Жанр: Эзотерика
Две жизни
...потрясена. Так, казалось ей, Ананда не пел ещё ни разу. Алисе чудилось, что
то не были человеческие звуки. То была стихия, нечто опустившееся на землю
из какого-то иного мира.
Языка, на котором пел Ананда, Алиса не знала, мозг её словно перестал
работать. Ей мнилось, что она рассталась с телом. Всё вокруг неё заиграло
чудесными яркими красками. Алиса видела сейчас не Ананду, каким она его
знала, но огромный, переливающийся перламутром шар, казавшийся ей
прозрачным. Неописуемой красоты огненные бабочки летали вокруг шара,
создавая иллюзию колеблющегося воздуха. Звуки виделись ей пёстрыми лентами,
они сплетались в геометрические фигуры, а руки Ананды сыпали снопы искр и
света на клавиши. Алисе стало казаться, что она сделалась ещё легче, что она
куда-то поднимается и кружится в этом сиянии. И вдруг она увидела рядом с
собой отца.
- Алиса, одно мгновение, и окончена земная жизнь. И нет возможности
принести на землю ничего из того, что постигаешь вновь. Помни об этом.
Помни, что те, кто может посредством искусства перенести человеческое сердце
и сознание в мир сверхсознательного, где ты сейчас находишься, - это не
люди, а самоотверженные частицы божественной Мудрости. Они соглашаются
принять и носить человеческое тело, чтобы проложить людям путь Света.
Надо идти за ними. Им надо служить, чтобы через своё грубое тело
проносить их тонкие энергии в те грязные и суетные места, куда им самим
проникнуть уже невозможно. Помни. Храни чистоту и иди смело всюду, куда Они
тебя посылают. Но ни под каким видом не нарушай положенного ими запрета.
Песня кончилась. Алиса точно откуда-то упала, мгновенно ощутив тяжесть
своего тела. Она огляделась вокруг и увидела, что находится в кресле, что
подле неё сидит сэр Уоми и держит её за руку.
- Молчи, дитя. То, что ты видела и слышала, - только для тебя одной,
только твоё. Ты видела, как огонь творчества раскрывает двери духу. Тот, с
кем однажды это было, когда-нибудь сможет сам проникнуть в сферу творчества.
Запомни, ни слова никому, - сказал сэр Уоми.
- Друзья мои, - поднялся с места Флорентиец. - Сегодня Ананда дал нам
прощальный концерт. Очень скоро капитан Ретедли увезёт некоторых из нас в
Америку. Пусть эти священные мгновения счастья жить вне всяких условностей,
которые мы прочувствовали сейчас, когда в каждом из нас, в той или иной
форме, родилась новая творческая энергия, новое понимание того, что надо
жить освобожденным и радостным, останутся в памяти навеки.
Вдали, думая друг о друге, будем помнить именно эти минуты единения в
красоте. Будем благословлять Ананду. Он помог нам раскрыть в себе высшие
силы Любви. Прими, Ананда, дорогой друг и брат, с моим поклоном нашу общую
тебе благодарность.
Когда тебе аккомпанирует обычный земной человек, ты шлёшь земле песни
очищения. Тогда слышится в них вся скорбь земли и вся её радость. И
слушатели понимают, чего может достичь человек, прокладывая для своих
собратьев тропу к красоте. Но сегодня ты рассказал нам о гармонии своего
существа, о Мудрости живой, растворённой в твоей доброте и сострадании. На
скорбную, заплаканную землю ты принёс живое небо и показал нам сияющий его
кусочек. За одно это мгновение мы утвердились в добре. И каждый из нас
по-своему понял, как ещё далёк от совершенства, но не отчаялся, а только
осознал в себе силы такта и радости. Силу творить, творить, как может и
умеет. Но без слёз, без раздражения, без тупого упорства и упрямства, а
наоборот, откинув личное самолюбие и расчёт, легко и бескорыстно.
