Жанр: Эзотерика
Две жизни
...в стороны и похожей на
большущие пальмовые листья. Я чувствовал себя здесь не совсем свободно. Меня
сковывало благоговение, точно я стоял в храме. Я ни за что не согласился бы
сесть на что-либо в этой комнате, так недосягаемо высоким казался мне сейчас
ее хозяин. Я даже говорить не решался, только потянул И. за рукав и показал
глазами на дверь, молча приглашая его выйти отсюда.
Он улыбнулся, оглядел еще раз всю комнату, как бы посылая привет всем
непонятным мне надписям на стенах, и мы вышли, закрыли дверь молча и так же
молча прошли через весь островок и парк к себе домой.
Белый павлин и восточный слуга провожали нас до мостика, и павлин на
прощанье распустил свой дивный хвост, сверкая его золотом и лазурью, и
наклонил голову с хохолком, точно говоря: "До свиданья". Когда мы вошли в
наши комнаты, И. сказал мне:
- Приляг и отдохни до чая. Здесь тебе пока нельзя переутомляться. Надо
постепенно закалиться для этого жаркого климата.
Я не возразил ни слова, хотя совсем не хотел ни лежать, ни спать. Сначала
жара подавляла меня, но затем я заснул и проснулся только от зова Яссы,
будившего меня к чаю. Я догнал И. уже внизу лестницы в обществе двух мужчин,
которых я еще не видал. Один был светлый блондин, типичный швед, каковым и
оказался. Звали его Освальд Растен. Он на вид казался юношей, и я удивился,
когда узнал, что он уже второй раз в Общине. Второй собеседник был брюнет,
француз Жером Манюле. Насколько речь первого, его манеры, походка были
размеренно спокойны, настолько второй был подвижен как ртуть. Походка,
движения, речь - все выказывало в нем огромный темперамент, но суетливости в
нем не было никакой: все дышало доброжелательством, веселостью и легкостью.
Глаза его были темными и не особенно большими, но красиво разрезанные,
сверкали умом, часто пристально и внимательно вглядывались. Он мне показался
писателем, что после и подтвердилось.
Швед был из купеческой семьи, вопреки желаниям родни выбрал научную
карьеру и имел уже кафедру по истории в одном из немецких университетов.
Когда И. познакомил меня с ними, оба одновременно воскликнули: - Как?
Капитан Т.? - Нет, ответил я. - Я его брат.
- Вы вскоре прочтете рассказ Левушки и будете рады принять в число своих
друзей еще одного юного писателя и будущего ученого, - улыбаясь сказал им И.
Каждый из новых знакомых назвал меня "коллегой", и по дороге в чайную
столовую оба мои знакомые представили меня еще двум молодым и одной пожилой
даме. Но не молодые и красивые дамы поразили меня, но седая старая дама.
Первой мыслью, когда я ее увидал, была: "А говорят, что старуха не может
быть красивой, женственной и обаятельной".
На высокой, чуть полной фигуре красовалась - именно красовалась, я не
подберу другого слова, - прекрасная седая голова. Загар не портил
правильного лица, большие черные глаза и черные же брови подчеркивали
седину. Морщин не было, лицо было моложаво. Но в глазах и улыбке было так
много скорби, что у меня встали перед глазами слова Али, когда я шел в его
комнату: "Если встретишь скорбный лик ученика, идущего путем печалей,
возлюби его вдвое и подай всю силу своей бодрости и энергии ему в помощь.
Ибо путь его самый тяжкий из всех подвигов Любви на земле".
Я низко поклонился старой даме и горячо поцеловал протянутую ею мне руку.
И эта рука, как рука Андреевой, была тонкая и дружеская. Но форма ее была
почти совершенна. Пальцы говорили, что она художница. И здесь моя догадка
оказалась верной. И. назвал се Беатой Скальради и сказал, что синьора Беата
художница, итальянка, взяла уже не один приз почти на всех выставках мира.
Ее картины висят во многих картинных галереях столиц. Пока меня представляли
еще нескольким дамам, имена которых не удержались в моей памяти, так я был
поглощен впечатлением от художницы, из боковой аллеи к нам подходил худой
человек с не очень молодым, изможденным лицом аскета. Он, очевидно, спешил к
И.
