Жанр: Эзотерика
Две жизни
...он тотчас же узнал дорогой ему почерк Али, и два больших пакета,
один из которых предназначался Наль.
- Теперь, друг Дория, речь пойдёт о тебе, - сказал князь Сенжер. - Твоё
бескорыстие и деятельная энергия всё последнее время убедили нас, что для
тебя настало время действовать более масштабно. Тебе даётся поручение.
Оставаясь подле Ананды, ты должна выполнить самостоятельно несколько дел в
борьбе с Браццано и его подручными. Не имея понятия о том, чьё имя скрыто
под псевдонимом Бенедикт, Браццано решил, что здесь не потребуются большие
силы, и прислал тех, кто мог обольстить пасторшу и Дженни. Зная хорошо
леди-мать, Браццано выведал у неё всё, что ему нужно было знать о её
дочерях. Но расчёт был сделан им легкомысленно, в чём убедились все, кого он
сюда прислал.
Мы уедем лишь после того, как проводим в дорогу Флорентийца и всех, кого
он решит взять с собой. Ты же останешься с Анандой здесь, и на твоём
попечении будет пасторша. Я знаю, как трудна тебе эта ноша: колебания и
вечный страх пасторши будут всё время мешать тебе и нарушать в тебе самой
устойчивость и гармонию. Но, видишь ли, нет такого места во Вселенной, где
мог бы уединиться человек, желающий жить для общего блага. Нельзя нигде
спрятаться от суеты и людских страстей. Нельзя искать покой и мир для себя в
какой-то внешней отъединённости от всех и тишине. Но должно и можно стойко
стоять среди житейских бурь; можно ясно видеть везде и в каждом единственную
силу - Жизнь, и тогда гармония твоя не разрушится.
Этого человек достигает, когда интересы его поднялись выше его
собственной личности, когда он сливает каждый свой вдох с жизнью Вселенной.
Закаляйся подле пасторши; своею скорбью, суетой, слезами и постоянным
качанием маятника вверх и вниз она стоит целой толпы. Не думай о том, как
мелки или ужасны её переживания; заботься только о том, чтобы научиться быть
такой стойкой, что она утихала бы подле тебя.
Ласковость, какая-то особенная величавая вежливость v сходили от Сенжера.
Он посмотрел на Дорию, ещё раз ей улыбнулся и продолжал:
- Теперь, когда ты, друг, по опыту поняла, какой тяжестью ложится
нарушенный учеником обет на его водителя, ты останешься подле Ананды, чтобы
стать для него тем верным помощником, на которого он сможет положиться как
на точного и немедленного исполнителя его указаний. Будь мужественна до
конца. Ты вовсе не должна быть неотлучно при Ананде. Ученик больше всего
помогает Учителю не тогда, когда живёт и действует подле него, в
непосредственном общении и физической близости. Но когда созрел для полного
самообладания и может быть послан один в гущу людей, в пучину их страстей и
скорбей. И в эти периоды разлуки с Анандой ты, не обладающая ни
сверхсознательным слухом, ни зрением, всегда будешь иметь весть от своего
Учителя, весть точную, переданную непосредственно от него.
Ты смотришь удивлённо, и всё твоё существо выражает один вопрос: "Как?"
Более чем просто. Нужно - и муравей гонцом будет. Никогда не обращай
внимание на то, кто подал тебе весть. Разбирайся в том, какая пришла к тебе
весть.
Первая из задач твоего самовоспитания сейчас - гнать от себя тоску,
иногда тебя посещающую. Гони её, но не от мысли, что в ней нет творчества,
что каждый, кто с тобой в этот час встретился, неизбежно поглотил частицу
волнения и подавленности из окружающей тебя атмосферы. Гони тоску любя,
понимая, какая огромная сила льётся из тебя, если в чаше сердца твоего не
застряло ни единой соринки людской скорби - ты вылила всё в чашу Ананды.
