Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ы. Я имел в виду самое простое,
ничуть не превышающее твоих сил дело, - все так же ласково поглаживая мою
голову и улыбаясь, говорил мне обожаемый, снисходительный друг. - Ты сам
спроси Алдаз, когда вечером, после чая, мы пойдем накладывать Максе новые
повязки. Кстати, возьми эту сумку, здесь все, что нам будет необходимо при
вечернем обходе. А теперь пойди возьми душ и ляг в своей комнате. Ты так
бежал, что необходимо тебе прийти в себя. Если, возвратясь сюда через
полчаса, я найду тебя спокойным, мы пойдем в комнату Али и я дам тебе книги
для первоначального знакомства с языком пали.
- О, И., какой же Вы добрый! Я опять проштрафился, а Вы мне даже выговора
не сделали. Можете не сомневаться, Вы найдете меня совершенно спокойным
дэнди!
- Смотри, вот тут-то и не проштрафься, - улыбнулся мне на прощанье И.
Я не заметил, в какой пыли я был. Даже на блестящем полу я оставлял
пыльные следы. С помощью Яссы я привел себя в порядок, убрал комнату и стал
поджидать моего друга, который немного задерживался.
Образ Бронского снова встал передо мной, и нарисованные им в лесу картины
оживали в моей фантазии. Мне так и представлялся высоченный рыцарь с черной
бородой, подхватывающий мать и дитя в свое седло в страшном, темнеющем лесу.
Так как я никогда не видел живого рыцаря, а образ высоченного черноволосого
человека жил в моей душе только один, я связал картину Бронского с личностью
Али.
Как хорошо все укладывалось дальше в моей поэтической фантазии! Али
подобрал несчастных мать и дочь и со своим караваном переправил их в Общину,
где Алдаз и поступила в школу: Образ Али завладел мною. Я уже готов был
позвать его и спросить, не подбирал ли он на дороге сирот, как дверь
открылась, и И. окликнул меня.
- Я теперь знаю, кто был рыцарь, спасший Алдаз. Это был, конечно, Али. И
дальше все складно выходит, - не дав опомниться И., бросился я к нему.
- Али или не Али спас Алдаз - это не так важно. Но что ты все же не
проникся достаточным вниманием к моим словам и хотел беспокоить Али по
пустякам, - это нехорошо. Делать сейчас такую печальную мину и огорчаться не
следует, но обрати внимание на две вещи: ни одного лишнего слова не говори,
пока окончательно не продумаешь то, о чем хочешь говорить или просить. Это
одно. Второе: если я дал тебе задачу, а я сказал, что пойдем в комнату Али
учиться, надо было приготовить себя, привести в себе все в равновесие, чтобы
твое рабочее место оказалось в гармонии со всеми твоими творческими
способностями. Мы пойдем в комнату великого мудреца, милосердие которого
равно его мудрости. Милосердие его к тебе огромно. А твое внимание, вообще
очень ограниченное, собрано ли оно сейчас? Очистил ли ты его от мелких
мыслей суеты? Проникся ли ты той великой радостью служить когда-нибудь
человеку благодаря тем знаниям, что тебе решил открыть Али, посылая тебя
сюда? Только тогда ты можешь встретиться с Али и Флорентийцем и стать
сотрудником в общей с ними работе, когда научишься входить в полную
сосредоточенность. Тогда ты разделишь их труд и будешь полезен в их работе
всем тем, кто тебя окружает. Ты проникнешь в их творческий путь настолько,
насколько верность твоя им будет скреплять тебя постоянно, легко и просто с
ними, с их путем любви к человеку. Ты здесь не гость, чтобы обновить свой
организм на несколько лет и снова уйти в труд, через который расточать перлы
своего гения в утешение и помощь людям. Ты здесь гость Вечности, в Ней ты
здесь встречен, с Нею уйдешь. И каждый день твоей жизни - день дежурства у
черты Вечности. Не в Общине ты "погостил", и не из нее уйдешь, - здесь весь
смысл твоего существования. Ты из Вечности пришел, в Ней живешь в форме
временного Левушки на землей к Ней уйдешь, но уйдешь обогащенный новым
опытом, с открытыми глазами, постигая путь к совершенствованию и зная, как
работать над собой, чтобы добиваться освобожденнности. Ты увидишь здесь
многих гениев, узнаешь их особый путь жизни на земле. Ты узнаешь здесь еще
больше простых людей, в которых раскрываются только некоторые черты их
талантов. Их тяжкий или легкий путь становится таковым от количества
предрассудков и личных слабостей, которые им удается с себя сбросить, то
есть насколько они сумеют освободить от условностей заключенную в них
Вечность.
