Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ную рукой Ананды в чашу вместе с письмом и браслетом для Лизы.
Цветы спускались из чаши почти до полу, и капитану казалось, что каждая
чашечка цветка - кусочек его собственного сердца, разорванного на клочки,
чтобы легче было впитывать горе и радость земли и приносить их в чашу
Мудреца.
Мудрец сумел показать земле Свет и тот путь, каким можно освободиться от
страстей простому человеку. Капитан думал, что не слишком-то целомудренно
живя до сих пор, он только и делал, что указывал всем, как закрепостить себя
в страстях. Эту ночь он сознавал как переломную. Ему вспомнилась дикая буря,
бесстрашие Левушки, сунувшего ему со смехом конфету в рог в момент наивысшей
опасности.
Вспоминал он и необычайный вид моря и столкнувшиеся водяные столбы в том
самом месте, где ещё минуту назад находился его пароход, и странное
выражение на лице И., выражение гармонии, мира и тихой радости, с которым он
смотрел на весь этот ужас.
- "Человек должен жить так, - прозвучали в его памяти слова И., - чтобы
от него передавались эманации мира и отдыха каждому, кто его встречает.
Вовсе не входит в задачу простого человека становиться или пыжиться стать
святым. Но задача - непременная, обязательная задача каждого - прожить своё
простое, будничное сегодня так, чтобы внести в своё и чужое существование
каплю мира и радости".
И снова он стал думать, дал ли он за всю свою жизнь хоть десятку людей
каплю мира и радости? Капитан смотрел в лицо Мудреца, сумевшего, не ища
популярности, стать не только известным всему миру, но и Богом для половины
людей земли. Жизнь казалась капитану прожитой бесцельно и бессмысленно. Если
бы сейчас ему предстояло окончить свою земную фазу жизни, с чем бы он ушёл?
Добра, что он сделал людям, и в кулаке, пожалуй, не зажмёшь, а радости - и
того меньше. Как же теперь начинать новую жизнь? Чем руководствоваться?
Не раз обдумывал капитан разговор с Флорентийцем у него в кабинете в
деревне. И сейчас, как и каждый раз, когда он думал об этих замечательных
словах, ему казалось, что он не в силах выполнить и сотой доли их. Он уже
склонен был прийти в уныние, как услышал лёгкий стук в наружную дверь.
Капитан прислушался, убедился, что стук повторился так же негромко, но
настойчиво, спустился вниз, чтобы не беспокоить семью старого слуги,
единственных обитателей дома. Открыв дверь, капитан был изумлён, увидев на
пороге высокую фигуру в плаще, в которой тотчас же признал Ананду.
- Вы, капитан, конечно, меня не ждали. Да и я, признаться, сам не знал
час назад, что зайду к вам. Я бродил по затихшему городу с дядей, и он
указал мне, что в вашем доме горит свет. И тут же, смеясь, прибавил, что в
вашей душе не чернильная, но довольно серенькая тьма.
Ананда засмеялся своим особенным металлическим смехом, и капитан
вспомнил, как Левушка называл смех Ананды звоном мечей.
- А так как дядя мой большой прозорливец, то он послал меня к вам, чтобы
вас развлечь и рассеять мглу вашего духа, совершенно безосновательную.
Капитан хотел провести своего позднего гостя к себе в кабинет, но Ананда,
пристально поглядев на него, сказал:
- Зачем нам в этот миг, когда я пришел, минуя все условности, зачем нам
соблюдать условный этикет. Пойдём туда, где вы только что были, и попробуем
побыть в том мире и свете, которыми наполнена атмосфера великого Мудреца.
Как здесь хорошо, капитан, - вновь сказал Ананда. когда оба они сели на
низенький диванчик, где несколько времени назад сидел Джемс Ретедли в полном
одиночестве. - Какая счастливая идея пришла вам на ум, капитан, украсить
укромную комнату жены этой прекрасной статуей. Я не сомневаюсь, что ваш дед,
собравший в этом доме такие редкие сокровища, был большим и мудрым
человеком.