Только тогда, когда в твоём сердце мир и тишина, ты можешь вложить всё
собранное тобою за день человеческое горе в чашу Учителя. Только в этом
случае твой огонь Вечного не зачадит, не мигнёт, заваленный человеческими
страстями. Не мигнёт, но соприкоснётся с пламенем Ананды, и доброта его
освежит страдающих и пошлет им помощь.
Вбирая в себя мутную волну земного дня, иди в подлинной простоте и покое.
Старайся не поддаваться предрассудку сострадания, требующего сочувственных
слёз, поцелуев, объятий. Но живи, истинно сострадая, то есть стой в мужестве
и бесстрашии и неси огонь сердца так легко и просто, как идёт всякий,
знающий о жизни вечной и её движении. Тогда поклон твой огню встречного
будет непрерывным током в тебе труда Ананды.
Обняв Дорию, князь Сенжер увёл её в свои комнаты. Ананда вышел с
Николаем, чтобы переговорить с Алисой о вечерней музыке. Лорд Бенедикт и сэр
Уоми вызвали к себе Сандру и Амедея.
ГЛАВА 18
ВЕЧЕР У ЛОРДА БЕНЕДИКТА. СВАДЬБА ЛИЗЫ И КАПИТАНА
Наконец-то дождалась Лиза того мгновения, когда можно было уединиться в
своей комнате под предлогом отдохнуть и поупражняться на скрипке. Весь день
графиня волновалась, спорила с мужем и дочерью по всяким пустякам,
касающимся завтрашней свадьбы. Лиза непременно хотела венчаться в платье,
подаренном ей Флорентийцем, отвергая вечную фату и флёрдоранж.
Граф, убедившись, что отпраздновать свадьбу дочери с шумом и блеском не
удастся, склонился к простоте и соглашался во всём с Лизой. Но мать, для
которой во всём поведении Лизы было так много неожиданного и непонятного,
расстраивалась, повторяя без конца: "Всё не по-людски", и требовала, чтобы
был соблюдён внешний декорум. Для чего же потратили тысячу рублей на
подвенечное платье? Для чего везли сюда драгоценное кружево и фату
прабабушки? Видя, что каждую минуту может разразиться сцена и угадывая её
внутреннюю причину, Лиза улыбнулась матери, говоря:
- Меньше всего, мама-подруга, я хотела бы огорчить тебя в последний день
нашей совместной жизни. Если тебе будет приятно видеть меня снежным комом, -
я рада им быть эти несколько часов моего венчания.
Успокоив родителей, она ушла к себе, сказав, что сегодня-то уж наденет
платье лорда Бенедикта, которое полюбилось ей особенно. Спорить на этот счёт
- по тону Лизы мать поняла - было бесполезно. Оставшуюся в одиночестве
графиню снова стали одолевать тысячи вопросов, которые сводились к одной
мысли: как же она воспитала дочь, если могло случиться то, что теперь
произошло? Чья здесь вина? Насколько глубока её собственная вина? И вина ли
это, если она загладится так скоро, уже завтра, церковью?
Надевая одно из своих лучших платьев, графиня не могла не заметить, что
сегодня она как-то особенно моложава, что волосы её легли волнами, что
парижское платье чудно обрисовывает её прекрасно сохранившуюся фигуру.
"Скоро конец всему. Скоро вообще уже не придется одеваться и выбирать
туалеты себе и дочери". Её мысли сделали какой-то вольт, пробежались по
семье лорда Бенедикта и вернулись к собственной. Какая огромная разница! Но
в чём она? Перед духовным взором графини мелькнуло слово: "Труд". По словам
самого лорда Бенедикта и Николая графиня составила себе мнение, что все они
постоянно чем-то заняты. Её муж и Лиза тоже постоянно чем-то заняты. У
одного всегда было большое хозяйство, которое он всё время улучшал, но
графиню это никогда не интересовало. У Лизы был божок: музыка. В ней она
неустанно совершенствовалась и иногда трудилась, словно чернорабочий, как
смеясь говаривала графиня. В музыке Лиза жила, по ней тосковала. Графиня же
находила, что такой труд есть рабство, а не наслаждение. И сейчас, всё ещё
слыша вдали музыкальные фразы, графиня стала волноваться и послала сказать
дочери, что пора одеваться.