Все это говорил мне И., пока мы шли на островок Али, где нас снова
встретили сторож и белый павлин. Поднимаясь в комнату Али, я был полон
благоговения и благодарности к моему дорогому наставнику. Как-то особенно
четко ложилось каждое его слово сегодня мне на сердце. И в первый раз без
всяких сомнений и сожалений о собственной малости и неспособности я дерзал,
легко и просто подходя к книжным шкафам.
И. тронул какую-то пружину, и стенка раздвинулась, открывая за собою еще
ряд белых полок, полных книгами. И каких только книг здесь не было! И. вынул
три небольшие книги, очень старинного вида, снова нажал невидимую мне
кнопку, стенка сдвинулась, и я даже не мог различить, где она раскрывалась
только что.
Подойдя к письменному столу Али, И. раскрыл его куполообразную крышку из
пальмового дерева, изображавшую два больших листа латании. Он усадил меня за
стол и стал объяснять мне шрифт и произношение языка пали. Мне все казалось
очень трудным, так как я вообще не знал ни одного восточного языка, и потому
корни и приставки, такие чуждые мне, озадачивали меня.
Но преподавательский талант моего мудрого Учителя был на такой высоте,
что, когда ударил первый гонг к обеду, я уже мог свободно разбирать печатные
слова. И. показал мне, как закрывать и открывать стол, задал мне урок к
следующему дню, и мы спустились в парк, в обеденную столовую. Первое, на что
я обратил внимание, когда мы вошли в столовую, была Андреева, беседовавшая с
каким-то стариком на непонятном мне языке. СУДЯ по интонациям, я понял, что
она на чем-то настаивает, а старик не поддается и в свою очередь пытается ее
убедить. Сидевший рядом Ольденкотт, очевидно, тоже не понимал языка и
беспомощно смотрел на И., когда мы вошли, как бы прося его вмешаться в их
дело. Но И., взяв меня под руку, поклонился им и прошел прямо к нашим
местам.
Постепенно столовая наполнилась, заняли свои места и Бронский с
художницей. Снова я заметил несколько замечательных лиц, но никак не мог
охватить взглядом всех, кто сидел за столами.
- Не спеши узнать всех сразу, Левушка, постепенно ты познакомишься со
всеми. Многих будешь иметь случай увидеть ближе у Аннинова завтра. А сейчас,
- я вижу, как тебя это интересует, - я тебе разъясню, о чем спорит Наталья
Владимировна. Ей хочется посмотреть на развалины одного очень и очень
древнего города. Со свойственным ей темпераментом ей хочется немедленно
двинуться в путь, а старикпроводник отказывается ехать сейчас, уверяя, что
это в данную минуту опасно. Пути туда почти восемь суток по знойной,
безводной пустыне или же через глухие топкие джунгли, где много диких зверей
и змей. Надо выжидать. Недели через три туда пойдет караван и можно будет,
присоединившись к нему, проехать безопасно.
Лицо Андреевой показалось мне сейчас бурным ураганом. Ольденкотт
несколько раз вздохнул и что-то тихо сказал своей соседке. Та рассмеялась,
посмотрела на меня и сказала довольно громко мне через стол:
- Я собираю компанию бесстрашных людей, любящих путешествовать в пустыне.