- Не знаю. Для меня было полным сюрпризом найти здесь Будду и старинную
скрипку, не говоря обо всём прочем. Я был ещё мал и не мог понять сути ссоры
брата и деда. И о Будде я не слыхал никогда разговоров в родном доме. Но то,
что я нашёл здесь Будду после того, как я нашёл вас и... человека моих
мечтаний, Флорентийца, это помогло мне постичь величие Того, у чьих ног мы
с. вами сейчас находимся.
- Мой дорогой друг, взгляните на эти вдохновенные черты, на эту доброту,
льющуюся в мир потоками. Путь этого принца-мудреца даёт каждому возможность
осознать величие человеческой души. Ни в одно из мгновений земной жизни в
нас не должно звучать одно только животное, плотское "я". И если хоть раз
человек осознал, что жизнь вечна, если однажды ощутил себя в мантии этой
вечности, - он уже никогда не покинет её, потому что не сможет больше жить в
душных объятиях одних только плотских, земных интересов.
Перспектива, открываемая знанием, вовсе не сразу даётся, как и художнику
чувство перспективы. Книга духовного знания лежит не вовне, - она в сердце
человека. И читать её может только тот, кто учится жить свой каждый день, в
который вступает, непрестанно развивая своё творчество.
Нельзя сказать себе: хочу совершенствоваться. Или: всю жизнь я презирал
середину, выбирал для себя только то, что мог поставить на пьедестал. И
думать при этом, что только желание совершенствоваться или жить среди
великих может привести тебя к чему-то высокому. Это всего лишь умствование,
не имеющее в себе ничего творческого, здорового, могучего, что могло бы
привести к Истине.
Действие, действие и действие - вот путь земного труда. Для чего вы
перебираете своё прошлое, которого уже не существует и которое вы один
воссоздаёте в ваших мыслях? Что даёт вам право в эту ночь, последнюю перед
объявленным браком, сидеть в унынии и отрицании, вместо ощущения силы,
радости, утверждения всего лучшего, до чего дорос ваш дух? Смотрите на этого
божественно доброго мудреца. За ним шли толпы учеников и последователей, и
он не ставил им никаких препон. Он говорил только: "Не отрицай". И если
видел шедшего за ним следом в отрицании своей нынешней жизни, он говорил
ему: "Уходи, друг. Научись жить, не отрицая, и тогда возвращайся".
Вы начинаете новую жизнь. Не мудрствуйте. Знайте твёрдо только одно: надо
СЕГОДНЯ приготовить себя, чтобы завтра возле вас можно было отдохнуть, а не
задохнуться. Надо СЕГОДНЯ отойти ко сну счастливым, зная, что сердце ваше
жило в Вечном. Пустое дело искать счастья в чёмнибудь ином, кроме той
Вечности, что звучит в собственном сердце.
Человеку, воспитанному кое-как суетливыми и суетными родителями, даже не
ведавшими о чём-нибудь ином, кроме благ земных, невозможно сразу проникнуть
в атмосферу гармонии и мудрости. Но каждый может, ЛЮБЯ Ближнего, думать о
величии Света в нём самом и нести свой поклон Свету во встречном. Я взял на
себя вас, вашу жену и вашу семью, потому что вы - не зная и не догадываясь -
оказали мне величайшую услугу, возвратив кольцо дяди.
Я пришёл к вам сегодня, чтобы сказать, что у вас есть верный друг и
хранитель жизни; в любую минуту внутреннего разлада назовите моё имя, и где
бы я ни был, я всюду услышу вас. Вы можете и не услышать моего ответа, но я
непременно услышу вас, и ответ мой придёт к вам, как ДЕЙСТВИЕ Фактов вашей
жизни, как развязка вашей внутренней драмы.
