Жанр: Энциклопедия
Сто великих книг
... Завораживает сцена на
Кладбище, когда из могил вместо страшных мертвецов появляются цветы:
И тут из всех разверстых могил медленно поднимаются целые снопы цветов;
сначала смутные, неуловимые, точно клубы дыма, цветы эти постепенно наливаются
девственной белизной, растут, пленяют взор своей пышностью, обилием,
великолепием и, заполонив в конце концов все кладбище, превращают его в некий
волшебный, чистый, как брачные одежды, сад, а в это время над садом встает заря.
Блестит роса, распускаются цветы, в ветвях шелестит ветер, жужжат пчелы,
просыпаются птицы и наполняют пространство первыми восторженными гимнами Солнцу
и Жизни. Потрясенные, ошеломленные Тильтиль и Митиль, держась за руки, ходят
среди цветов и не могут найти следы могил.
И пророчески звучат слова автора, вложенные в уста детей:
"Где же мертвые?" - "Мертвых нет"\
Творческое воображение Метерлинка разыгрывается до непредсказуемых высот,
когда он приводит своих героев в Страну Радостей и Блаженств. Кого тут только не
встретишь! И огромные, грузные Тучные Блаженства, олицетворяющие пустое
пресыщение жизнью. И имена-то им под стать: Блаженства - Быть Собственником;
Утоленного Тщеславия; Пить, Когда Уже Не Чувствуешь Жажды; Есть, Когда Уже Не
Чувствуешь Голода; Ничего Не Знать; Ничего Не Понимать; Ничего Не Делать;
Спать Больше, Чем Нужно; Утробный Смех и др. Им противостоят подлинные
Блаженства - Быть Здоровым; Дышать Воздухом; Любить Родителей; Голубого Неба,
Блаженного Леса;
Солнечных Дней; Заходящего Солнца; Зажигающихся Звезд;
Зимнего Очага; Невинных Мыслей; Бегать По Траве Босиком. И наконец Радости -
Мыслить; Понимать; Любить; Быть Справедливым; Быть Добрым; Завершенного Труда;
Созерцать Пре
349
.СИНЯЯ ПТИЦА^
красное. Великая Радость Материнской Любви, чье платье соткано из поцелуев,
взглядов и ласк, каждый из которых вплетает в ткань по солнечному или лунному
лучу, - дает детям свое покровительство, но не в силах помочь отыскать
Синюю Птицу.
Миновав Царство Будущего, где живут еще не родившиеся Лазоревые Дети,
которых Старик Время периодически на волшебных кораблях с золотыми парусами
отправляет к ожидающим их родителям, - Тильтиль и Митиль возвращаются домой, так
и не найдя Синей Птицы. Перед входом в дом они прощаются навсегда со своими
новыми друзьями. Реальная ипостась Синей Птицы появится еще раз в заключительной
сцене пьесы-сказки. Дети дровосека пробуждаются, и все выглядит так, как будто
чудесное путешествие им приснилось. Однако они дарят парализованной соседской
девочке свою живую горлицу, и ребенок вдруг неожиданно выздоравливает -
так велико его счастье!
Значит, Синяя Птица все-таки существует. Ее надо искать! И можно найти! Ибо
нет предела в стремлении к счастью! Вот почему последние слова фантастической
феерии Метерлинка обращены прямо к зрителю и читателю: "Мы вас очень просим:
если кто-нибудь из вас ее [Синюю Птицу] найдет, то пусть принесет нам - она
нужна нам для того, чтобы стать счастливыми в будущем..."
Трудно сказать как во всем остальном мире, но народам России Синяя Птица
Счастья давно стала роднее всех родных. Высоко над Москвой на Воробьевых горах
(название-то какое птичье!), изваянная из металла, вознесла она вверх свои
лазурные крылья и лиру над Детским музыкальным театром. И в рукотворном виде она
по-прежнему созывает всех искателей счастья, которые будут существовать всегда и
всюду. Пока бьется в груди человеческое сердце!