Не хотите ли проехать с нами осмотреть один интереснейший древний город,
вернее, его развалины? Говорят, днем они мертвы, но с закатом солнца на
развалинах появляются в такой массе тигры, львы, шакалы и обезьяны, что все
здания кишат ими.
Я пришел было в ужас, но потом решил, что надо мной смеются, и ответил в
тон ее насмешке:
- Мне не особенно хочется превратиться в уголь, пока я буду ехать по
пустыне, и еще меньше мне хочется провести ночь в приятном обществе тигров и
львов. Я еще не успел завести себе заклинателя, а без него, пожалуй, не
обойтись в таком почтенном обществе.
Андреева рассмеялась и сказала что-то старику-проводнику. Тот послал мне
восточное приветствие. Я вспомнил пир у Али. Приподнявшись, я отдал ему
восточный поклон. Проводник, с лицом, до черноты сожженным солнцем, в белом
тюрбане и бурнусе, был своеобразно красив. Седая борода делала его похожим
на пророка. Посмотрев на меня пронзительными черными глазами, он быстро
что-то сказал И. Тот улыбнулся, кивнул головой и перевел мне по-английски
слова араба:
- Зейхед-оглы просит тебя принять его сердечный привет и говорит, что
видит твой далекий путь. Но путь этот будет еще не скоро и вовсе не в
пустыню, а к людям. Он просит тебя принять от него в подарок маленького
белого павлина, которого он подобрал по дороге заблудившимся в лесу.
Я был в полном восторге. Иметь собственного белого павлина! Но что мне
ответить, я не знал, так как отлично помнил, что за подарок, по восточному
обычаю, надо было отблагодарить подарком, у меня же ничего не было.
- Поблагодари и согласись, - шепнул мне И.
Я с большим удовольствием исполнил совет И. и чувствовал себя счастливым
обладателем сокровищ. Но Андреева решила не давать мне спокойно наслаждаться
моим инстинктом собственника.
- На груди у Вас сквозь полотно сверкает камень. И цены ему нет, и
красоты он сказочной, и значимость его даже непонятна Вам, - бросала она
мне, точно дрова рубила, говоря на этот раз по-русски. - Носите сокровище,
за которое отданы сотни жизней; и еще сотни были бы отданы, лишь бы его
достать. И ему Вы не радуетесь, а радуетесь глупой птице.
Глаза ее сверкали. Блеск их, мне казалось, достигал самого камня на моей
груди. Он был мне очень тягостен. Я закрыл плотнее свою одежду, прикрыл
камень рукой и прижал его к сердцу, благоговейно моля Флорентийца научить
меня лучше защищать его сокровище и суметь сохранить его до той самой
минуты, когда мы с ним свидимся и я возвращу ему камень, который когда-то у
него украли. И вдруг я услыхал дивный голос моего великого друга:
- Будь уверен и спокоен. Всюду, где ты идешь в чистоте, иду и я с тобою.
Осязай в своем пульсе биение моего сердца. Есть много путей знания, но
верность у всех одна. Распознавай во встречных их скрытое величие и не суди
их по видимым несовершенным качествам. Оберегай мой камень, ибо он не одному
тебе защита.
Мгновенно спокойствие сошло в мою душу, я радостно взглянул на Андрееву,
с которой произошло что-то мне непонятное. Она побледнела, вздрогнула,
склонила голову на грудь и точно замерла в позе кающегося. Я посмотрел на И.
Он был серьезен, даже строг, и пристально смотрел на Андрееву. Когда та
подняла, наконец, голову, он сказал ей очень тихо, но я уверен, что она
слышала все до слова:
- Стремясь пробудить в другом энергию и силу, надо уметь держать в
повиновении собственные силы. Даже в шутку нельзя касаться того, о чем сам
не знаешь всего до конца. Обратный удар может быть смертелен. И если он не
был таким для Вас сейчас, то только потому, что я его принял на себя.