Вы напрасно страдаете по поводу тех или иных обстоятельств вашей личной
жизни. Для вас искусство жить на земле состоит в одном: достичь полной
верности. У каждого человека своя жизненная задача. Иногда земная жизнь
даётся лишь для того, чтобы человек выработал только какое-то одно качество.
Ваша задача: цельность. Цельность верности в мыслях и чувствах. Вам надо
достичь гармонии, то есть равновесия духа и устойчивости его, и тогда ваш
организм, психический, физический и духовный, МОЖЕТ начать творить.
Ананда подошёл к статуе Будды, в мл руки капитана в свои и положил их на
чашу святого.
- Этими руками да прольётся помощь из чаши Твоей на землю. Да помнит это
сердце, как Твоё дыхание мира и доброты, любви и сострадания, забыв о себе,
изливалось на землю радостью. Да идёт по земле это сердце из плоти, в
физическом своём теле передавая радость и уверенность каждому, радуя и
ободряя встречных, да растет это сердце в бесстрашии и верности Тебе, Твоим
мудрости и миру.
Капитану казалось, что слова Ананды бегут по всему его телу, как
электрический ток Волна спокойствия и уверенности точно смыла с него налёт
грязи и печали. Капитан почувствовал себя включенным в какую-то новую силу,
которой ещё никогда не ощущал. Ананда положил руки на плечи капитана, своими
глазами-звёздами обласкал его и молча вышел из комнаты.
- До вечера, - сказал он в передней Джемсу и вышел на улицу, где уже
начинался рассвет.
Оставшись один, Джемс снова прошёл в комнату отшельника II сел на тот же
диван, где провёл с ним несколько часов Ананда. Теперь Джемс уже не
спрашивал себя зачем такие люди, как Ананда и И., лорд Бенедикт и сэр Уоми
живут в гуще людей, их грехов и страстей. Он много раз вспоминал, как Ананда
и И. удивлялись его и Лёвушкиному недоумению, когда он причислял их к
существам высшего порядка, обладающим какимито чудесными силами, добытыми
сверхъестественным путём. Они, смеясь, отвечали капитану, что любому
ботанику управление пароходом казалось бы чудом до тех пор, пока он не
обучился бы капитанскому искусству. Когда знание открывает глаза, всякое
волшебство исчезает...
В образе Будды перед ним сияла жизнь обычного человека. Этот человек не
требовал авторитета, никому не внушал фанатизма веры. Он просто учил любя
побеждать, искать в себе мир, понимать, что в себе мы носим бесценную,
дивную свободу. Капитан приблизился к самой чаше святого, прислонился к ней
головой и прошептал.
- Идти за Твоею мудростью хочу. Буду стараться видеть её во всём, что
встречу в течение дня. Я знаю своё место во Вселенной, знаю, что я не
обладаю должной духовной высотой, чтобы находиться подле них всю мою жизнь.
Но встречи с высокими я не забуду и постараюсь начинать и завершать мой
скромный день у чаши Твоей.
Он еще раз взглянул на прекрасное лицо Будды и тихо вышел из дома, где
уже просыпались немногочисленные слуги.
Весь день семья Е., как и сам капитан, считали минуты, когда наконец
поедут к лорду Бенедикту. Однако в семье лорда все были заняты текущими
делами и мало думали о вечернем приёме.
Алиса сменила Дорию у постели больной матери, которая была уже в полном
сознании, но по ужасу и смятению, наполнявшим её, казалась близкой к
безумию. На все старания Алисы её успокоить леди Катарина твердила только
одно:
- Если бы ты знала всё, Алиса, ты бы не только ласки своей мне не дарила,
но не захотела бы даже войти в эту комнату. Я, я одна погубила Дженни и
испортила половину жизни тебе. Что мне делать? Куда мне кинуться? Как помочь
Дженни?