ХЕМИНГУЭЙ
"ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ"
ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ
ХУДОЖНИК ПШМАРИМОВ
"По ком звонит колокол" Художник Д Шмаринов
"до ком звонит колокол"
Роман Хемингуэя - одна из немногих в истории мировой литературы книг, столь
неразрывно слитая со своим названием, точнее - с эпиграфом, откуда взято это
название Сама же фраза, заимствованная из эпиграфа и быстро ставшая поговоркой
на разных языках (в том числе и на русском), принадлежит известному английскому
поэту XVII века Джону Донну Вот его доподлинное изречение
Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе каждый человек есть
часть Материка, часть Суши, и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше
станет Европы, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга
твоего, смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем
Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол он звонит по
Тебе
Джон Донн
Это - роман о трагедии гражданской войны Любой гражданской войны ~
независимо от того, где и когда она происходила, ибо она всегда - величайшая
трагедия людей, семей, народов, стран У Хемингуэя действие происходит в Испании
в 1937 году (сам роман написан в 1940 году - по горячим следам) Но подобные
гражданские войны случались в мировой истории не раз, в разное время и в разных
странах - в Древнем Риме, США, России, Мексике, Китае, Кампучии, Афганистане Да
мало ли где еще9 Всюду и всегда она на одно лицо - с бесчеловечной жестокостью,
искалеченными жизнями и судьбами тысяч и миллионов людей
И конечно же, этот роман, как и многие другие произведения великого
американского писателя, о любви, о Большой Любви, той Любви, которая во все
времена оказывалась сильнее всякой Войны, а значит, и сильнее Смерти Чтобы
написать книгу такой потрясающей силы, нужно было самому увидеть STO, пережить и
пропустить через свое сердце Как военный корреспондент Хемингуэй действительно
прошел через весь STOT ад На его глазах из-за нелепой случайности, точнее - из-^
несогласованности действий и приказов командиров и комиссаров - представителей
разных политических партий ~ Погиб весь отряд, с которым он много месяцев
отшагал по Порогам войны Этот случай навсегда перевернул его душу - ^сатель стал
другим человеком
Сюжет романа прост. Нечаянная мимолетная любовь ("трц ночи и три неполных
дня") американского интернационалиста, подрывника-динамитчика Роберта Джордана и
хрупкой испанской девушки Марии - почти ребенка. Незадолго перед случайной и
судьбоносной встречей, перевернувшей жизнь обоих, над ней зверски надругался
отряд фашистских карателей, расстрелявших перед тем на ее глазах отца и мать.
Действие происходит в горном партизанском отряде, куда Роберт направлен с
заданием взорвать стратегически важный мост.
Любовь вспыхнула мгновенно, как только встретились их взгляды. Хемингуэй
мастерски, как только умел только один он, описывает все этапы ее развития - от
первых надежд до последнего трагического прощания:
И он стал думать о девушке Марии, у которой и кожа, и волосы, и глаза
одинакового золотисто-каштанового оттенка, только волосы чуть потемнее, но они
будут казаться более светлыми, когда кожа сильнее загорит на солнце, ее гладкая
кожа, смуглота которой как будто просвечивает сквозь бледно-золотистый верхний
покров. Наверно, кожа у нее очень гладкая и все тело гладкое, а движения
неловкие, как будто что-то такое есть в ней или с ней, что ее смущает, и ей
кажется, что это всем видно, хотя на самом деле этого не видно, это только у нее
в мыслях. И она покраснела, когда он смотрел на нее; вот так она сидела,
обхватив руками колени, ворот рубашки распахнут, и груди круглятся, натягивая
серую ткань, и когда он подумал о ней, ему сдавило горло и | стало трудно
шагать...