Вокруг нас, где шел общий и часто перекрестный разговор, никто не заметил
этой маленькой сценки. Да и вообще все так привыкли эксцентричной манере
Натальи Владимировны говорить и шутить, что ее словам никто не придал
особого значения. Я, хотя и не понимал всего до конца, все же сознавал, что
в словах И. таилось нечто очень значительное для Андреевой.
Ее несколько презрительный тон, когда она возмутитесь моею ребяческой
радостью из-за подаренного белого павлина, огорчил меня. Я подумал, что
совершенно невольно ввел ее в раздражение. И в то же время я вспомнил слова
сэра Уоми, что каждый вступающий на пУТЬ Знания должен стараться говорить
так, чтобы ни одно его слово не язвило и не жалило.
Я еще раз прижал к груди камень, подумал о словах письма Али: "Все, чего
должен достичь человек, - это начать и кончить каждую встречу в мире,
доброте "и милосердии", - и решил очень строго следить за собою сейчас,
чтобы сказанное мне другими, - каким бы тоном оно ни было сказано, - не
вызывало во мне горести или раздражения.
Во время обеда седой проводник несколько раз взглядывал на меня, и я
читал в его глазах огромное дружелюбие к себе. Андреева сидела, опустив
глаза вниз, была бледна и молча слушала, что говорили ее соседи, изредка
кивая головой. Мне казалось, что в ней происходит чтото особенное, для нее
очень тяжелое, что она пытается скрыть.
Бронский снова был обаятельным собеседником, но все же я подмечал в его
лице тревогу. Только спокойный взгляд И., казалось, вливал в него
уверенность каждый раз, когда взгляд его скрещивался со взглядом артиста.
После обеда И. предложил мне пройти в комнату Али и приготовить заданный
на завтра урок, что я с восторгом принял. Бронскому И. разрешил до чая
провести время у постели больного друга, а Альвера Черджистона позвал в свою
комнату, отчего лицо юноши засияло.
Старый араб-проводник подошел к И. и, глядя на меня, что-то быстро
говорил, чему И. смеялся. Еще раз я пообещал себе с наивысшим прилежанием
изучать языки Востока. Мне И. сказал только, что после чая араб принесет
обещанного молодого павлина и объяснит, как за ним ходить и чем кормить.
В самом счастливом настроении я отправился учиться. Как обычно, и сторож,
и его павлин встретили меня гостеприимными поклонами. Мне хотелось спросить
сторожа, как зовут его и его чудесного павлина, но я был похож на того
слугу, что вытирает пыль с драгоценных книг, не понимая их языка. Книги для
слуги мертвы, а здесь передо мною были живые существа, а я не мог произнести
ни одного понятного им слова.
Я стоял перед слугою с довольно растерянным видом. На лице его мелькнула
улыбка, он похлопал меня по плечу, показал на свои уши и рот, и я понял, что
он глухонемой. Теперь мне стало ясно, почему он пристально смотрит на рот
говорящего с ним человека. Слуга еще шире улыбнулся, погладил павлина по его
прелестной шейке, затем постучал по своему лбу, показал на лоб павлина,
важно покачал головой, развел руками, и я понял, что он объясняет мне, как
необыкновенно умен и понятлив его павлин.
Пока я разбирался в заданном мне уроке, все мне казалось необыкновенно
трудным. Но как только я усвоил его - мне захотелось учиться все больше и
больше. Язык становился приятным и понятным, меня охватывала все большая
радость, чем дольше я над ним сидел. Забыв обо всем, я пропустил гонг, не
слыша даже, как вошел в комнату И., и очнулся только от его руки,
коснувшейся моего плеча.