- Мама, милая, любимая мама. Какую жизнь вы мне испортили? Я была
счастлива, я любила вас и папу, и Дженни, и охотно делала, радостно и просто
то, что вам хотелось, и жалею, что не умела сделать больше. Теперь я знаю
только одно: если папа не судил вас, а учил вас уважать, - он и сейчас
подтвердил бы нам с Дженни ту же свою волю. Мамочка, перестаньте дрожать и
бояться. В доме лорда Бенедикта нет места страху. Здесь для каждого есть
защита.
Не успела Алиса произнести эти слова, как в комнату вошёл Ананда. Он
точно внёс с собой весеннее солнце, так светел, весел и радостен он был.
- Вы, я вижу, Алиса, чем-то опечалены. А вот и разгадка, - продолжал
Ананда, садясь у постели больной и всматриваясь в её заплаканное лицо. - О
чём же плакать, мой добрый друг, - так нежно сказал Ананда, такая
всепрощающая доброта была в его голосе, что леди Катарина схватила его руку,
приникла к ней, и её горестные рыдания больно ранили сердце Алисы. Встав на
колени, она приникла к Ананде и с такой мольбой посмотрела в его глаза,
точно хотела отдать всю себя за мир и спокойствие матери.
- Встань, дитя. Не отчаивайся, не считай себя бессильной в такие моменты,
когда видишь чью-то скорбь и отчаяние и думаешь, что не можешь ничем помочь.
Не бывает, чтобы чистая любовь и истинное сострадание оказались бессильными,
не были услышаны теми, к кому ты их направляешь, и оставлены без ответа.
Правда, не всегда твои чистые силы проявляются как мгновенная помощь
встречному. Факты внешнего благополучия, а это единственное, что
воспринимают люди как помощь, далеко не всегда являются помощью истинной. Но
каждым мгновением, в которое ты излила любовь как самую простую доброту, ты
ставишь встречного на единственный путь чистой жизни: на путь единения в
мужестве, красоте и бесстрашии.
Разбив в сердце и мыслях страдальца представление о том, что жизнь
ополчилась против него, что ему нет прощения, что будучи грешным, он не в
состоянии выйти на путь Света и нести этот Свет другим, - ты разбиваешь
перегородки авторитетов и предрассудков и прокладываешь новые борозды, по
которым потечёт его мысль с этого мгновения.
Никогда не отчаивайся и силу понимай, как внутреннюю работу твоего
собственного духа. И чем выше будут твои бескорыстие и радость, с которыми
примешь в своё сердце чужую скорбь, чем увереннее ты будешь приносить свою
любовь к милосердию своего Учителя, - тем вернее улучшится жизнь
встреченного тобою страдальца. И тем скорее, проще, легче уйдёт от него
очарование скорби.
Посадив девушку рядом с собой, Ананда положил свою руку на голову всё ещё
рыдавшей пасторши и тихо ей сказал:
- Разве вы льёте эти слёзы о дочерях? Ведь вы плачете сейчас о муже, о
том, что вы его не поняли, не оценили вовремя его чести и доброты и не
доверились ему. Вникните в тот голос совести, что так раздирающе кричит в
вас сейчас. Ведь вы плачете о себе.
От лёгкого прикосновения руки Ананды леди Катарина затихла. У неё хватило
сил приподняться и посмотреть в лицо того, кто пришёл коснуться её гнойных
ран, так как леди Катарина вдруг подумала, что чистому взору Ананды она
должна представляться чем-то вроде прокажённой. Эта мысль мелькнула в её уме
на секунду, но голос говорившего увлек её за собой целиком.
- Думайте о Дженни. Непременно думайте как о любимой дочери, осуждению
которой нет места в вашем сердце. Но не считайте, что для вечности имеет
какую-либо цену то, что вы сострадая плачете, мечетесь, бурлите негодованием
или какими бы то ни было страстями, пусть даже они кажутся вам святыми.