С этого момента мы уже не будем, мы просто не сможем жить одной только
землёй. И всегда будем помнить, что в нас и с нами живёт и трудится живое
небо. Будь благословен, Ананда. Привет и поклон твоему огню, пусть вечность
он горит всё также ярко, пусть всякий встретивший тебя омоется радостью в
твоей атмосфере.
Не дав Ананде ответить, Флорентиец обнял его и стал прощаться со своими
гостями, говоря, что его отзывают неотложные дела. Все поспешили разойтись,
чтобы ещё раз, наедине, пережить всё то, что поняли этим вечером. Прощаясь с
Анандой, никто не произносил никаких слов, боясь нарушить очарование
внутреннего счастья, с которым уходил. В них пульсировала огромная энергия,
ибо они знали теперь, знание Вечного, как радостного, чистого труда.
Родилось ощущение ожившего внутри аспекта Жизни.
Возвратясь к себе, Флорентиец послал Артура за Амедеем. После разговора с
лордом Бенедиктом Амедей почти всё своё свободное время посвящал архитектуре
и инженерному делу. Незаметно, но очень внимательно руководимый
Флорентийцем, Амедей до неузнаваемости изменился не только внутренне, но и
внешне. Куда только подевался прежний рассеянный добряк, не умеющий никого
привлечь к труду, а наоборот, портивший всех своей добротой! Амедей стал
теперь пристально вникать в дела, поняв, что без урока практической
деятельности ему не построить той семьи, в которой могла бы жить и выполнить
свою задачу Алиса. Умный и наблюдательный от природы, он поражался жизни
лорда Бенедикта и был не в силах мысленно охватить всю разнообразную
деятельность своего друга - хозяина дома.
Огромная переписка, постоянное пополнение библиотеки, внимание, от
которого ничто не могло укрыться, и неизменная ровная сила любви и доброты к
каждому - всё это потрясало Амедея. Ни разу не услышал он раздражённой нотки
в голосе лорда Бенедикта, когда тот бывал грозным. Видевший, с каким
благоговением Ананда неизменно говорил с Флорентийцем, Амедей сегодня был
ошеломлен величайшим смирением, звучавшим в голосе Флорентийца,
благодарившего Ананду за пение. Так смиренен был поклон Флорентийца, как
будто самому Богу, а не Ананде отдавал его он.
В душе и сердце Амедея, не умевшего ничего делать наполовину, всё ещё не
заживала маленькая ранка, откуда - так ему казалось - продолжали сочиться
капельки крови. Сознавая, как счастлива его жизнь, любя Алису и вознеся её
на пьедестал, он... думал, что рядом с нею ему на этом пьедестале места нет.
Если бы не вера в безошибочность знания своего великого друга, он уже десять
раз просил бы Флорентийца освободить его от брака с Алисой. Обожая девушку,
он чувствовал себя возле неё легко и просто только тогда, когда ощущал себя
её братом, защитником и другом. Как только он начинал думать об Алисе как о
будущей своей жене, он терял всякую бодрость, становился робким, молчаливым
и казался себе не умнее вороны, возмечтавшей о павлиньих перьях.
В результате этих мук Амедей стал избегать Алису и страшился всякой
возможности оказаться с нею наедине. Девушка вначале как будто ничего не
замечала, но затем он стал ловить на себе её взгляды, в которых сверкали
искорки юмора, такого у неё острого. А в последнее время он стал подмечать
печаль, вопрос и даже тревогу в её чудесных глазах, когда они были обращены
на него. Сегодня он по обыкновению внимательно следил за нею и восторгался
её игрою, сливая её и музыку воедино. Но он не терял ощущения плотной формы,
отлично сознавая всё окружающее, знал, что перед ним сидит Алиса, которую он
обожает и без которой для него нет не только радости, но и жизни вообще.
