Жанр: Драма
Отрицание отрицания
... изволь. Доставлен с
нарочным.
И протянула ему пакет.
"ЦК ВКПб срочно требует вашего приезда для обучения на Курсах
специальной подготовки".
И - подпись, заверенная гербовой печатью.
Вернулась Наталья нескоро. Да и то потому, что была женщиной, а женщин
председателями колхозов в то время не выбирали. Это потом деревня просветилась, а
тогда традиционно предполагалось, что естественное место бабы - у печи с ухватом
наперевес.
Вернуться-то вернулась, только какая-то не такая. Не прежняя спорщица, приверженица
канонов, в которые поверила всей душой, раз и на всю жизнь. Молча занималась
ребенком, молча кормила мужа, молча прибирала дом, оттирая нанятую няньку даже от
колыбели. А он боялся ее расспрашивать, полагая, что она смертельно обижена тем, что
ее не порекомендовали в председатели колхоза, который она и организовала. И -
напрасно, потому что сама Наташа очень хотела выговориться, очиститься, но не могла на
это решиться без настойчивых расспросов любимого человека. Они вдруг перестали
понимать друг друга, точно работали на разных частотах одного диапазона.
Дело в том, что во время своей партийной командировки ее ожидала еще одна внезапная
встреча. Эта встреча вначале очень ее обрадовала, а потом озадачила и даже напугала. И
этот испуг мешал ей самой начать разговор, потому что получалось, что в их споре
оказывался правым Владимир.
В районе, который выделили ей для агитации, предупредив, что председателя придется
выдвигать из местных активных партийцев, лежало большое и когда-то богатое село.
Сведущие люди посоветовали ей ехать прямо туда, чтобы потом вокруг организованного
крупного колхоза организовывать более мелкие.
- Наглядный пример будет, товарищ Наташа.
Село действительно поражало количеством основательных домов с крытыми
хозяйственными пристройками, степенными, столь же основательными хозяевами,
неторопливостью и гостеприимством.
- У нас положено так. Сперва откушать просим, а потом и побеседуем с теплыми
душами.
Распоряжался с виду хмурый, малоразговорчивый староста, которого все слушали в
уважительном молчании.
- Кузьма, - представился он. - Воевал у товарища Дыбенко под городом Нарвой, был
ранен и списан вчистую. В партии состою, текущий момент приветствую всей моряцкой
душой. Но дело это новое для нас, треба обмозговать его, и тут уж как мир скажет.
Обмозговать не успели, как в село въехали семеро конных бойцов в фуражках с красными
околышами. Ехавший впереди командир, фуражка которого была почему-то кожаной,
спрыгнул с седла, бросил поводья на луку и шагнул к Наталье, широко расставив руки.
- Наташка!..
- Павлик!..
Наталья почти взвизгнула от нежданной радости, потому что Павлик как ушел в
семнадцатом за аттестатом в гимназию, так и пропал для всех навсегда. Пропал
окончательно, а тут вдруг...
- Павлик, Павлик!.. Почему не писал? Почему семью мучил?..
- Все расскажу, сначала - дело, - огляделся настороженно, заулыбался. - Кого вижу?
Кузьма, здорово!.. Сколько лет, сколько зим...
- Здорово, Павел, - со странной скованностью сказал Кузьма, почему-то встав и чуть ли
вытянувшись по стойке "смирно".
- Вот тебе и готовый председатель колхоза, Наталья, - официально порекомендовал
Павел. - Свой человек, хозяин основательный. Вот к нему - никаких претензий, а что
касается остального кулачья...
- Ты нарушаешь основную установку партии, Павел, - тихо сказала Наталья. - Только
сход села может решить, кого из кулаков следует раскулачивать. Только общий сход.
- Давай, сестричка, отойдем для мужского разговора, - сказал, усмехнувшись, Павел. -
А ты, Кузьма, ступай. И не сход собери мне, а партийный актив.
Он взял под руку Наталью, отвел подальше.
- Ты - полная дура или прикидываешься?
- Как ты смеешь?.. - Наталья гневно выдернула руку. - Мальчишка с монтекристо...
- Вот теперь мое монтекристо, - он похлопал по деревянной коробке маузера. -
Подарен лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским вместе со значком Почетного
чекиста.
- Поздравляю, - криво усмехнулась Наталья. - И это обстоятельство, ты полагаешь,
дает тебе право срывать важнейшее решение Центрального Комитета нашей партии?