Только в деятельное сострадание может проникнуть энергия мировой любви
Вечного.
Поймите раз и навсегда: вам надо жить в любви, в труде для Дженни. Если
прекратите плакать, то сможете соединиться с нею через какое-то количество
лет, чтобы помочь ей освободиться от зависти, которая бросила её сейчас во
власть тьмы. Не станете ведь вы отрицать, что изо дня в день своим
раздражением и ложью вы складывали для неё ту неприступную стену, за которой
она находится сейчас. Это вы, камень за камнем, складывали стену вокруг
дочери: и теперь, по камушку, только вы одна можете её разобрать.
Вашими орудиями труда могут быть только спокойствие и мир. Вы сможете
начать свою работу любви и освобождения дочери только в том случае, если
научитесь не повышать голоса ни при каких обстоятельствах. И не только
удерживать словесный поток и думать о каждом слове, которое произносите, но
ещё и ясно сознавать, что творимое вами в этой комнате раздражение
распространяется быстрее электрической грозы в эфир Вселенной.
Вы абсолютно здоровы. Вставайте, начинайте трудиться, если действительно
любите Дженни и хотите ей служить. Если прежде вы выливали мусор своей души
и грязнили им Вселенную, то теперь вы должны выработать в себе новые
привычки, и в первую очередь научитесь радоваться, научитесь смеяться и не
осуждать.
Начните с самого простого и смиренного труда. Всю жизнь вы были ленивы и
только и делали, что изображали из себя леди. Снимите теперь все
хозяйственные заботы с Дории, которая должна начать сейчас другое дело.
Учитесь в серых буднях и делах общаться с людьми и вырабатывайте выдержку.
Забудьте свои классовые предрассудки и обращайтесь с каждым слугой и
торговцем так, как будто перед вами в каждом из них стою я и вы говорите со
мною. И я увижу, насколько вы искренни, когда утверждаете, что чтите меня,-
улыбаясь, закончил Ананда. Не дожидаясь ответа пасторши, он покинул комнату,
оставив мать и дочь в разном состоянии духа.
Глаза Алисы, сиявшие не меньше глаз самого Ананды, выражали её полное
понимание глубочайшего смысла сказанного. В поведении матери, ей
предписанном, она видела почти единственную для леди Катарины возможность
выработать самообладание, хоть как-то воспитать себя. И вместе с тем она ни
секунды не сомневалась в том, что жестокое разочарование, даже отчаяние
должна чувствовать сейчас её мать, всю жизнь ненавидевшая хозяйство, порядок
в доме и тот упорный, мелкий труд, который с этим связан. Она лихорадочно
придумывала, какие бы заманчивые стороны этой работы, которой можно было бы
отблагодарить лорда Бенедикта за всё, показать матери.
В душе леди Катарины образовалась какая-то пустота. Она поняла, что в том
состоянии смятения, в каком она теперь живет, она ни на что не годна. Слова
Ананды проникли ей в сердце. В нем уже не было привычной лжи. Пасторша
вынуждена была признаться себе, что слёзы её были слезами запоздалого
сожаления. Теперь только она увидела мужа таким, каким его видели другие.
Браццано больше не занимал никакого места ни в её сердце, ни в мыслях. Муж и
Алиса представлялись её открывшимся духовным глазам какими-то новыми людьми,
и в ней просыпалось новое чувство. В ней зарождалась сила жить,
поддерживаемая этими непривычными для неё образами, и она пускала ростки в
самой глубине сердца. Одно только знала твёрдо леди Катарина: что не будет
протестовать против назначенного ей Анандой. Но как взяться за этот труд,
она знала так же мало, как дровосек о тонкостях скульптуры.