Осмотрев туалет Лизы, которая вышла из своей комнаты только когда ей
сказали, что приехал жених, графиня не удержалась, чтобы не заметить, что
для своих лет Лиза одета слишком "по-взрослому". Вызванный её замечанием
хохот её поначалу смутил, она решила было рассердиться, но кончила тем, что
сердечно обняла дочь и присоединилась к общему смеху. Что касается самой
графини, то в этот вечер её трудно было принять за мать Лизы. Даже Джемс был
озадачен тем, какими чарами наградил её туалет и что именно так изменило её.
Через несколько минут все сидели в карете, скрывая друг от друга своё
волнение, и спустя полчаса уже входили в холл дома лорда Бенедикта. Едва они
сбросили плащи и шали, как к ним вышел Николай, а вдали уже виднелась
высокая фигура хозяина, шедшего им навстречу. Лорд Бенедикт, подав графине
руку, сразу повёл гостей в музыкальный зал, где собрались все его домашние и
друзья.
Бывавшие в самых высших слоях общества, привыкшие везде чувствовать себя
желанными и важными гостями, граф и графиня R здесь застеснялись. Лорд
Бенедикт, шутя и смеясь, знакомил их со своими недавно приехавшими друзьями.
Казалось, каждый из представляемых был безукоризненно вежлив и приветлив, а
у графини и её мужа было ощущение, точно к ним заглянули в сердце, раскрыв
его до дна, и все самые затаённые их мысли стали известны.
- Начнём с музыки, - обратился к Алисе и Лизе лорд Бенедикт. - Мы быстрее
познакомимся и освоимся, если звуки вырвут нас из привычной манеры
воспринимать всякое свидание как дозволенный этикетом ряд слов и действий.
Сегодня такой важный день в жизни Лизы и Джемса, что хочется поздравить
их, молодых и чистых, мужа и жену, в не совсем обычной обстановке. Сегодня
хочется создать им род такого моста в новую жизнь, где бы им диктовала
духовная сила. В этот вечер пусть музыка раскроет в каждом из нас всю
любовь, на которую мы способны, и доброжелательство. И всю любовь мы выльем
сегодня на наших новобрачных.
Графиня с удивлением взглянула на лорда Бенедикта, и щёки её залил яркий
румянец. Граф тоже был удивлён, но решил, что по английской моде жених и
невеста уже накануне свадьбы зовутся мужем и женой. Лиза и Джемс тоже
взглянули друг на друга с беспредельной преданностью. Они, казалось, не
замечали, что стали центром внимания, даже наоборот, принимали всеобщее
внимание и слова хозяина как нечто естественное, неотъемлемое, что не может
их ни стеснить, ни сконфузить.
Ананда подошёл к ним, взял скрипку из рук Джемса и отнёс её к роялю, где
уже была Алиса.
- Если уж играть при вас, то только до вас, - сказала Лиза, беря
инструмент в руки. - Я ещё не слыхала вашей игры, но думаю, что после вас
рука моя была бы не в силах поднять смычка.
- Моя и ваша песнь любви разные, конечно, - ответил Ананда. - Но будет в
них и нечто общее: они будут торжествующими. Играйте сейчас, стоя перед
вашим Буддой, - прибавил он так тихо, что слышала только одна Лиза, - и вы
проникнете на ту вершину счастья, где творящий встречает Творца.
Ананда взял Джемса под руку, увел его в дальний угол, где сидел князь
Сенжер, и усадил капитана между собой и дядей. Лорд Бенедикт тоже сидел в
отдалении, между супругами Р. Остальные члены семьи разбрелись по огромной
мало освещенной комнате, и в круге яркого света у рояля остались только две
девушки. Белое платье с чёрными, в знак траура, кружевами на Алисе и зелёная
с серебром лилий парча на Лизе, её роскошный, сверкающий веночек на голове,
её страстное лицо и порывистые движения, - как непохожи были эти девушки!