Девушка сама пришла к нему той же ночью - без принуждения забралась в
спальный мешок, в котором он ночевал на открытом воздухе. Любовь мужчины и
женщины, еще утром не подозревавших о существовании друг друга, вспыхнула столь
же естественно и ярко, как светила на ночном небе:
- Я люблю тебя. Я так люблю тебя. Положи мне руку на голову, - сказала она,
все еще пряча лицо в подушку. Он положил ей руку на голову и погладил, и вдруг
она подняла лицо с подушки и крепко прижалась к нему, и теперь ее лицо было
рядом с его лицом, и он обнимал ее, и она плакала. Он |'
,по ком звонит колокол^ 353
держал ее крепко и бережно, ощущая всю длину ее молодого тела, и гладил ее по
голове, и целовал соленую влагу на ее глазах, и когда она всхлипывала, он
чувствовал, как вздрагивают под рубашкой ее маленькие круглые груди. "..."
Они лежали рядом, и все, что было защищено, теперь осталось без защиты. Где
раньше была шершавая ткань, все стало гладко-чудесной гладкостью, и круглилось,
и льнуло, и вздрагивало, и вытягивалось, длинное и легкое, теплое и прохладное,
прохладное снаружи и теплое внутри, и крепко прижималось, и замирало, и томило
болью, и дарило радость, жалобное, молодое и любящее, и теперь уже все было
теплое и гладкое и полное щемящей, острой жалобной тоски...
В описании любви Хемингуэй достигает подлинно космических высот, потому что
описывает ее как воистину космическое чувство, как величайший дар и величайшее
счастье, дарованное человеку Матерью-природой:
Потом был запах примятого вереска, и колкие изломы стеблей у нее под
головой, и яркие солнечные блики на ее сомкнутых веках, и казалось, он на всю
жизнь запомнит изгиб ее шеи, когда она лежала, запрокинув голову в вереск, и ее
чуть-чуть шевелившиеся губы, и дрожание ресниц на веках, плотно сомкнутых, чтобы
не видеть солнца и ничего не видеть, и мир для нее тогда был красный, оранжевый,
золотисто-желтый от солнца, проникавшего сквозь сомкнутые веки, и такого же
цвета было все - полнота, обладание, радость, - все такого же цвета, все в такой
же яркой слепоте. А для него был путь во мраке, который вел никуда, и только
никуда, и опять никуда, и еще, и еще, и снова никуда, локти вдавлены в землю, и
опять никуда, и беспредельно, безвыходно, вечно никуда, и уже больше нет сил, и
снова никуда, и нестерпимо, и еще, и еще, и еще, и снова никуда, и вдруг в
неожиданном, в жгучем, в последнем весь мрак разлетелся и время застыло, и
только они двое существовали в неподвижном, остановившемся времени, и земля под
ними качнулась и поплыла.
Любовь Роберта и Марии - главная тема романа - разворачивается на фоне
безжалостной и опасной войны, точнее - ^дей, втянутых в ее кровавый водоворот.
Точными и колорит-чьіми мазками художника Хемингуэй воссоздает целую галерею
народных героев - от безграмотных и диких партизан-патри-| отов до вождей
Испанской Республики. Ужасы гражданскоі войны рисуются как бы с точки зрения
журналиста-хроникера фиксирующего бесхитростные и страшные рассказы участие ков
происходивших событий. Но именно от такой бесстрасі ной натуралистичности по
телу пробегают мурашки. Безра;
лично, идет ли речь о том, как крестьяне-республиканцы заби2 вают цепами и
живьем сбрасывают с обрыва своих соседей-фашистов, или же о том, как в другом
месте и в другое врем^ фашисты отрезают головы убитым республиканцам.
Смертью от начала до конца пронизан весь роман Хемингуэя. Смертью главного
героя он и завершается. С перебитой' ногой и абсолютно нетранспортабельный в
тяжелых горных условиях Роберт Джордан после выполнения своей главной задачи -
успешного взрыва моста - вынужден остаться на горной тропе, чтобы прикрыть
отступление партизанского отряда, спасти возлюбленную и ценой собственной жизни
остановить фашистских карателей. Самой смерти американского интернационалиста
Хемингуэй не рисует, она неумолимо приближается, но остается как бы за кадром,
хотя с первых же страниц романа витает над головой героя.