Мать и дочь встретились взглядами. Ни слова не сказали они, но обе
поняли, что о старой жизни леди Катарины и речи быть не может. Всегда
возмущавшаяся, когда муж указывал ей на необходимость труда, пасторша думала
сейчас только о своей неопытности и полной неприспособленности к предстоящей
ей задаче. В прежнее время она и не подумала бы послушаться и встать с
постели. При малейшем нездоровье она оберегала себя чрезвычайно. Теперь же,
чувствуя себя совсем разбитой и обессиленной, она немедленно стала
одеваться. Помощь Алисы, казалось, давала ей новые силы. Она видела теперь в
дочери не девочкуподростка на побегушках, не швею, необходимую в доме, но
подругу, в сердечном участии которой не сомневалась.
- Мама, вы не думайте, что всё это хозяйство так сложно. Вопервых, вам
самой не придется бегать по рынку или стоять у плиты. Здесь есть отличный
повар и экономка. Вам надо будет только вести весь дом, следя за расходами,
и заказывать всё то, что лорд Бенедикт будет считать нужным. Обычно он сам
отдавал Дории краткие и точные указания.
- Ах, детка, я так боюсь лорда Бенедикта! Ничего кроме благодеяний я от
него не вижу. Но когда оказываюсь в его присутствии... Я знаю, что защищена,
и всё же, когда о нём думаю, меня пронизывает страх. Я как карлик перед
великаном, всё вспоминаю, как его глаза приклеивали мои ноги к полу. Ну как
я войду к нему за распоряжениями? Если бы ты знала, как у меня сжимается
сердце. Знаю, что надо жить по-новому. И не могу понять, как свести концы с
концами за целый месяц. Сколько раз твой отец просил меня об этом, заводил
мне тетради, показывал, пытался помочь, а я только хохотала и вырывала
листы. И ничего-то я не умею.
- Я буду помогать вам, дорогая. Да и Дория не оставит вас, пока не обучит
всему.
Алиса помогла матери расчесать её густые, прекрасные волосы, такие теперь
серые, а не бронзовые, как прежде, и, заглянув матери в глаза, сказала:
- Если вы любите сейчас папу, мамочка, то вы непременно все сумеете. Ведь
не только ради Дженни, но и для спокойствия папы вам надо в работе найти
себе оправдание. Мы вместе будем трудиться. Сейчас мне надо идти играть. Я
знаю, что скоро вернётся Дория, которая сейчас сидит с экономкой. Попробуйте
прислушаться к тому, что они делают, а вдруг это и не покажется вам трудным.
Поцеловав мать, Алиса спустилась вниз. Леди Катарина всё же не решилась
вмешаться в дела Дории без её приглашения. Да и чувствовала она себя такой
слабой, что с трудом дошла до кресла. В первый раз в жизни она подумала, что
кроме пустых романов на родном языке она ничего не читала, что и здесь она
не шибко-то грамотна, а по-английски пишет с грубыми ошибками. Она подошла к
книжной полке и взяла первый попавшийся ей том Шекспира. Открыв "Гамлета",
которого она, к стыду своему, никогда не читала, она принялась за чтение,
поджидая Дорию.
Между тем в кабинете лорда Бенедикта шёл разговор между хозяином, его
прибывшими друзьями и Анандой. О чём именно они говорили, никто из
обитателей дома не знал. Через некоторое время лорд Бенедикт позвонил и
приказал вошедшему слуге позвать Николая и Дорию. Когда они оба пришли, то
увидели, что все присутствующие были в длинных белых одеждах, похожих на
индусское одеяние.
- Мой друг, - обратился сэр Уоми к Николаю. - Я видел Али и привёз тебе
письмо и вот этот хитон. Он просит выполнить все его указания, их ты найдёшь
в письме, а также принять в своём доме в Америке одного из его друзей,
которого ты немного знаешь. Помнишь ли ты того немого, что жил в горах, где
ты впервые повстречал Али? Речь идёт о нём.