Что же, случилось, когда Ананда запел один? Почему он, Амедей, забыл об
Алисе? Забыл о своём личном счастье? Забыл о. времени? Он знал теперь, четко
и ясно, что Жизнь - это и есть полная свобода от возможности страдать и
бояться. Что земная жизнь полноценна только в том случае, если в свободном
сердце звенит звук, всё собирающий в одно неразрывное кольцо радости. И
таков звук, летящий из уст Ананды.
Так сегодня в сознании Амедея зазвучало понимание того, что есть Любовь.
Любовь не требует, не нуждается в том, чтобы ей давали. Она сама отдаёт. И
живёт она только потому, что отдаёт. Иначе она потухла бы. Амедею казалось,
что это не Ананда был у рояля, а горел там костёр, не Флорентиец сидел,
окруженный людьми, а костёр, от которого распространялись во все стороны
огромные ленты и словно проникали в сидящих рядом людей. От сэра Уоми тоже
исходило пламя, и все трое подымались, как столбы огня, к самому потолку,
там соединялись и двигались, словно гигантские пламенеющие цветы.
Амедей вспоминал эту привидевшуюся ему картину, и ему становилось легко.
Закрылась кровоточившая рана и раскрылось его духу то счастье жить, когда
понимаешь своё место не только на земле, но и во Вселенной. Он вспомнил
слова Флорентийца о том, что мир в сердце человека настаёт, когда он
начинает понимать это...
К нему постучали, и Артур передал ему просьбу Флорентийца спуститься. Уже
на лестнице Амедей почувствовал себя как-то необычно. В первый раз ему было
легко и просто войти в комнату Флорентийца. Ему казалось, что он всё теперь
воспринимает по-новому, - и ночь, и Артура, и Сандру, встретившегося и
улыбнувшегося ему: всё казалось ему не таким, как вчера. Когда Амедей вошёл,
Флорентиец стоял один посреди комнаты в своей белой, шитой золотом одежде.
Ещё никогда не видел его Амедей таким прекрасным.
- Что, мой друг, сегодня даже среди ночи видишь сияющие небеса? Вот что
значит освободиться от одной только ранки, которую бередит личное страдание.
Присядь здесь, Амедей, рядом. Сейчас ты уже и сам понимаешь, почему я так
долго не говорил с тобой. Ещё вчера я должен был истратить тысячу слов и,
возможно, ни в чём тебя не убедил бы. Нельзя поднять человека на новую
ступень духовного развития, сколько бы ни силился показать ему мудрость,
находящуюся в нём и рядом с ним. Когда же эта Мудрость, у каждого по-своему,
по самым разнообразным причинам, шевельнётся внутри, человек в одно
мгновение может оказаться не только на другой ступени сознания, но и совсем
в другом звене той золотой цепи, что опоясывает всех людей, как сила и
энергия Вселенной, ежеминутно творящая и бросающая на землю свои искры.
Тот, кто может видеть их и слышать, вплетает их в свой труд. И тогда люди
называют его гением, озарённым. Но дело не в гениальности, а только в
ожившей частице, в шевельнувшемся внутри аспекте Мудрости, в осознании
полной, до конца, освобождённости в своём труде.
Твоё сердце раскрылось внезапно. Ты забыл о себе. Ананда помог твоей
доброте вырваться на свободу. И она объяснила тебе, что Жизнь - это Свет на
пути человека. Свет этот не гаснет, не мигает и не подавляется ничем, если
его не тушить мыслями о себе, сомнениями и страхом. Ты видел сегодня красные
ленты любви, подобно пламенным канатам связующие людей между собой. Ты смог
увидеть их, потому что уже способен связать себя с людьми цельной
преданностью, не требуя благодарности взамен. Это твой путь - путь любви,
милосердия и доброты. Сейчас ты идёшь за мной, так как тебе надо учиться
огромному такту, уверенности в себе и умению руководить людьми, прежде чем
ты построишь дом и семью для Алисы и тех, кто обретёт у вас приют. Сначала
же постигни, что такое такт, пойми, как следует нести доброту и милосердие.