Швед Освальд Растен шепнул мне, что это крупнейший пианист и композитор
мира, русский, Сергей Аннинов. Пока обе знаменитости шли по бокам И.,
возглавляя нашу группу, Жером Манюле шепнул мне:
- Сергей Аннинов живет не в Общине, а в одном из маленьких домиков в
парке. Али предоставляет ему не первый раз отдых здесь. Он очень нервен,
приходит сюда очень редко. Но когда он играет по вечерам, он разрешает всем
желающим не только слушать его, но и заказывать ему любые пьесы. И как же он
играет! Лучше ничего представить себе нельзя.
И синьора Скальради и Аннинов сели за наш стол. Я не принимал никакого
участия в общем разговоре. Сидя поодаль, я вглядывался в лица новых
знакомых. Художница нравилась мне все больше и больше. Ее итальянская
певучая и медлительная речь напомнила мне, как однажды Флорентиец представил
мне, как говорят его соотечественники. Эта речь не была похожа на
быстротечную скороговорку синьор Гальдони, которых я едва понимал. У синьоры
Беаты я разбирал каждое слово, что еще больше располагало меня к ней. Но
Аннинов оставался для меня загадкой. Его аскетическое лицо, изрезанное
морщинами, живые глаза, резкие движения, какой-то протест в лице, точно
возмущение против чего-то, что его давило, - все казалось мне таким далеким
от гармонии, что снова я вспомнил Али, но теперь уже слова надписи на стене
загорелись в моей памяти: "Сила-Любовь рождает человека и рождается в нем
тогда, когда гармония его созрела".
Я рассуждал сам с собой, что если он дивный, известный всему миру
музыкант, то он должен творить в гармонии. Иначе ни его произведения, ни его
исполнение не покорили бы мира. А разве это лицо может быть хотя бы
спокойным?
Аннинов внезапно умолк, взгляд его улетел куда-то в пространство, морщины
на лице разошлись. Мудрость разлилась по его лицу, он как бы вслушивался во
что-то недоступное другим. Глаза его ярко загорелись, на бледных щеках
заиграл румянец. Он вдруг стал совершенно неузнаваем и прекрасен.
- Простите, дорогой, до завтра. Я слышу, меня зовет моя муза. Вы
вдохновили меня, я бегу писать. Приходите завтра вечером и приводите своих
друзей. Я сыграю Вам то, что сейчас шепнула мне моя музаГармония.
И Аннинов, проговорив торопливо эти слова и отставив чашку недопитого
чая, быстро вышел из столовой.
Я сидел в самом глубоком состоянии "ловиворонства" и не мог оторвать глаз
от двери, в которой исчез музыкант.
- Ну что же, шило-граф, - раздалось подле меня, и чья-то пудовая, как мне
показалось, рука легла мне на плечо. - Я ведь говорила Вам, что не надо
упреждать событий. Гораздо лучше было бы собирать дыни, чем резать шилами
тончайшую материю. Вот Вам дыня - первый сорт. И каждый кусок ее прибавляет
пуд мудрости.
Андреева продолжала держать руку на моем плече, я изнемогал под ее
тяжестью, даже пот покатился у меня со лба. Еще бы минуту - и я, несомненно,
упал бы в обморок. Я уже начинал чувствовать тошноту и головокружение. Но И.
очутился подле меня, его нежная рука уже обнимала меня, он подносил к моим
губам чашку.
- Левушка еще не совсем окреп после тяжелой болезни, Наталья
Владимировна. Он не может еще и не должен принимать ударов Вашей силы. Вы же
не всегда умеете защитить человека от тяжести Ваших вибраций. Сегодня уже
второй случай Вашей неосторожности. Леди Бердран пришлось лечь в постель.
Голос И. был тих и мягок. Но мне чудилось, что Андрееву он бил тяжелее,
чем давила меня ее рука минуту назад. Мне было так жалко ее, что я ухватился
за руку И. и сказал ей:
- Мне теперь совсем хорошо, Наталья Владимировна. Виновата вовсе не Ваша
рука, а дервишская шапка, которую Али однажды напялил мне на голову. Я тогда
заболел и с тех пор не могу еще поправиться. Простите меня, пожалуйста, за
причиненное Вам беспокойство. Я буду рад поумнеть от Вашей дыни.
- Дитя мое, прости, дружочек, - тихо и ласково сказала Андреева, и я чуть
снова не впал в "ловиворонство". Я и представить себе не мог, чтобы
властный, резковатый, с повелительными интонациями голос этой женщины мог
быть таким ласковым, мелодичным и непередаваемо добрым.
Все же довольно долго я не мог еще встать на ноги, и добраться до дому с
помощью И. было задачей нелегкой.