Писатель хочет, чтобы в памяти читателя навсегда запечатлелась не Смерть, а
Любовь - та самая, что продлилась только три ночи и три неполных дня. Наверное,
этого вполне достаточно, чтобы хотя бы раз испытать настоящее человеческое
счастье, всю полноту чувств, которым нас скупо одаривает природа. Возможно даже,
стоит прожить целую жизнь только| ради таких трех ночей "и трех неполных дней...
РУССКАЯ КЛАССИКА
"ГОЛУБИНАЯ КНИГА"
"Голубиная книга". Художник Н. Рерих
В первофундаменте русской культуры сокрыт заветный образ неизбывной
творческой силы и воистину космического звучания - Голубиная книга. Сравнительно
недавно она существовала в рукописном виде, считаясь апокрифической (если и не
вовсе языческой). За ее чтение люто преследовали и строго карали. Но, начиная с
XIII века, о письменных версиях Голубиной книги ничего не было слышно. Зато
пышным цветом Расцвели устные варианты, которые, впрочем, существовали всегда.
Хранителями, носителями и исполнителями знаменитого "духовного стиха" были
калики перехожие - главное пе356
редвижное "средство массовой информации" дописьменной и неграмотной Руси. От
села к селу, по пыльным дорогам и бездорожью, в стужу и зной бродили ватаги
безвестных певцов, в чей репертуар обязательно входила и Голубиная книга.
Канонического текста ее не существует, и вариантов Голубиной книги
предостаточно.
"Духовный стих" - это более чем свободно и стихотворно обработанный
библейский или житийный сюжет, предназначенный для публичного исполнения. По
формальным признакам Голубиная книга вроде бы попадает под такой критерий. Здесь
поминаются и Иисус Христос, и Богородица, и град Иерусалим, и гора Фаворская, и
Иордань-река. Между тем любому, даже самому неискушенному слушателю или читателю
бросается в глаза бесспорный факт: вся христианская проблематика покоится на
некоем ином - нехристианском - фундаменте, неизбежно уводящем в неизведанные
глубины человеческой предыстории, общеиндоевропейской и доиндо-европейской
идеологии, морали, философии и протонауки. Недаром ведь заветная книга, о
которой пели сказители, именуется Голубиной, то есть "глубинной" (что означает
одновременно и "древняя" и "мудрая"). Но какую же "премудрость всей вселенныя"
(доподлинные слова священного текста) она скрывает?
Все без исключения варианты Голубиной книги строятся по общей схеме. С небес
нежданно-негаданно "выпадает" огромная таинственная Книга - от 40 пядень до 40
сажен (то есть от 4 до 80 метров) в вышину да почти столько же в толщину. Что
написано в той Великой книге, неведомо никому. Вокруг собираются мудрецы, цари,
богатыри (список нередко продолжается: бояре, крестьяне, попы да поповичи), ну
и, конечно же, сами исполнители - калики перехожие (от каждого сословия - по 40
человек). Начинают гадать: как быть, кто раскроет секрет сокровенной Небесной
книги? Ключом к ее тайникам владеет лишь один - "распремудрый" царь Давид (в
древнерусском мировосприятии он стал прозываться совсем по-домашнему - Давыд
Евсеевич). На него-то и обрушивается град глубокомысленных вопросов. В качестве
главного "вопрошателя" выступает, как правило, таинственный Волотоман-царь, или
Волот Волотович. В его фигуре отчетливо проступают архаичные черты более
древнего образа исполина-первопредка ("волот" по-древнерусски значит "великан").
На все вопросы
^ГОЛУБИНАЯ КНИГА" 357
даются стереотипные ответы. Количество вопросов бывает разным. В зависимости от
этого различают краткие и развернутые "редакции" Голубиной книги. Тем не менее
все вопросы касаются самых фундаментальных сторон природного бытия и
человеческого существования:
От чего у нас начался белый вольный свет ?
От чего у нас солнце красное?
От чего у нас млад-светел месяц ?