Сегодня мне уже не нужно говорить тебе о том, чтобы ты изменил своё
поведение по отношению к Алисе. В тебе уже нет прежней горечи и гордыни,
из-за чего и сочилась из тебя та кровавая жидкость. Ты считал, что то была
рана смирения, а на самом деле всё обстояло наоборот.
Сегодня тебе стало ясно, что смысл жизни в том, чтобы слиться в любви с
теми, кто, как и ты, идёт по земле. Ты увидел, что только таким путём можно
подняться на духовные высоты и встретить горячую любовь тех, кто прошёл
дальше нас в своём совершенстве.
Идти путём доброты, любви и самоотречения вовсе не значит потерять
здравый смысл, чтобы забыть о себе так, как это понимал Диоген, на самом
деле не забывавший о себе ни на миг. Твоя роль не только в том, чтобы стать
мужем Алисе. Ты ещё и будущий строитель общины, и носитель новой идеи
общественной жизни, и воспитатель тем, кого ты в это воплощение считал выше
себя и кто придёт к тебе снова ребёнком. Для всех этих ролей необходимо
полное самообладание. Вдумайся, что это такое? Это такая освобождённость от
страстей, когда ни одна из искр, брошенных тебе кем-то в раздражении, не
может возбудить в тебе ответной страсти, ответного раздражения. В твоём
свободном от зла сердце страстям остаётся только угаснуть.
Мы уедем через два дня. Найди возможность высказать Алисе свою глубокую
любовь и радость. Бедная девочка, видевшая так много измен и предательств,
молча страдает, полагая, что не слишком нравится тебе. Не особенно-то яркое
счастье думать, что на тебе женятся, выполняя чей-то наказ. Я вижу, как ты
поражен тем, что Алисе могла явиться такая странная мысль. Вот тебе и первый
урок такта, который надо пройти. Не принимай никакого участия в борьбе
Дженни и её приятелей. Во время нашей разлуки будь подле Ананды. А пока
здесь Сенжер, будь подле него. Он великий знаток технических наук.
Надеюсь, что свидимся раньше, чем пройдёт два года. Будь здоров, мой сын.
Мужайся и работай так, как будто я всегда рядом. Просыпаясь утром, становись
на дневное дежурство у Вечности. Отходя ко сну, ей же дежурство сдавай. Если
будешь думать, что я рядом с тобой, мы станем дежурить вместе. Отдавай
каждому делу всё внимание, каждой встрече - всю полноту чувств и мыслей. И
день за днём ты будешь крепить нашу связь.
Сердечно обняв Амедея, Флорентиец отпустил его и сел к своему письменному
столу. Давно уже спал весь дом, а в комнате хозяина всё ещё работали.
Склонясь над картой, что-то обсуждали с Флорентийцем сэр Уоми и Сенжер, а
Ананда записывал их решения на листах бумаги, кипа которых всё росла. Так
застал их рассвет.
ГЛАВА 21
ДЖЕННИ И ЕЁ СВИДАНИЕ С СЭРОМ УОМИ
После напряжённого ожидания Алисы и матери в музейном зале, где Дженни
надеялась легко завладеть обеими, потому что ей казалось, что она всё
безошибочно рассчитала, Дженни позвала на совет Бонду и мужа. Бонда,
пустивший в ход все известные ему средства, чтобы вернуть себе голос, так и
не смог ничего поделать и продолжал говорить хриплым шёпотом, да и то с
большим трудом. И чем больше он бесился, тем труднее было ему говорить.
С тех пор как Дженни увидела, что он бессилен помочь самому себе, она
перестала его бояться. Прежний страх сменился презрением. А то
обстоятельство, что Бонда не доверял ни одному из своих племянников и
обращался к Дженни с просьбами помочь в разных его делах, потому что
отсутствие голоса не давало ему возможности объясниться, а плохое знание
языка мешало переписке, ставило его в какое-то заискивающее и несколько
подчинённое положение по отношению к Дженни.