- Я так и знал, братишка, что за тобой надо зайти, иначе ты обо всем
забудешь. - Мой наставник безжалостно захлопнул книгу, закрыл стол и вывел
меня из комнаты. - Как бы ни спешил ты выполнить данную тебе или взятую
тобою на себя задачу, окружающее тебя и все то, чем ты с ним связан, должно
быть тобою уважаемо. Пища ждать тебя не может. И человек, обещавший принести
тебе подарок, должен найти тебя ожидающим его. Говорят: "Точность -
вежливость королей". Для ученика его самодисциплина - высшая точность в
поступках и словах, высшая вежливость по отношению к тем, с кем он
встретился. Живой человек - твоя первая задача всюду. Он для тебя самое
важное в дне, ибо в нем - цель действий твоих Учителей. Запомни, Левушка, и
охраняй всю свою внешнюю аккуратность не менее внутренней.
Мы быстро пошли парком, где стоял сильный зной, совсем незаметный в
комнате Али. Когда мы кончили пить чай в гроте, на пороге его появился мой
новый ДРУГ, Араб, закутанный с ног до головы в белый бурнус, под складками
которого он нес прелестную корзинку из пальмовых листьев, в которой было
устроено гнездо. В гнезде сидел маленький и очень несчастный на вид белый
павлин. Но я никогда бы не признал в этом длинношеем, почти неоперившемся
птенце, жалком и безобразном с виду, будущего царя птичьей красоты.
Араб поклонился мне и подал корзинку. Я залюбовался необычайно сложным
искусством плетения и, должно быть, немного резко повернул корзинку. Птенец
жалобно пискнул, и этот слабенький звук сжал мое сердце какой-то неожиданной
для меня самого скорбью. Я пожалел бедняжку-птенчика, которого потревожил
так неосторожно. Я не знал, как его приласкать и чем загладить свою вину
перед ним.
Я был так же беспомощен перед ним в его воспитании, как он передо мной в
своей беззащитности. Я уже готов был возвратить хозяину его подарок, как он
сказал мне на отвратительном, но совершенно понятном французском языке.
- Вы не смущайтесь, ага, всякое дело сложно, пока не поймешь, как им
овладеть. Я Вам и корм для него приготовил, и расскажу все: как его поить и
как водить гулять, и как ему спать. Он, видите ли, уже привык ко мне и
жалуется, зачем я отдаю его Вам. Эти птицы так понятливы, что и не каждому
человеку чета. Вот я ему сейчас объясню, что Вы его настоящий хозяин, а Вы
дайте ему покушать вот этой кашицы с Вашей ладони, и он будет определенно
знать Вас как своего единственного хозяина.
Араб осторожно вынул птенца из корзинки, поставил его на широчайшую
ладонь своей левой руки, а пальцами правой с нежностью матери поглаживал
почти голую головку птенчика и так передал его мне, посадив его на мою левую
ладонь, где он едва поместился.
Преуморительно, с какой-то важностью посмотрел на араба птенчик, потом
клюнул мою ладонь, где уже лежала положенная арабом кашица, потом поднял
голову, посмотрел на меня, еще поклевал и пискнул. Но писк этот был уже
Жалобный, а веселый, точно он совсем примирился с новым хозяином.
Араб посоветовал мне положить птенца снова в корзинку и прикрыть пуховым
платочком, который он вынул из своего бурнуса, так как, несмотря на жару,
птенцу было холодно и он дрожал. Я сердечно поблагодарил араба за его
подарок и высказал ему мое сожаление, что не знаю, чем его отблагодарить.
- Это не уйдет. Вот на будущий год Вы поедете осматривать пустыню,
возьмите меня в проводники и заезжайте в мой дом передохнуть. Мой дом в
оазисе, пути два дня пустыней.
Я еще раз поблагодарил его, пожал ему руку и в обществе Альвера,
Бронского и художницы Скальради, восхищавшихся моей птицей не меньше меня, я
понес ее в мою комнату. Через некоторое время пришли И. и араб, и старик дал
мне полное наставление, как ухаживать за птицей.