Ясса продержал меня в ванне довольно долго, растер и уложил в постель. Я
выпил капель, данных И., и был огорчен, что первый день моей жизни в Общине
закончился для меня довольно печально.
ГЛАВА 2
Второй день в Общине. Мы навещаем карлика. Подарки араба. Франциск
Заснув с вечера с большим трудом, я проспал всю ночь так крепко, что даже
ни разу не просыпался, пока Ясса не разбудил меня, сказав, что И. уже
поджидает меня идти купаться.
Едва открыв глаза, сразу же впившись в чудесный пейзаж, я с трудом
сообразил, где нахожусь. От длительного путешествия, превратившегося в
привычную манеру жить, я научился считать, что каждый день - это только
своего рода поход. А в эту минуту я сразу осознал, что приехал сюда надолго,
что я наконец дома. Быстро надев свой более чем несложный туалет, я ясно
отдал себе отчет, что не могу и не должен терять ни минуты попусту, в
бездействии. Что за весь вчерашний день, если не считать нескольких
маленьких знаний по ботанике, я ничего не приобрел и ровно ничего не
выполнил из своих обетов по изучению восточных языков.
Что же касается надписи в комнате Али, которую я отчетливо видел перед
собой, - стоило мне только сосредоточиться на ней мыслью, как всего меня
наполняло чувство радости, что язык пали станет мне ключом к тому
откровению, что написал Али на стенах своей комнаты. Весь под впечатлением
желания скорей, скорей учиться, я ворвался бурей к И., который что-то писал,
сидя за столом, и выпалил сразу:
- И., дорогой, я уже весь вчерашний день потерял зря. Дайте мне скорее
книги, чтобы я мог учить необходимые мне языки. Прежде всего, конечно, пали,
а потом и остальные. Брат Николай говорил мне, что я способен к языкам. Я
тогда, правда, не болел так много, но, может быть, мои способности не
заглохли. Дайте только скорее книгу.
И. спокойно положил перо на стол, посмотрел, улыбаясь, на мои волосы,
которые я забыл причесать, на небрежно подвязанные сандалии и ответил:
- Очень похвально твое прилежание, Левушка. Но кто же тебя освободил от
самых элементарных обязанностей быта, в условностях которого ты живешь
сейчас на земле? Твоя голова растрепана, на тесемки туфель ты наступаешь, и
почему встречающиеся тебе люди должны страдать в своих эстетических
чувствах, натыкаясь среди такой дивной красоты природы на неряшливо одетое,
непричесанное существо. В твоей комнате стоит большое зеркало не для того,
чтобы ты проходил мимо него, а для того, чтобы ты выходил из своей комнаты
на люди, приведя в полный порядок свою внешность. Это первая из условностей,
от которой тебя никто не освобождал. Не о себе ты должен думать, оправляя
перед зеркалом складки своего платья, но о людях, для которых твоя внешность
может быть предметом раздражения, если неряшливость бьет в глаза или ты
смешон в своей одежде. Запомни, друг, что в нищету впадают чаще всего
неряшливые. И даже высокоразвитым духовно их неряшливость мешает
продвигаться вперед в духовном пути. Всякая неприбранная комната
отвратительна высоко развитому и чистому человеку. Вторая УСЛОВНОСТЬ:
"Здравствуй", которое говорят люди друг другу, - кто же освободил тебя от
этой общепринятой вежливости в Общине? Здесь ты еще глубже должен понять это
слово, как привет любви, как поклон огню и Свету в человеке. Это не только
простая условность внешней вежливости для тебя, но остов твоего собственного
добжелательства, которым ты обливаешь всего человека в момент встречи с ним.
Начинай, мой дорогой друг, через все привычные людям щели их условного
общения друг с другом вносить свое высокое благородство. Становись звеном
духовного канала, общаясь в тех формах, которые не отталкивают людей и не
затрудняют восприятие твоего образа, а привлекают их.
Мне было очень совестно за мое легкомыслие. Я взглянул на себя в зеркало
и совсем переконфузился. Мои отросшие кудри торчали во все стороны и делали
меня похожим в моей длинной белой одежде, надетой и подпоясанной кое-как, на
юродивого. Что же касается И., к которому я ворвался, как буря, не
постучавшись и даже не извинившись, что я помешал ему заниматься, - то
только сейчас я понял, как эгоистические мысли о себе одном закрыли все, что
меня окружало. Мне что-то понадобилось, Я сорвался в погоню за ним, а что
делалось вокруг - до того и дела мало. Я готов был уже броситься вон из
комнаты, совершенно расстроенный, как ласковая рука И. меня обняла.