Боясь Браццано, приказаний которого - и самых главных - он не выполнил.
Бонда не забывал, что Дженни была его дочерью, и стремился её задобрить.
Хотя он и не пленился Дженни, но сумел оценить её хитрость и злобу, понял,
что врагом она ему будет беспощадным, и решил сделать всё, чтобы оказаться
ей полезным, а если удастся, то и необходимым. Поэтому, получив записку
Дженни с просьбой зайти к ней следующим вечером по важному делу. Бонда
обрадовался и решил разыграть перед Дженни роль преданного друга и верного
помощника. Он стал обдумывать план дальнейшего поведения, стараясь
приготовить именно такие крючки приманок, на которые - он полагал - рыбка
всего скорее клюнет.
Что же делала эти два дня Дженни? Почему она отложила совет со своими
друзьями, вместо того чтобы немедленно действовать с ними заодно?
Дженни всё ещё не считала себя окончательно побежденной и устремила своё
внимание на голубоглазого простака, как она окрестила сэра Уоми. Ей пришло в
голову, что он мог и не получить её письма, что отвратительный хозяин дома
мог и не отдать его, если почта попала ему в руки. Дженни решила ещё раз
писать добряку и разыграть перед ним оскорбленную женщину, надеявшуюся на
джентльменскую помощь, а получившую в ответ невежливость.
"Я даже не знаю, что мне теперь думать о Вас, сэр Уоми, - писала Дженни.
- Если бы хоть на одну минуту я могла допустить мысль, что Вы получили моё
письмо и не ответили мне, я бы, разумеется, не писала Вам. Я считала бы, что
мужчина, кавалер, каким должен быть каждый англичанин, не ответивший даже на
письмо, не достоин внимания. Но так как я писала одновременно матери и
сестре и от них также не получила ответа, я поняла, что ни Вы, ни они моих
писем не увидели.
Мне не хочется повторяться. Я приступаю к главному: мне надо увидеться с
Вами. Не только для меня одной, но и для пользы и безопасности моих матери и
сестры.
Мать моя всю жизнь была неумна и безалаберна. А сестра настолько ещё
подросток, что её сумбурности удивляться не приходится.
Я надеюсь, что Вы поможете мне их спасти из страшных лап лорда Бенедикта,
куда они попали по своей неосмотрительности. Отчасти, конечно, по вине отца.
Несчастный мой отец передал Алису лорду Бенедикту, а мать мою тот сам
насильственно увёз из дома. Вы, конечно, ничего этого знать не можете, как и
многого ещё другого о поведении Вашего хозяина, на что я Вам постараюсь
открыть глаза".
В этом месте рука Дженни слегка дрогнула. Она вспомнила о трёх письмах,
полученных ею от лорда Бенедикта, вспомнила, что она их даже не прочла
толком, но что они были к ней милосердны, вспомнила его слова в конторе, и у
неё даже началось сердцебиение. Но она не позволила себе распуститься, жадно
схватила папироску, всегда услужливо приготовленную, затянулась несколько
раз, прогнала назойливый зов совести, усмехнувшись так нагло и зло, что сам
Браццано остался бы доволен, и продолжала писать.
"Не стоит нам с Вами тратить ни силы, ни энергию на перечисление чужих
грехов. Лучше нам встретиться, хорошо понять друг друга и разгромить армию
врага, раньше чем он успеет собраться с силами. Для меня, конечно, самое
противное - явиться в дом лорда Бенедикта. Но если Вам это удобнее или,
по-Вашему, мне полезно побывать самой в его доме, я, разумеется, приеду и
туда, победив своё отвращение к воздуху, которым наполнен этот дом".
