой, что едва не довело Лизу
до ссоры с любимой матерью. Всегда спокойная и ненадоедливая, графиня R в
это утро была неузнаваема. Услышав, что у лорда Бенедикта обе дочери
красавицы, графиня трепетала, как бы её Лиза не оказалась в дурнушках. Два
раза она заставила её менять туалет и все не была довольна. Наконец графиня
пожелала, чтобы Лиза надела ещё одно платье - последнюю парижскую модель.
- Мама, да поймите же, не тряпки будут видеть глаза этих людей. Они так
смотрят, точно в сердце заглядывают.
- Это ведь одна из твоих фантазий, Лизок. Ты им играй на скрипке, но
одеть тебя предоставь мне.
Кончилось тем, что Лиза заупрямилась, надела простое белое платье и нитку
жемчуга на шею, чем привела в отчаяние мать, нашедшую её прямо-таки
провинциалкой. Но Лиза осталась глуха ко всем убеждениям. Не будучи в силах
выносить скучнейшую суету, с которой одевалась сегодня сама графиня, точно
замуж выходила она, Лиза ушла к себе, подумала о дивном белом Будде в своём
новом доме, о Флорентийце, сказавшем ей об её таланте к музыке и, нежно
вынув свою скрипку из футляра, воспела на ней свой день сегодня, и свою
любовь, и своё счастье...
Стук в дверь оторвал её от грёз, гости уже входили в гостиную, её звал
Джемс.
Лиза удивила графиню, когда вышла к гостям с преображенным музыкой лицом,
в полноте любви и счастья. С первых же слов лорда Бенедикта, ласково
здоровавшегося с её дочерью, у графини отлегло от сердца. Лиза, стоявшая
перед высоким гостем, вовсе не была провинциалкой. Одухотворённость и
благородство пронизывали её всю. Вечная забота отца, под влиянием тётки
боровшегося с оригинальностью художественной натуры дочери, заразила до
некоторой степени и мать, которой хотелось самой протоптать Лизе дорожку в
жизнь по собственному разумению.
Сейчас графиня удивлённо наблюдала дочь, такую светскую, самостоятельную
и... такую смиренную и глубоко почтительную рядом с лордом Бенедиктом.
Какая-то новая, ещё неизведанная горечь наполнила сердце бедной матери. За
всю жизнь она не видела своей девочки столь обожающей кого-то; она читала
сейчас это обожание в каждом взгляде и слове, с которым Лиза обращалась к
лорду Бенедикту.
- Как вы себя сегодня чувствуете, графиня? - услышала она вопрос лорда и
покраснела, как институтка, которую поймали на тайной мысли.
- Из-за вечной мигрени я очень рассеянна, лорд Бенедикт. Благодарю вас,
сегодня мне гораздо лучше. Очаровательные фрукты и цветы, что вы мне
прислали, волшебным образом подействовали на меня.
- Я думаю, что вид вашей дочери, её присутствие, такой счастливой, подле
вас не только должно придавать вам здоровья во сто крат больше, чем мои
цветы, но и пробуждать в вас новую энергию и желание жить. Внуки, её дети...
- Дети Лизы, - рассмеялась графиня, перебивая Флорентийца, - я даже и не
думала ещё об этой стороне жизни. Лиза ещё такое дитя, что думать о её
будущем ребёнке было бы так же смешно, как о ребёнке вашей Наль. Наль
прелестна, слов нет. Но ведь ей не более пятнадцати лет. Личико совсем
детское. Лизе хотя и семнадцать, но всё же о детях нечего и думать. Впрочем,
- прибавила грузная графиня, - Лиза вся в меня. А у меня очень долго не было
детей. Надеюсь, её жизнь не осложнится сразу пелёнками и прочей прелестью
детской.
- Очень жаль, что Лиза своим появлением на свет надолго оставила в памяти
матери самые неэстетические воспоминания. Глядя на неё сейчас, я готов был
бы держать пари, что Лиза была спокойным и мирным, никогда не плакавшим
ребёнком, не доставлявшим своим многочисленным нянькам никаких хлопот. По
всей вероятности, и ей жизнь пошлет спокойных детей. А разве вы сами теперь
были бы довольны одинокой жизнью в Гурзуфе? - пытливо поглядел на графиню
лорд Бенедикт, точно проникая в самые её затаённые мысли.