- Я не только вижу перед собой молчаливого, любезного хозяина сакли, но
до сих пор помню оставленное им впечатление. Мне чудилось, что этот
молчальник вовсе не немой, так продолжаю думать и сейчас. Но всё равно, в
каком бы виде ни желал Али поселить его в моём доме, паша с Наль радость
будет огромна, и всё, что пошлет нам жизнь, мы разделим с ним. Одно только -
и это известно вам, сэр Уоми,- ни у меня, ни у Наль нет ничего. Мы пришельцы
в доме нашего друга и отца Флорентийца. Но всё, что нам даётся, мы разделим
с гостем Али.
- Считай, Николай, что в Америке я буду твоим гостем, - сказал
Флорентиец. - И разговаривай, как хозяин и глава дома.
- Можешь ли ты, - продолжал сэр Уоми, - дать приют не только немому,
который теперь отлично научился говорить, но и помочь группе людей, которые
вместе с ним приедут к тебе от Али? Желаешь ли ты лично помочь им
организовать маленькое ядро, сердцевину твоей будущей общины? Желаешь ли ты
стать во главе этих людей и создать нечто вроде небольшого культурного
посёлка, куда через шесть-семь лет могли бы приехать уже многие? Обдумай
ответ.
Надо подготовить такую высококультурную ячейку, чтобы приехавшие сразу
нашли возможность влиться в коммуну, где были бы раскрепощены от давящей дух
собственности. И где труд на земле был бы облегчён до максимума. Чтобы
каждый из членов твоей общины мог свободно работать, делая то, что выберет
из любви именно к этой форме труда.
- Если бы я думал много часов, всё равно не мог бы придумать слова, в
которые вылилась бы моя радость, сэр Уоми. Одно могло бы меня смутить: если
бы я был менее смиренным и колебался в моей верности Али, я думал бы над
тем, достоин ли я этой чести. Но я знаю, что иду так, как видит и ведёт меня
мой Учитель.
- У меня также будет к тебе просьба, - сказал князь Сенжер. - Я хотел бы
теперь же послать с тобой двух учеников, очень образованных
инженеров-механиков. Я дал им задание по технической разработке новых
летательных аппаратов. Ты сам крупный математик, так что в этой части они
будут обеспечены помощью. Я просил бы тебя, если ты захочешь мне помочь,
создать им все условия для научной работы, а через несколько времени я
пришлю к тебе ещё партию рабочих, которых тоже прошу принять в члены новой
общины. И сам я через год-другой приеду к тебе ненадолго, так как очень
интересуюсь развитием механики в этой области.
Вообще, Николай, если ты не отказываешься взять на себя эту нелёгкую
задачу организации уголка жизни на новых началах, при новом понимании, что
такое "воспитанный человек", как говорит об этом твой последний труд, то
Флорентиец, едущий с вами, тебе во всём поможет, - снова сказал сэр Уоми.
- Для организации музыкальной стороны жизни у тебя будет Алиса, а для
целей воспитательных ревностным помощником тебе будет Наль. Потом приедут
Сандра и Амедей, которому придется изучать строительное дело. Сандра же, со
своей всепоглощающей памятью, изучит в короткое время всё, что будет
необходимо для агрономии. Сейчас они не поедут, так как на первых порах у
тебя под началом должны быть абсолютно выдержанные люди, занятые
определённым трудом.
Это пока всё, что я могу тебе сказать. Далее Али будет сноситься
непосредственно с тобой и Флорентийцем. Он решил подойти очень близко к
этому делу и будет уделять тебе столько времени и забот, сколько тебе
потребуется. Что же касается выбора места и времени, когда ты сможешь
принять людей, о которых я и Сенжер тебя просили, это уже дело твоё и твоего
помощника Флорентийца. Помни, друг, что именно ты должен стать главою нового
дела и взять на себя всю ответственность.
Сэр Уоми подал Николаю два объёмистых письма с крупным, чётким почерком,
в котором
...Поділитися у соцмережах