Ничем не убранная голова Алисы тоже казалась сверкающей в ореоле её волос.
Генри, сидевший рядом с матерью, шепнул: "Мама, я хорошо помню вас такой".
Скрипка и рояль разом и неожиданно зазвучали. Никто не был готов к тому,
что так вдруг нарушится молчание. Когда графиня подняла голову и посмотрела
на дочь, она едва удержала возглас. Уже несколько раз за последние дни она
видела свою дочь какой-то преображенной. Мать считала, что это любовь
сделала Лизу почти красавицей. Но лицо, которое она видела сейчас, - это был
кто-то другой, но не её гурзуфская Лиза. Рука, правда, всё та же, Лизина
прекрасная рука. Но как она водила смычком! Никогда прежде у Лизы не было
этой уверенности удара, этой лёгкости и гибкости. Лиза сейчас играла шутя.
Она жила где-то не здесь. Губы её сжимались и внезапно раскрывались в
улыбку, головка и тело то гибко выпрямлялись, то чуть склонялись. Нет,
положительно графиня никогда не видела Лизу такой. "Да она Бога воспевает",
- мелькнуло у неё в уме. И впервые она поняла, что дочь не божка себе
сотворила из музыки, но что Бог в ней, в её сердце, что Бог всей жизни её
была музыка, что рядом с этим Богом нет никого, что без музыки немыслима
сама Лиза, как невозможны лучи без солнца. Что играла Лиза, как
аккомпанировала ей Алиса, - графиня не знала.
Она не понимала сейчас и не воспринимала музыкальных фраз, она слышала
только песнь Лизиного сердца. И мать размышляла, где же, когда и как могла
эта девочка гак понять жизнь, чтобы передать струнам крик, мольбу и раны
собственного сердца. Лиза опустила скрипку. Глаза её, как у слепой,
оставались несколько мгновений устремлёнными в одну точку. Наконец она
вздохнула, положила скрипку на рояль таким тяжёлым жестом, как будто та
весила пуд, и тихо сказала:
- Больше сегодня играть не могу.
Ананда подошёл к ней, усадил её на своё место и вернулся к роялю.
- Ну, Алиса, друг, теперь моя очередь, - беря виолончель, сказал он. - Не
так давно я играл эти вещи в Константинополе и за инструментом сидела
брюнетка. Кое-кто из присутствующих её знает, а кто-то и игру её слыхал.
Надо отдать ей справедливость, выше пианистки я не знаю.
- Ты, Ананда, удачно ободряешь Алису, - рассмеялся лорд Бенедикт. - Я и
без твоего введения вижу, как у бедняжки трясётся от страха сердце.
- О, если бы хоть одна десятая доля женщин мира была так мало знакома со
страхом, как Алиса, в мире не было бы места ни тьме, ни злу, - ответил
Ананда. - И что ещё важнее в неустрашимой Алисе, что музыкальность её вросла
во всё её существо. Гармония в ней чиста, как строй гаммы, и не может
переносить фальши. Её гармония не знает соревнования, не может расстроиться
от звучащих рядом фальшивых нот. И ни один порыв, кроме чистой любви, не
может её всколыхнуть. Там, где Алиса, там каждому легко, если в его страстях
нет зла. Злое задохнётся. Счастливец тот, кто будет её мужем.
- Ну, Ананда, если ты будешь продолжать таким образом, то уж не розы, а,
пожалуй, пионы зардеют на щеках Алисы, - раздался голос Сенжера. - Вы не
смущайтесь, Алиса; когда Ананда готовится играть, колесо его жизни сразу
поднимает его в такие высокие сферы эфира, что он почти перестаёт
воспринимать обычную речь и обычную жизнь. Он видит небо в алмазах и несёт
его горькой земле. Я уверен, что сегодня и вас он увлечёт за собой.