От чего у нас звезды частые?
От чего у нас ночи темные?
От чего у нас зори утрени ?
От чего у нас ветры буйные?
От чего у нас дробен дождик ?
От чего у нас ум-разум?
От чего наши помыслы?
От чего у нас мир-народ?
От чего у нас кости крепкие?
От чего телеса наши?
От чего кровь-руда наша?
От чего у нас на земле цари пошли?
От чего зачались князья-бояры?
От чего крестьяне православные?
Этим перечень вовсе не исчерпывается. Вслед за бытийно-генетическим блоком
проблем следует дюжина (а то и поболее), так сказать, субординационных загадок.
Их смысл: кто на белом свете самый главный среди себе подобных? Кто царь царей?
Кто царь зверей? Птиц? Рыб? Трав? Деревьев? Камней? Озер? Рек? Городов? И т.д.
Древнейшие арийские и доарийские представления тех невообразимо далеких
времен, когда прапредки современных народов и этносов имели общую культуру,
идеологию, религиозные верования и даже язык, прослеживаются в Голубиной книге
повсюду и подчас в самых неожиданных местах. Достаточно внимательно приглядеться
только к некоторым ее таинственным персонажам. Одним из них выступает Индрикзверь,
несомненно связанный с ведийским и индуистским Божеством - Индрой. Вот
только почему зверь? Вполне допустимо следующее объяснение. В эпоху
нерасчлененной древнеарийской этнокультурной общности Индре как верховному Богу
индоевро358
пейцев подчинялись все "царства", включая животное. После распада
индоевропейской праобщности и ухода ариев с Севера в памяти русских сохранилась
одна из много численных "номинаций" Индры - Царь зверей, "всем зверям мати".
Лишним подтверждением того, что древнерусский Индрик первоначально был очень
близок (если не тождественен) с ведийским Индрой, свидетельствуют и его
характеристики, сохранившиеся в Голубиной книге. Здесь Индрик ростом "уво всю
землю Вселенную", а от его деяний "вся Вселенная всколы-бается". Это живо
напоминает характеристику Индры в Ригве-де как владыки Вселенной, единственного
царя всего света, своими размерами превосходящего остальных Богов.
Но, по древнеарийским представлениям, в процессе ми-ротворения вместе со
всеми Богами был еще сотворен и вселенский человек Пуруша. Однако его вскоре
принесли в жертву:
его тело расчленили на части, и из них-то возникли небесные светила, земной
небосклон, стихии, ветер, огонь и т.п. В русской же мифологической и
космогонической традиции отзвуки этих древних доарийских представлений
однозначно просматриваются в различных "редакциях" Голубиной книги, где все
богатство видимого мира, в полном соответствии с общеиндоевропейской традицией,
истолковывается, как части некоего космического Божества:
Белый свет от сердца его. Красно солнце от лица его, Светел месяц от очей его,
Часты звезды от речей его...
Другой вариант Голубиной книги имеет следующее продолжение с учетом
христианизированной "правки":
Ночи темные от дум Господних, Зори утренни от очей Господних, Ветры буйные от
Свята Духа. Дробен дождик от слез Христа, Наши помыслы от облац небесных, У нас
мир-народ от Адамия, Кости крепкие от камени, Телеса наши от сырой земли, Кровьруда
наша от черна моря.
"ГОЛУБИНАЯ КНИГА"
Открытие и познание "премудрости всей Вселенной" завершается в наиболее
полных текстах Голубиной книги "сгустком" моральной направленности,
представленным в аллегорической форме - в виде притчи о двух (космических)
зайцах, олицетворяющих Правду и Кривду. В одной из записей, сделанных на Русском
Севере, это представлено так:
...Как два заяца во поле сходилися, Один бел заяц, другой сер заяц,
Как бы серой белого преодолел;
Бел пошел с Земли на Небо,
А сер пошел по всей земли,
По всей земли, по всей вселенныя... Кой бел заяц - это Правда была, А кой
сер заяц - это Кривда была, А Кривда Правду преодолела, А Правда взята Богом на
небо,
А Кривда пошла по всей земли,
По всей земли, по всей вселенныя,
И вселилась в люди лукавые...