- Вы знаете, друг, - сказал арабу Бронский, - Ваши наставления, конечно,
очень замечательны и доказывают Вашу любовь к птицам, но они не менее
сложны, чем если бы дело касалось человеческого, а не птичьего детеныша. Мне
думается, что Левушке одному не справиться, пока птенец так мал. Нельзя ли
мне принять участие в уходе за птенчиком? Мне бы это было так приятно, а
Левушку бы немного раскрепостило.
На лице араба мелькнула улыбка.
- Через несколько коротких минут и Вы, и Левушка узнаете кое-что о
некоторых из этих птиц. Тогда вы оба поймете, почему они так почеловечески
сообразительны и почему за ними должен быть особенно тщательный уход. Я
думаю, если доктор И. разрешит, Вам будет очень полезно понаблюдать жизнь
птенца. Вы добры и чисты, птенцу Вы будете милы. При таком друге он скорее
разовьет свои таланты.
Араб еще раз улыбнулся, протянул Бронскому руку и подал ему небольшой
темный камень, вынув его из маленького кожаного мешочка.
- Это змеиный камень. Это амулет от укуса змей. Он останавливает
кровоточивость ран, залечивает их быстро и спасает от смерти при укусе
кобры. Но если его прикладывать к ранам от укуса змей, то силы его хватит
только на четыре раза. После этого он теряет всякую силу и не годен больше
ни для каких целей. Возьмите его в память обо мне. Он Вам вскоре пригодится.
Бронский своею беспомощной растерянностью напомнил мне моего беспомощного
птенца. Я залился смехом, так комично показалось мне это сопоставление.
- Берите, Станислав Николаевич. Будем вместе обязаны аге Зейхедоглы.
Авось надумаем, как его отблагодарить.
ТУТ Бронский выкинул такое антраша, что я чуть выронил мою корзину из
рук. Я еще не успел договорить фразу, как Бронский обеими руками обнял
МОГУЧУЮ шею араба, целовал его темное лицо и говорил что-то так быстро,
точно читал псалтырь, как плохой дьячок, торопящийся поскорее отбарабанить
надоевшую ему службу. Но, несомненно, в скороговорке Бронского был какой-то
большой смысл, который араб отлично понимал, потому что весело смеялся и
отвечал кивком головы на упрашивания Бронского. Артист вдруг вылетел пулей
из комнаты, оставив даже дверь нараспашку. Ну, как же тут было не
словиворонить. Я был так озадачен, что счел за лучшее сесть и поставить
птенца на пол.
Глаза араба смотрели на меня с нескрываемым юмором. И. тоже поблескивал
глазами и хранил могильное молчание. И только один Альвер мог служить мне
утешением, ибо был мне под пару. Разинув рот, он стоял точь-в-точь в том же
виде, как на горе, когда наблюдал наш с И. полет валькирий. Общее молчание,
как мне показалось, длилось очень долго и пауза становилась мне тягостной.
Араб подошел ко мне, поднял с пола корзинку с птицей и поставил ее на
кожаный табурет у изголовья моего дивана. Он приподнял пуховый платочек и
показал мне, как птенчик зарылся в пух гнезда, воображая себя под защитой
крыльев и пуха матери.
- Вы не поняли ничего из слов Вашего приятеля. Не мудрено. Я и сам едва
понял, хотя он говорил по-тюркски, а этот язык я хорошо знаю. Должно быть, я
очень метко попал и подарил ему именно то, что ему хотелось иметь. Он просил
меня принять от него кольцо в обмен на камень и побрататься с ним за ту
ласку, что он нашел в моих словах. По обычаям моей страны, я не могу взять
подарок за подарок. Но в данном случае я не могу и обидеть этого человека, в
котором так много детской наивности. Я вижу по его лицу, что он очень-очень
много страдал и страдает еще и сейчас. Если я унесу в его кольце часть его
горя, я буду счастлив.