Голос князя, ласковый, негромкий, но такой чёткий, что во всех углах было
слышно каждое слово, умолк, и в наступившей тишине раздались первые звуки.
Когда играла Лиза, графиня не слышала пианистки. Она была переполнена
дочерью и слушала только скрипку. Она поразилась теперь, что рояль пел так
радостно и так мощно. Но мысль графини внезапно оборвалась, в комнате
раздались иные звуки... И всё встрепенулось, вздрогнуло. То был человеческий
голос, которым пела виолончель.
"Так вот что такое музыка, когда творящий встречает Творца", - подумалось
Лизе. По лицу её катились слёзы, руки были сжаты, глаза не отрывались от
лица Ананды. Сидевший рядом с нею Джемс, несколько минут назад утопавший в
любви, которую воспевала Лиза, чувствовавший, казалось, что это сама жизнь
звучит в её струнах, сейчас забыл, что уже слушал музыку. Ему чудилось, что
он и жить-то начал только теперь, когда запела виолончель. Опять, как в
Константинополе, он услышал борьбу, страсти и скорби людей. Слёзы и стоны
земли оживали под смычком Ананды. Но всё покрывала пелена радости, утешения,
умиротворения. У рояля сияло, будто оно было не из плоти, преображенное лицо
Алисы. Слушателей опять захватили волны вдохновения. Но песня Ананды
рассказывала о том, на что способна самоотверженная любовь. Музыка Лизы
выражала её личные желания, порывы её страсти и мечты, она говорила, что
текущее мгновение ценно настолько, насколько заинтересовано в нём
собственное "Я".
Эти мысли мелькали в голове Джемса. Он посмотрел на Флорентийца, на
человека своих мечтаний, ставшего теперь человеком из плоти и крови. И,
пожалуй, тот, кого он сейчас видел, был несравненно выше того, что мог
представить Джемс в своих мечтах. Прекрасное лицо Флорентийца сейчас сияло
огнем вдохновения. Необычайные зелёные глаза глядели перед собой с такой
лаской и состраданием, точно он посылал песню Ананды куда-то вдаль, старясь
охватить всё больше и больше людей. Джемс увидел слёзы Лизы и понял, как
напряжены её дух и сердце, понял, что и ей открылось новое понимание музыки.
Графиня сидела, закрыв лицо веером, и её вздрагивающие плечи говорили о том,
в какую бездну заглянула она, считавшая до сих пор, что центр и смысл жизни
- её собственная семья. Очевидно, и для неё наступал перелом в оценке жизни.
Граф, на которого потом взглянул Джемс, поразил его своим видом. Лицо его
было бледно, точно он внезапно заболел. Глаза смотрели не отрываясь на
Ананду. Он был похож на подсудимого, который признал свою вину за неверно
прожитую жизнь. Звуки всё лились, и состояние Джемса менялось. Ему
представилось, что он опять стоит у чаши Будды. Ему становилось всё легче,
точно растворялось какое-то неведомое ему самому бремя. И он понял, что в
сердце его так легко и тихо потому, что над ним больше не властно ничто
внешнее. В нём тоже совершался духовный переворот. Песнь Ананды как будто
вытащила его из футляра тела, где он живёт временно, сейчас, и показала ту
жизнь его духа, его Вечности, где нет ни времени, ни пространства.
Он понял, что для тех высоких сил, о которых поёт Ананда, время уже не
существует. И, главное, каждый может попадать в эти сферы не потому, что
стал святым или совершенным, но потому, что осознал в себе Начало всех Начал
и может на одно мгновение отбросить всё условное, что необходимо ему
победить. Капитан понял, что только при этом условии человек МОЖЕТ прийти к
началу того пути, на котором становятся Анандой, Флорентийцем и другими не
менее, а может быть, и более высоко идущими и творящими людьми, о которых
он, капитан, ничего не знает.