В подтексте данного отрывка сокрыты две проблемы. Одна - древняя, связанная
с извечной борьбой двух космических начал - Добра и Зла (позднее эта идея
закрепилась и расцвела пышным цветом в дуальной философии манихейства). Другая -
архидревняя, связанная с тотемными предпочтениями наших предков и прапредков,
что уводит в самые немыслимые глубины общечеловеческой истории.
Голубиная книга неисчерпаема в своей глубине. Она - действительно Глубинная
книга, чьи корни уходят к самым истокам мировой истории и предыстории. Она -
один из немногих, чудом уцелевших мостков, напрямую соединяющих нас с началом
начал всемирной истории. В этом живительном роднике истоки и русского духа, и
русской души. Народ - хранитель и носитель древнейших традиций - прекрасно
понимал подлинную цену обретенного еще в праотеческие времена своего, в общемто,
бесценного сокровища. В самом ее тексте содержится самая точная и емкая
характеристика - премудрость всей Вселенной! О какой еще другой книге прошлого и
настоящего сказано нечто подобное?
ИЛАРИОН
"СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ"
•tmnifMvuYCit. o/H4A."nrtr
^wa^ "ws їгвАЛ'гпммкгтщ пгїчуГ(іи"тм/іи"Е""іиш(м н mnafAifmnwmn.Lt сА?Тти
•WMMWTW1," VlHfWAHUWS ЛПК НЯГЙ1ЛИ'ЭИМ\М^&("!'*(
-np"ffnfft("K ммапАшгїчпііЛі іАявуямгв нпагаллАї/Аґ^ пвупл №(/мву a/TOLMrtiwy
'53rt" гчіігц^Цшціні hifVMis и/илгпйлгсч^д •Уечлґі "HiWMu-"^ ^MC'A^aHvuJi,
ЇПАРІЮН
МО "111
іівітеатн
Титульный лист "Слова о законе и благодати"
Это - первое письменное произведение, начало, исток величайшей в мире
русской литературы. Но величайшим его признали только в XIX и XX веках. А
родилось оно так. В 1049 году на Пасхальной неделе Киевский митрополит Иларион
произносил в продолжение двух часов в Софии Киевской огромную речь, яркую,
эмоциональную, как будто на одном дыхании исполненную. Но это не был экспромт.
Или же это был хорошо подготовленный экспромт.
Строение, членение всего произведения, каждая фраза и даже каждое слово были
давно и глубоко продуманы. Можно представить себе впечатление, которое на
элитарную собравшуюся публику произвел произнесенный текст.
^СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ^ 361
В библейских, божественных терминах и эпизодах (с детства знакомых
слушателям) они услышали о самом главном, о самом насущном, о чем думали в
ночной тиши, во время долгих, неспешных религиозных церемоний, читали в
многословных фолиантах.
О чем же это слово первого русского священника? Да о самом главном, что
есть, было и будет во Вселенной! О вечном противостоянии Света и Тьмы, Добра и
Зла. Формально речь о противоположности Ветхозаветных принципов жизни и
Новозаветного (Евангельского) мироощущения. Первое кратко именуется Законом,
второе - Благодатью. Но к этим полюсам стягиваются все феномены бытия - вся
природа, человеческий мир, идеи, Божественность. В этом все начала и концы... Не
слабый зачин для будущей величайшей словесности!
Закон и Благодать противоположны, но, по Илариону, эта противоположность не
простая. Как и апостол Павел, он считает, что Ветхий Завет - неотъемлемая часть
общего развития мира, приготовление человечества к более высокой ступени. Но
Закон, делая богоизбранными одни народы и племена, принижает другие и сеет тем
самым семена разобщения и неустройства в мире. И поэтому должна восторжествовать
Благодать, которая и есть сама истина. Она - для всех народов Земли и для
каждого человека. С возникновением Нового Завета заканчивается рабство и
открывается путь к Истине и Свободе.