Графиня покраснела под этим взглядом, чем-то возмутилась и несколько
раздражённо ответила:
- Я не собираюсь проводить одинокой зимы в Гурзуфе. Я уже их много там
провела благодаря своему слабому здоровью. Дети собираются совершить
свадебное путешествие в Америку. Джемс поведёт туда новый пароход. Не могу
же я отпустить дочь одну.
- Насколько я знаю, - рассмеялся лорд Бенедикт, - по всем законам всех
государств, выдавая дочерей замуж, родители теряют над ними все свои
юридические права. Все права переходят к мужьям, и дочери перестают быть
одни, так как получают владыку в лице мужа. Разве вас сопровождала маменька
в вашем свадебном путешествии по Испании?
Графиня поразилась. Когда же и кто мог сказать ему о её свадебном
путешествии? Ах эта Лиза! Когда она успела разболтать? И в её памяти
замелькали картины давно минувшего счастья. Как любил её граф, как буквально
носил на руках, подчиняясь всем её капризам, как она властвовала над ним,
ревновала без причин и лишала его самых невинных удовольствий, как вообще
держала его в ежовых рукавицах, пока граф не устал от частых мнимых её
болезней. А дальше родилась Лиза, болезни стали настоящими, и граф перенёс
всю свою любовь на ребёнка. А потом клином между ними вонзилась сестра,
пришли страдания, новое понимание жизни, какая-то мудрость, а теперь вдруг
сразу внуки и... старость.
Графиня всё думала, забыв обо всех. А между тем входили новые люди, с
которыми она машинально здоровалась, привычно улыбаясь, что-то отвечала. Но
внутри у неё шёл другой ритм, там настойчиво работала какая-то буровая
машина, раскапывая всё глубже слежавшиеся пласты воспоминаний. Графиня точно
раздвоилась. Одна рылась в прошлом, отыскивая всё новые подвалы в памяти,
другая впервые четко поняла, что центр жизни в их семье больше не она. Лиза
царила здесь. Лиза привлекала к себе. Лиза вела разговор. Лиза была
камертоном жизни, и нота его была вовсе не та, которую старалась всю жизнь
ей внушить мать. Графиня сидела всё на том же месте, вела какой-то тонный
разговор с важными, тонко пахнувшими духами лордами, подкинутыми ей мужем. А
сам он то и дело возвращался к Лизе и Джемсу, не отходившим от лорда
Бенедикта, весело перекидывался с ними словами и улыбками, целовал тонкую
ручку Лизы и говорил:
- До чего же я счастлив, лорд Бенедикт, что вы одобряете мою дочурку. Для
меня и моего отца это было единственное солнце, помогавшее нам жить честными
людьми. Я готов обожать вас до конца моих дней за ласку к Лизе и Джемсу,
которого сердце моё усыновило.
- Милый граф, поистине могу сказать вам: за ваши сегодняшние чувства и
слова вы будете самым счастливым дедушкой, какого видел весь ваш род.
- Ну если так, лорд Бенедикт, ловлю вас на слове, не откажите же
позавтракать с нами и выпить радостный тост. Кстати, вот нас зовут.
Лорд Бенедикт подал Лизе руку, граф подошёл к Наль, Джемс к Алисе,
графиня оперлась на, руку одного из очень высоких лордов, окончательно
разочарованная и чувствующая себя заброшенной и ненужной и всё так же
приветливо разговаривающая со своим соседом. Если бы школа выдержки её двух
кавалеров не ставила ей рамки, графиня, вероятно, не выдержала бы своего
внутреннего разлада и убежала плакать. Напрягая волю, сидела она образцом
вежливости, но сознавала, что довольно капли - и чаша её переполнится.
- Графиня, во Флоренции есть обычай, - услышала она голос лорда
Бенедикта, - при обручении жениха и невесты, когда они обмениваются самыми
дорогими для
...Поділитися у соцмережах