Ананда кончил играть, отложил виолончель, оглядел всех своими сияющими
глазами и подошёл к Алисе, продолжавшей сидеть у инструмента. Он поклонился
ей, благодаря за редкостное сопровождение, и подал ей несколько нотных
тетрадок, показывая, что он собирается петь. Он точно не замечал
впечатления, произведённого его игрой. Но не потому, что того требовала его
воспитанность; он творил сейчас не только для тех, кто его окружал, он видел
кого-то ещё, кого не мог видеть Джемс и все те, кто жил порывами и планами
одной земли.
Ананда запел. Леди Цецилия встала и обняла Генри, который тоже больше не
мог сидеть. Он смотрел не только на Ананду, но и на Алису. Леди же Цецилия
впилась глазами в Алису. Она знала эту песнь, знала, что со второго куплета
должна вступить Алиса, и боялась, что девушка разрушит очарование того мира,
куда увёл всех певец. Голос Ананды покорил её целиком, в ней проснулось
желание молиться. И каково же было её удивление, когда она услышала, как
переплетаются два голоса. Она даже не заметила, когда вступил женский голос.
Она слышала сейчас не музыкальные фразы столь знакомой ей песни, что певала
в юности с братом, а только гимн счастья, гимн Жизни.
И ещё один человек, невидимый гостям, впитывал музыку Ананды. Услыхав
вдали звуки, пасторша спустилась с лестницы и пошла на них. Она остановилась
у двери в зал как раз в тот момент, когда начал играть Ананда. Немузыкальная
от природы, ненавидевшая музыку и пение больше из-за того, что её постоянно
раздражал муж, чем на самом деле, пасторша сейчас не понимала, что с нею
творится. Ей определенно казалось, что это не звуки инструмента, а какое-то
обличительное обращение прямо к ней. Ей чудился в звуках повелительный
приказ пересмотреть всю свою жизнь. "Дженни, Дженни, дитя моё, что же я
наделала? Я ведь тебя всем сердцем любила. Всей душой хотела, чтобы ты была
счастлива".
Когда же Ананда запел любимую песню пастора и голос Алисы присоединился к
нему, бедная женщина опустилась на колено, уткнулись лицом в подушку дивана,
чтобы заглушить рыданья. Вдруг чья-то рука нежно коснулась её плеча, и по
всему ее телу разлилось успокоение.
- Встаньте, Друг, - сказал ей незнакомый, ласковый голос. - Сядьте рядом
со мной и постарайтесь вникнуть в то, что я кажу вам.
Князь Сенжер помог обессиленной женщине встать, провёл рукой по её
растрепавшимся волосам и усадил на диван возле окна, в которое лился
мерцающий свет луны. При этом свете разом успокоившаяся леди Катарина
увидела стройного человека, манеры которого и величавость говорили ей, что
перед нею не только человек из высшего света, но что он привык повелевать и
вряд ли ему можно не повиноваться. В неверном лунном свете она не могла
решить, сколько лет незнакомцу. Она понимала только, что он пришёл не
судить, как судила песня Ананды.
- О нет, песня не судит вас. Песня зовёт вас, зовёт к новой жизни и
энергии. Сколько бы ни жил человек, он может ещё и ещё развиваться. Ещё и
ещё раскрываются в нём новые силы, которых он не замечал в себе вчера и
думал, что их вовсе в нём нет.
Вы думаете сейчас, что погубили дочь, когда отдали её Бонде и компании.
Нет, мой друг, вы погубили её, когда зачали во лжи, когда во лжи родили,
когда каждый день осеняли раздражением её колыбель, её детство, её юность и,
наконец, когда свели с женихом, присланным вам тем, кто вас в юности обманул
и бросил.