Любопытна, кстати, мысль Русского Автора о том, что язычество достаточно
открыто для Истины, и поэтому язычники - русы безболезненно перешли от идолов к
православию. Далее (условно во второй части) говорится о принятии христианства
на Руси, значении этого события для мира и для самих русских. Очень аккуратно и
дипломатично Иларион, подчеркивая всемерно роль и величие православного
Константинополя, тем не менее говорит о самостоянии и независимости Киевского
государства. У молодого государства еще впереди все подвиги во славу Христа. Эта
тема идет оптимистично и изложена необычайно ярко. Вообще язык "Слова о Законе и
Благодати" удивительно образный. Не может быть того, что он родился только в
этом творении. Это - язык зрелого художника и оратора.
Третья часть - похвала князю Владимиру - крестителю Руси:
100 ВЕЛИКИХ КНИ]
Хвалит же гласом хваления Римская страна Петра Павла, коими приведена к вере
в Иисуса Христа, Сына БоЛ жия; "восхваляют " Асия, Ефес и Патмос Иоанна
Богослова\ Индия - Фому, Египет - Марка. Все страны, грады и наро-\ ды чтут и
славят каждые своего учителя, коим научены} православной вере. Восхвалим же и
мы, - по немощи нашей} "хотя бы и" малыми похвалами, - свершившего великие и\
чудные деяния учителя и наставника нашего, великого князя\ земли нашей
Владимира, внука древнего Игоря, сына же слав-\ ного Святослава, которые, во дни
свои властвуя, мужеством} и храбростью известны были во многих странах, победы
и\ могущество их воспоминаются и прославляются поныне. Ведь владычествовали они
не в безвестной и худой земле, но в\ "земле" Русской, что ведома во всех
послышанных о ней четырех концах земли. Сей славный, будучи рожден от славных,
благородный - от благородных, князь наш Владимир и возрос, и укрепился,
младенчество оставив, и паче возмужал, в крепости и силе совершаясь и в мужестве
и мудрости преуспевая. И самодержцем стал своей земли, покорив себе окружные
народы, одни - миром, а непокорные - мечом.
"ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ"
_ --^.^^^^ ^^^У V3-' \- гС^бй^стп^^м^пап^і^
йди((лиевт"п?"Йв^віг e^^l^l^^l
^^tcnenJlAinfa^teitttA&l^
Начало Лаврентьевской летописи украшено заставкой Левый угол рукописи оторван
Первые строки "Се повести временных лет "
Все, что нам сегодня известно об истоках Руси по первичным письменным
источникам, дожило до наших дней исключительно благодаря "Повести временных лет"
- так условно был назван Начальный летописный свод, включенный затем в
Лаврентьевскую и Ипатьевскую летописи (другие, более ранние редакции и версии
попросту не дошли). Традиция приписывает составление летописи монаху
(черноризцу) Киево-Печерс-кого монастыря Нестору, о чем есть скупые упоминания в
некоторых позднейших списках книги.
Сказанное вовсе не означает, что кроме творения Нестора никогда и ничего
другого не было. Было! Да еще сколько! Одна утраченная Иоакимовская летопись, на
которую ссылался В.Н. Татищев, чего стоила: здесь излагались факты, не доступные
по другим источникам. Только утрачено все это безвозвратно. Знать, такова
судьба, и свою первоначальную писаную ис-їорию вплоть до 1116 года и впредь
суждено изучать по "Поведи временных лет". Нестор-летописец - не просто хронист,
364 100 ВЕЛИКИХ КНИ1
протокольно записывавший события. Он - и первостатейный русский писатель, и
мыслитель высочайшего ранга, которого от начала до конца занимал вопрос о месте
Руси в мировой) истории. |
По существу, Нестор - первый русский философ-космист.1 Вопрос, который
ставит летописец, "Откуда есть пошла Рус-| екая земля?" - не просто исторически...
Поділитися у соцмережах