- Не спеши сейчас огорчаться, Левушка, как минуту назад спешил за книгой,
забыв все на свете. Чтобы победить и добиться чего-то, надо видеть каждую
минуту все вокруг себя, а не выключаться из окружающих условий, видя только
один узкий сектор своих действий и рассматривая мир только с высоты своей
колокольни, своего личного "Я". Все идут разными путями, но ступени
духовного развития у всех одни и те же. Здесь с первых дней обрати свое
внимание на неизменную вежливость. Ты и здесь встретишь немало людей,
которые покажутся тебе и грубоватыми и чудаковатыми. Но на это не устремляй
внимания, а помни, что твой путь сейчас - путь такта и обаяния. И чтобы его
достичь, тебе надо развить вежливость и спокойствие, сделать их своей
неизменной привычкой. Иди, мой дорогой, наведи красоту и приходи через
десять минут. Я кончу письмо, и мы пойдем купаться.
Я убежал к себе, но теперь я уже так не доверял своим эстетическим
способностям, что вызвал Яссу и просил его оглядеть меня с головы до ног.
- Ясса, миленький, я очень неуравновешенный человек. Не выпускайте меня
из комнаты, пока не осмотрите меня хорошенько. Я никак не постигну, как
завязываются эти сандалии, - молил я моего доброго слугу.
Ясса подал мне другие, закрытые сандалии, говоря, что в них не проникает
пыль, да и застегнуть в них надо только две пуговицы. Он обещал мне
упростить завязки в другой обуви, мигом подпоясал меня красивым шнуром и
уверил, что теперь я причесан и одет как самый настоящий кавалер. Я
вздохнул, мысленно пожаловался кому-то, что вчера плохо закончил, а сегодня
так же плохо начал мой день, - и постучал в дверь к И.
Через минуту мы шли к озеру, накинув на головы мохнатые простыни. Хотя я
уже вчера шел по этой дороге, пальмы, магнолии, лимоны и апельсины, бамбуки
и гигантские тополя, кедры и платаны - все было уже мне знакомо, но тем не
менее я никак не мог взять в толк, что передо мной сама живая жизнь, а не
могучая декорация. Наше купанье совершилось без всяких помех и встреч.
- Не хочешь ли, Левушка, пройти со мной к нескольким больным, которых
Кастанда просил меня навестить? Это недалеко, сейчас еще рано, мы успеем
вовремя вернуться к завтраку.
Я, разумеется, был очень рад и счастлив быть с И. всюду, где ему угодно,
и, кроме того, стремился узнать новые места. Мы перешли через мост речку
повыше озера и углубились по дорожке не в парк, а в самый настоящий лес. Но
как этот лес был непохож ни на что, что до сих пор я привык называть этим
словом. Стволы высоченных, толстенных деревьев, где ветви равнялись хорошей
русской сосне или многолетней ели по своему объему, несли здесь такие
тенистые кроны, что на дорожке, по которой мы шли, было совсем темно.
Местами лианы совсем сплетались такими плотными цветущими гирляндами, что
образовывали непроницаемые завесы. Здесь было прохладно, как в гроте, даже
сыровато. Я уже хотел сказать, что, вероятно, такие леса полны тигров и
шакалов, как дорожка перед нами сразу просветлела, расширилась и
превратилась в большую круглую поляну. На ней стояло несколько белых
домиков, похожих на украинские мазанки, как мне показалось сначала. Но,
подойдя ближе, я увидел, что они сложены из шершавого камня, пористого, с
блестящими кристаллами, очень мелкими. Когда на них падал луч солнца, они
напоминали вату, обсыпанную бертолетовой солью, под детскими елками.
Навстречу нам вышла женщина лет сорока, крупная, довольно миловидная, в
белой косынке, белом платье и таком же полотняном переднике, на котором был
нашит широкий красный крест.
- Здравствуйте, сестра Александра. Кастанда просил меня проведать Вашего
больного, которого Вам доставили вчера. Дали ли Вы ему лекарство, которое я
Вам послал?
- Да, доктор И. Бедняжка успокоился и заснул после вторичного приема.
Раны я ему слегка перевязала, как Вы приказали.
Сестра Александра провела нас в самый отдаленный домик. В чистой
просторной комнате стояло несколько белоснежных детских кроваток, но занята
была только одна, и возле нее сидела тоненькая девушка небольшого роста, в
такой же точно одежде, как и сестра Александра.