Что защищало вас и Дженни от полной гибели до сих пор? Кто охранял вас
каждый день от несчастья упасть туда, где вы обе очутились сейчас? Два
существа: муж и Алиса. И обоих вы презирали и мучили как только могли всю
жизнь. Вы плачете сейчас. Вас озарило понимание красоты и любви. Песня,
которую так часто пели близкие вам люди, внесла сейчас в ваше сердце жажду
принять участие в какой-то иной жизни. В жизни, где и вы могли бы
соединиться с людьми в сфере красоты и преданности, искупить вину перед
Алисой, ещё оставленной вам Жизнью.
- О синьор, я сейчас молю Бога только о Дженни, потому что знаю, что
Алиса не может попасться на заманчивую удочку удовольствий и богатства.
Алиса потому живёт у лорда Бенедикта, что она такая добрая и кроткая, такая
труженица, ей непременно должна была встретиться подобная обстановка, где бы
се вознаградили за всё. Но Дженни, Дженни! Что будет с Дженни? Неужели я не
могу ей теперь помочь? Пусть всё падёт на меня одну. Я понимаю мой грех
перед мужем. Понимаю, что делала не так. Я хочу обратиться к Бонде и
пообещать ему что угодно, только пусть он отпустит Дженни.
Пасторша смотрела в ласковое лицо незнакомца, и ей показалось, что на нём
мелькнула улыбка.
- Если бы вы, друг, дали тысячу обещаний Бонде, это не помогло бы сейчас
ничему. Ваш Бонда, как и Браццано, были бы бессильны властвовать над Дженни,
если бы в самой себе она не носила адских мук зависти и злобы, которые жгут
её. Всё, чем вы можете помочь Дженни, это ваш труд над собою. Каждая вспышка
раздражения, которую вы победите в себе, - ваша помощь дочери. Вы хотите
защитить её. Как можете вы быть ей полезной, если не владеете ни одной своей
мыслью так, чтобы она шла четко, ясно, цельно, до конца охватывая предмет, о
котором вы думаете?
Вы вообразили себе, что дочь будет спасена, если вы будете подле неё. Но
чем, живя с нею рядом, вы её охраните? Сотней перемен в вашем настроении за
день? Сотней поцелуев и объятий? Ещё сотней неразумных, необдуманных слов и
предложений? Вам всё хочется получить совет, который был бы очень умен и
выполнив который вы начали бы новую жизнь. Но все новые дела, духовно более
совершенные, делаются не по чьим-то советам, а от той новой энергии, что
исходит от человека. Если вы не можете даже удержаться от слёз, то что же вы
можете полезного делать для других? Ведь для этого нужны чистая воля
человека и такая его любовь, когда он должен забыть о себе и действовать,
действовать, действовать, ясно видя перед собой только тех, для кого он
хочет трудиться. Видеть же, как правильно действовать, могут только те
глаза, что потеряли способность плакать. Каждый, кто плачет при ударах
жизни, разрушает своею неустойчивостью атмосферу вокруг себя. Разрушить её
легко, но воссоздать спокойствие очень трудно. Даже когда плачущий уже
успокоился, - он долго ещё будет вычеркнут из списка сил, творящих день
Вселенной. Ибо все, кто с ним встречается, попадают в разбухшее от его
раздражения эфирное пространство. Если ты час назад раздражился или
раздражил кого-то, что совершенно тождественно, ты никому не поможешь. Но
это ещё полбеды. Раздражённый человек является носителем заразы, действующей
не менее молниеносно, чем чума. Поймите меня. Поймите, что следует сначала
воспитать себя, научиться выдержке, и тогда уже только приступать к
обязанностям истинной матери. Вина ваша даже не в том, что вы были плохой
воспитательницей. Ведь когда подоспел момент выказать на деле свою любовь к
Дженни, вы ни часа не могли пробыть в равновесии, совершенно так же, как
прожили в неустойчивости всю свою жизнь.
Мужайтесь сейчас. Пойдите к себе наверх и, вместо того чтобы плакать,
прочтите эту небольшую повесть. В ней говорится о жизни двух сестёр и их
дочерей. Многое станет вам ясно из этой про
...Поділитися у соцмережах