Подписавшись "друг", Дженни осталась довольна письмом, вызвала
посыльного, приказала немедленно отправиться по адресу и без ответа не
возвращаться. Покончив с этим, Дженни оделась и пошла по своим делам, как
сказала мужу. На самом же деле она решила издали понаблюдать за особняком
лорда Бенедикта, так как ей смертельно скучно было ждать ответа. Но сделать
этого Дженни не удалось. При входе в отель на неё налетел Бонда, державший в
руках телеграмму. Лицо его было так мрачно и бледно, что Дженни поняла всю
серьёзность дела, для которого он звал её к себе. Войдя в свою комнату,
Бонда молча протянул ей телеграмму. "Мартин скончался. Пересылаю письмо. -
Тендль", - прочла Дженни.
- Каким образом мог ускользнуть от нас этот прохвост? - хрипел Бонда. -
Неужели же, если я был болен и не мог сам присмотреть за ним, ни один из
моих племянников не догадался этого сделать. Я в отчаянии, Дженни, -
прибеднялся Бонда, стараясь втянуть её в свои дела и сделать как можно
скорее своей сообщницей. - Прочтите это проклятое письмо. Там будет и для
вас кое-что не очень-то приятное. Но вы не обращайте внимания. Вникните
только в суть: Мартин изменил нам перед смертью. Вы ещё очень мало знаете,
поэтому не можете оценить всей неприятности этого факта. Но факт тот - и вы
это запомните - что человеком можно воспользоваться даже тогда, когда он
умер. Но этот мерзавец нашёл себе защитника, и теперь никто из нас пока не
сможет до него дотянуться. Но это только пока. Если заполучить Алису,- наше
дело в шляпе.
Хорошо, если вы найдёте кого-нибудь, кто был бы не глуп и смог пробраться
в дом лорда Бенедикта. Если бы только он сумел набросить на шею вашей сестре
одну вещицу, всё было бы в порядке, - хрипел Бонда, пронизывая Дженни
глазами, которых она теперь совсем не боялась.
- Ваши вещицы, похоже, мало стоят по сравнению с теми заклятиями, которые
знает лорд Бенедикт,- нагло хохотнула Дженни.
Глаза Бонды метнули искры бешенства, что тоже повеселило Дженни, но всё
же она поняла, что власть его над нею ещё огромна, так как почувствовала
вдруг, будто он ударил её прямо в грудь. Робости Дженни не выказала, но
хохотать перестала. В свою очередь Бонда овладел собой.
- Та штучка, что у меня приготовлена для Алисы, похитрее вашей, должно
быть, - и пока Дженни раздумывала, сказать ли Бонде о своих планах, он подал
ей письмо. Взяв его в руки, Дженни поразилась. Было видно, что письмо писали
много дней, оно было измято и запачкано чернилами и какими-то рыжими
кляксами, точно писавшая его рука кровоточила.
"Пишу тебе, проклятый Бонда, это письмо, потому что хочу рассчитаться с
тобой перед смертью. Если бы не встреча с тобой и не подлый обман, которым
ты меня заманил, я бы не лежал сейчас умирая. Даже рассчитаться с вами,
моими душегубами, я не имею сил. Вы бросили меня, как собаку, когда я
заболел. И если бы меня не подобрали те, кого вы зовёте своими врагами, я
так и не знал бы, что такое жизнь в добре и свете, над которыми кощунствовал
вместе с вами".
В письме следовал пропуск, видно, писавший устал, сделал перерыв и
продолжал несколько изменившимся почерком.
"Теперь я не торжествую, что сделал всем последнюю пакость и освободил
мой дух от вашего мерзкого влияния. Я понял что-то большее, чего вам не
понять и о чём с вами и говорить бесполезно. Но лично тебе, Бонда, и трижды
проклятому Браццано я не прощаю подлости, с которой вы меня сгубили. Всё,
что вы заставляли меня красть, я крал, себя не забывая. И здесь мы квиты. Но
то, что вы украли у меня семью, моё сердце - этого я не прощаю и
вознаграждаю себя, но как, вам этого не узнать. Знайте только, что здесь я
отомщен. Можешь передать Браццано, что его прелестной дочке, которой вы все
помогаете потерять человеческий образ, я тоже в этом усердно помогаю и буду
помогать ещё усерднее из гроба".