- Это наша новенькая сестра, только что окончившая курсы сестер
милосердия. - И сестра Александра представила нам очаровательное существо. -
Сестра Алдаз - индуска, она умудрилась своими способностями покорить даже
нашего милого старого ворчуна - директора курсов, не только всех
преподавателей.
Алдаз посмотрела на нас своими темными глазами, большими, светящимися, и
напомнила мне икону греческой царевны Евпраксии, которую я видел в одной из
древних церквей и которой долго любовался.
Мы подошли к детской кроватке, на которой я ожидал увидеть ребенка,
искусанного собакой, судя по предшествующему разговору.
Каково же было мое удивление, когда на кроватке я увидел спящим
маленького, сморщенного... лилипута. Он был такой старенький и несчастный,
что я, разумеется, словиворонил, да так и застыл. Я, должно быть,
представлял собой преуморительное зрелище, потому что Алдаз, случайно
оглянувшись на меня, не смогла сдержать- смеха, и он зазвенел на всю
комнату. Сестра Александра строго взглянула на Алдаз, но, увидав меня, и
сама едва удержалась от смеха.
Смех Алдаз разбудил карлика. Он открыл свои маленькие глазки, и еще раз я
превратился в соляной столб. Глаза карлика были красного цвета, точно два
горящих уголька.
И., точно не видя ничего и никого, кроме своего больного, наклонился над
карликом, боязливо на него смотревшим. И. сказал ему несколько очень для
меня странно звучавших слов. Вот и еще один язык, который я не понимал и
который, вероятно, тоже надо было вы учить. Если здесь живет несколько родов
карликов да еще несколько сект индусов, наречия которых все разные, то,
пожалуй, мне не догнать И. даже в языках.
Занятый этой мыслью, я отвлекся вниманием от больного, а когда я снова
посмотрел на него, то еле удержал крик ужаса. На маленьком обнаженном теле
зияли три раны. Одна тянулась от бедра до самого колена, вторая - от горла
до живота и третья - от ключицы до локтя. Тело на ранах было вырвано, точно
чьи-то когти его терзали. И. дал несчастному пилюлю и капли. Обе сестры
поддерживали тело маленького страдальца, а мне И. велел поддержать его
головку, которая падала от слабости. Облив какой-то шипящей жидкостью
развороченные раны, И. ловко наложил повязки. Очевидно, карлик не страдал от
прикосновения его прелестных рук. Он немного окреп и улыбнулся своему
доктору дружески. Когда его положили в другую кроватку, у окна, чтобы он мог
любоваться видом поляны, он радостно поднял здоровую руку и, показывая ею на
Алдаз, что-то сказал И. на смешном щелкающем наречии. На этот раз я не
обеспокоился своею невежественностью, так как обе сестры, как и я, не поняли
ни слова и с удивлением смотрели на И.
И. объяснил сестрам, что больной просит, чтобы веселый колокольчик, как
он прозвал Алдаз, не уходила от него. И. приказал сейчас же напоить больного
теплым молоком с бисквитами и обратился ко мне:
- Сможешь ли ты найти дорогу, чтобы принести после завтрака этому
бедняжке лекарство? Или, если думаешь, что тебя съедят в лесу тигры, мне
надо поискать ДРУГОЙ Способ доставки.
- Смогу найти дорогу и уже понял, что тигров здесь нет.
Я внутренне надулся: зачем И. смеется надо мной в ПРИСУТСТВИИ
Очаровательной Алдаз? Но Алдаз была вся поглащена тем, как развеселить
больного, щебетала ему что-то, чего он не понимал, но интонация ласкового
женского сострадания доходила до его сердца.
- Очень хорошо, Левушка. Через два часа, сестра Александра, мой друг
Левушка принесет Вам новое лекарство. Вы его смешаете с молоком и медом и
будете давать через каждые полчаса по четверти маленького стакана. Кроме
шоколада, бисквитов, киселя и молока - никакой пищи. К вечеру я снова зайду.
Если будет обострение болезненности, дайте снова вчерашнее лекарство.
Мы подошли к карлику, он протянул нам свою крошечную, горевшую от жара
ручку, потом преуморительно приставил крохотный пальчик ко лбу и сказал:
"Макса". Он вопросительно уставился на меня своими красными хитрыми
глазками. И. перевел мне его слово и жест. Он спрашивал, как зовут меня, и
объяснил, что его зовут Макса. И. велел мне приставить так же палец ко лбу и
сказать ему мое имя. Когда я в точности все исполнил и карлик узнал, что
меня зовут Левушкой, он по-детски засмеялся, что-то залопотал и защелкал,
что И. снова перевел мне как изъявление его дружбы и удовольствия.