Последние слова Зейхед-оглы выговорил тише и медленнее, и лицо его стало
так серьезно, что я с удивлением взглянул на него. Лицо И. тоже было очень
серьезно, даже как будто немного печально. Наконец внизу послышались
торопливые шаги, кто-то быстро взбегал по лестнице и через миг перед нами
стоял Бронский. Он, очевидно, бежал туда и обратно, пот лил с него градом,
одежда промокла.
- Вот, прошу Вас, возьмите в память о нашей встрече. Вы первый человек,
проявивший ко мне полное доверие, увидев меня впервые в жизни. Обычно люди
ждут от меня сильнейших впечатлений и встречают недоверчиво и холодно. В
моем нестерпимом одиночестве я счастлив сейчас, найдя человека, так нежно,
братски меня встретившего.
Бронский говорил теперь по-французски, говорил медленно. Было видно, как
под тонкой тканью его одежды колотилось сердце.
Араб взял футляр, что подавал ему Бронский, раскрыл его и покачал
головой. Он рассматривал кольцо с большой черной жемчужиной, вделанной в
круг сверкающих бриллиантов. Точно в блестящей чаше воды лежал черный
камень, переливавший всеми цветами радуги. Араб переводят взгляд с жемчужины
на измученное лицо артиста, покачивал головой и, держа кольцо у сердца,
сделал глубокий восточный поклон.
Затем он так же глубоко поклонился И., точно спрашивал у него
благословения на важный шаг, надел кольцо на мизинец левой руки, куда оно
едва налезло, хотя было сделано для указательного пальца артиста по
тогдашней моде.
- Я беру все твои скорби в свое сердце, все слезы и бедствия разделяю с
тобою с этой минуты, дорогой брат. Да прольются они ручьем в мой путь. Быть
может, моя верность дружбе и нежная любовь к тебе помогут тебе перейти в
путь тех, кто вносит во все встречи розовые жемчужины. Хвала Аллаху, поклон
Твоему Богу и тебе. Храни в сердце память об этом дне, как о счастливом дне
моей жизни.
Зейхед-оглы еще раз поклонился И., поклонился нам и тихо вышел из
комнаты. Я видел, что Бронский ничего не понял из того, что говорил араб.
Сам же я понял, что несчастье артиста было в том, что он являлся вестником
горя встречным и люди боялись его.
Снова в моей памяти загорелись слова Али, услышанные у его двери:
"Встретив ученика, идущего путем печалей, возлюби его вдвое". И как же я
любил в эту минуту не только Бронского, но и того великого мудреца, который
стоял только что здесь в виде простого жителя пустыни! Какое необъятное
сердце носил он в груди, если радовался счастью принять на себя скорби
другого! И. обнял Бронского, подал ему конфету и предложил взять у нас душ,
сказав, что через пятнадцать минут он пойдет в дальний домик к сестре
Александре и возьмет всех нас с собой.
Мне хотелось взять и моего птенчика, но И. не разрешил, сказав, что по
дороге я пойму, почему этого не следует делать. Альвер робко спросил И.,
можно ли ему идти с нами, на что И. улыбнулся и ответил:
- Конечно, друг, ведь я не сделал исключения, а сказал, что беру вас
всех. Вообще с этого дня ты можешь, как и Левушка, считать себя в числе моих
учеников. Завтра я укажу тебе твой новый распорядок дня. Оба вы должны
знать, что здесь, в этих домах, живут люди, по тем или иным причинам
проходящие первоначальные стадии ученичества. Вы видите здесь многих, уже не
впервые посещающих Общину. И все же они живут в этих домах неофитов. И,
наоборот. Вы не видите живущими здесь тех, кого встретили в первый день как,
напр
...Поділитися у соцмережах