Снова следовал перерыв, и через несколько строк, уже более слабым и менее
разборчивым почерком было написано:
"В итоге жизни знаю только одно: вы все погибнете скоро. Ваша же
подружка, дочка Браццано, испив с вами всю чашу мерзостей, всё же от вас
сбежит. Смотрите за ней хорошенько, не то она вас всех подведёт. Если ты.
Бонда, будешь умирать, как умираю я, то с меня будет довольно. Но, думаю,
что ничья милосердная рука тебя, душегуба, не подберет. Браццано проклинаю,
дочь его проклинаю, и с этим ухожу. Вы сделали моё тело кровоточащим, ну а я
все ваши тайны отдал тем, кого вы считаете врагами. Попробуйте теперь с ними
сражаться.
Может быть, ад меня пожрет через несколько часов, но каждый из вас не
будет знать ни минуты покоя, так я проклинаю вас за все муки, которым вы
меня подвергли. Тот, кто был когда-то человеком и назывался Мартин".
- Зачем вы дали мне читать этот бред сумасшедшего? О какой дочери
Браццано он говорит?
Бонда ядовито усмехнулся, и, казалось, его улыбка говорила: "А я думал,
что вы умнее и проницательнее", но сказал только следующее:
- Я дал вам прочесть эту галиматью, чтобы вы поняли, что ни на кого,
кроме меня и Браццано, нельзя полагаться. Даже муж ваш - и тот ненадёжен.
Если вы сумеете привязать его к себе, тогда, пожалуй, ещё можно говорить о
каком-либо доверии. Но... я бы вам советовал не доверяться ему в серьёзных
делах. Что касается Алисы, то здесь лучше всего завести дружбу с кем-либо из
живущих в доме лорда Бенедикта. Мне казалось бы, что Тендль фигура самая
подходящая. Его можно обворожить и добиться тайного свидания с Алисой. А нам
только это и нужно.
- Добиться свидания с Алисой легче, чем вы думаете, дядюшка. И может
быть, это скоро совершится. Подождите до завтрашнего вечера, тогда я вам,
может быть, и скажу что-нибудь приятное по этому поводу. Теперь же мне надо
идти. Но почему вас так тревожит смерть Мартина? Я вас ещё ни разу не видела
таким мрачным.
- Вскоре вы о многом будете думать иначе. Сейчас могу вам сказать одно:
нерадостна будет наша встреча с Браццано, если явимся к нему без Алисы да
ещё без Мартина.
Расставшись с Бондой, Дженни перестала о нём думать. Она совершенно
забыла о письме Мартина и о нём самом, а думала только, что ответят на её
письмо, и о свидании с сэром Уоми, которого теперь ждала ещё нетерпеливее.
Мысли её вертелись в комнатах дома лорда Бенедикта, и она представляла себе,
как найдёт Алису и привезёт её к Браццано. Почему Браццано так добивается
Алисы? Уж не дочь ли она ему? Дженни даже остановилась, настолько эта мысль
показалась ей глупой, ведь Алиса была так похожа на пастора. Но о себе
Дженни ни на миг не задумалась, хотя что-то кольнуло её в сердце остро и
мучительно. Дженни вернулась к себе и нашла здесь посыльного. Приняв своё
собственное письмо, которое ей подали, за ответ сэра Уоми, разочарованная
Дженни зло закричала:
- Что это значит?
- Джентльмен, которому адресовано письмо, уехал на пристань и вернётся
только к трём часам, так мне сказал его слуга.
- Ну так вам следовало сидеть и ждать. Я велела без ответа не являться.
Отправляйтесь обратно, ждите и немедленно везите ответ, - уже приходя в
неистовство, кричала Дженни.
Было около двух. Дженни подумала, не поехать ли ей самой на пристань и
постараться невзначай встретиться с голубоглазым. Но до пристани было
далеко, и завлекать кавалера
...Поділитися у соцмережах