Хотя я был уверен, что найду дорогу, все же старался очень внимательно
запоминать все повороты дорожки.
- Я задержался здесь дольше, чем предполагал. Я уже не успею навестить
других до завтрака. Хочешь ли ты, Левушка, быстро позавтракать и сходить
вместе со мной еще к двум больным? А затем ты бы мог снести лекарство Максе.
Или предпочитаешь это время просидеть за книгами?
У И. был совершенно серьезный вид, и никакой искорки юмора не сверкало в
его глазах.
- Дорогой мой, родной И.! Если только можно мне быть подле Вас, возьмите
меня с собой. Я очень мало могу помогать Вам, но разрешите мне быть Вашим
посыльным, Вашим носильщиком. Я хочу идти в своей жизни здесь так, как Вы
видите и знаете. Если я так жажду учиться, то ведь только для того, чтобы
скорее стать более достойным Вас.
- Ты движешься вперед, Левушка, очень быстро, быстрее, чем возможно для
твоего организма. И только поэтому я тебя придерживаю. Хотя мы с тобой
только что купались, но после этого больного надо и душ взять, и одежду
сменить, раньше чем входить в общую столовую. Я тебе сегодня же расскажу, в
чем здесь дело и кто такой Макса.
Пока И. брал душ, я стоял на балконе и издали видел, как женские фигуры,
прикрытые длинными простынями, двигались под горячим солнцем к купальням.
Жара мне показалась злее вчерашней, и я с удовольствием думал, как пойду
тенистым, прекрасным лесом и увижу не менее прекрасную Алдаз. Наконец,
приведя себя после душа особенно тщательно в порядок и подвергшись осмотру
Яссы, я решил спуститься вниз, где слышал голос И.
Когда мы вошли в утреннюю столовую, почти все уже садились на места. К
нам подошел, торопясь, Кастанда, спросил о состоянии Максы и прибавил еще
одну просьбу: посетить Аннинова. Его слуга приходил и сказал Кастанде, что
ночью у его господина был сильный сердечный припадок.
За соседним столом я увидел снова Андрееву и Ольденкотта, место же леди
Бердран было пусто. Рядом с пленившей меня художницей Скальради я увидел
новое лицо. И лицо это немедленно завладело всем моим вниманием. Человек,
сидевший возле художницы, не был красавцем. Но где бы он ни был, кто бы его
ни окружал - всюду он был бы заметен. Сложен он был так пропорционально, что
высокий его рост даже не казался таким высоким и, только когда взгляд падал
на тех, кто его окружал, можно было отдать себе отчет, как он на самом деле
высок.
Голова с проседью, черные брови, большие голубые глаза с длинными черными
ресницами, красиво вырезанный рот и безукоризненные зубы, хорошо видные при
часто мелькавшей улыбке. Во всех его движениях, в манере слушать
собеседника, в красивых руках - во всем было изысканное благородство. Что-то
особенно меня в нем поразило. Человек этот был прост, очевидно привык
привлекать к себе внимание и нисколько этим не смущался, но я ясно видел,
что он скромен, добр, умен и нисколько не горд:
Несколько раз он посмотрел на И. Я понял, что он знает, кто такой И., но
с ним незнаком. Сидевший рядом мною Альвер шепнул мне, что это один из
знаменитейших артистов, имя которого знает весь мир, - Станислав Бронский,
чех.
Мне казалось, что Бронский, с такой любезностью и вежливостью
разговаривавший со своими соседями, все чаще бросает взгляды на И., и к
концу завтрака мне даже показалось, что на его подвижном и выразительном
лице я подметил мелькавшее беспокойство. И я не ошибся. Когда мы окончили
завтрак и уже выходили, за нами послышались ускоренные шаги Кастанды,
который просил И. остановиться на минуту. Кастанда извинился, что так много
беспокоит И. с самого вчерашнего вечера.
- Вы, конечно, не могли не заметить новое для Вас лицо, доктор И. Это
артист Бронский, его прислал сюда Флорентиец. У него есть письмо к Вам, и он
заранее был извещен, что Вы приедете на этих днях. Он пришел сюда из дальних
домов Общины, вернее, примчался на мехари с одним арабом-проводником и со
своим учеником, тоже артистом. Бронский просил меня познакомить его с Вами.
Я обещают сделать это тотчас же после
...Поділитися у соцмережах