- Решение одно: ликвидировать крестьянство, как класс мелких собственников. А мы,
чекисты, санитары. Мы разгребаем дерьмо, которое мешает стране двигаться вперед, к
построению социализма в одной стране. Пока вы им рассказываете сказки о том, как
лодыри да пьяницы вольготно будут жить в сельскохозяйственных поселениях, мы уже
разработали план, чтобы ваши сказки стали былью наоборот.
- Что значит - сказка наоборот? Болтун...
- А то, что они никогда не получат паспортов. Они вечно будут гнить в своих серых
избах, получая начальное образование вроде церковно-приходского училища. И с них
этого хватит. Их дело горбатить спины за никому неведомые трудодни. Не деньги, заметь,
не плата натурой, а нечто неосязаемое, настолько неосязаемое, что на него нельзя купить
и коробка спичек.
- Ты хочешь вернуть рабство?
- Я ничего не хочу. Нет, неверно. Я хочу, чтобы обошлось без стрельбы, понимаешь? И
тут уж все зависит от тебя, сестрица. От твоего уменья морочить людям головы.
- А я не понимаю, не понимаю!.. - закричала вдруг Наталья, колотя маленьким
кулачком в грудь брата. - Я решительно ничего не понимаю! Ты - провокатор, Павел?...
Провокатор?..
- До чего же у тебя удобная позиция, - вздохнул Павел. - Ничего не вижу, ничего не
слышу, ничего не хочу понимать. А на севере тем временем строят концлагеря с колючей
проволокой, вышками, вооруженной охраной и правом бессудного расстрела.
- Для... Для интеллигенции?
- В том числе. Но в основном - для кулаков и подкулачников. И я туда сегодня
отправлю первую партию, для чего и прибыл.
- Только сельский сход может определить, кого следует считать кулакомэксплуататором,
Павел. Только сход, и никто более.
- Ошибаешься. Эти списки уже составлены нашими людьми в районе. Вот они, - он
похлопал себя по карману кожаной куртки. - И я буду поступать согласно полученным
нами сигналам, без всяких там свояков, братанов, сестер и добрых соседей. И поэтому
собери актив в сельсовете, Кузьма тебе поможет. А я поставлю караул у дверей, пока не
выполню свою задачу.
- Но...
- Все. Кончен разговор. Исполняй решение НКВД в первую очередь, как то и положено.
- Я...
- А ты тем временем будешь избирать правление колхоза открытым большинством
голосов.
- Но это же произвол...
- Произвол, произвол. Мусорщики и занимаются произволом, чтобы партия всегда
оставалась безгрешной. Иди и морочь им головы, ты в этом с детства поднаторела.
И Наталья пошла. Пошла, с ужасом понимая, что с машиной уничтожения сельской
общины спорить бессмысленно. И - опасно. Очень опасно. Последнее ощущение тихо
шевелилось в ее душе, и она боялась признаться, что этот унизительный страх уже
закопошился в ней.
Павел поставил часового у дверей избы, где заседал актив. А пока этот актив под
руководством Натальи с горящими глазами вырабатывал основы будущей колхозной
жизни, чекисты Павла на конфискованных подводах вывезли семнадцать семейств,
которые числились кулаками и подкулачниками в списках НКВД. С собой им
разрешалось брать только смену носильного белья да одежду на каждого ребенка. Их
отвезли на станцию и погрузили в телячьи теплушки, в которых не было даже нар. И -
увезли. Навсегда.
В отрицание.
3.
Захватив власть, большевики национализировали помещичьи и монастырские земли и
передали их крестьянам, надеясь склонить их на свою сторону. Однако гражданская
война, на которой, как известно, "белые пришли - грабють, красные пришли - тоже
грабють", не способствовала освоению этих земель. Мужиков и лошадей мобилизовывали
обе воюющие армии, не хватало рабочих рук, семян, инвентаря, скота. Земля, столь щедро
пожертвованная большевиками без выкупа, зарастала сорняками, корни которых срослись
в такую сеть, что их и пара волов не брала.
А главное в том было, что крестьянство перестало верить большевикам с их земным раем
после дождичка в четверг. И сеяло теперь с расчетом, чтобы семью прокормить да на
семена припрятать так, чтоб никто не нашел. Ни в кожаных куртках, ни с красными
околышами, ни соседи за плетнем. Да порука в семье, что ни за что не скажут, где зерно,
даже если наган матери в лоб уткнется. Помереть от голода куда страшнее, чем от пули.
Страх этот полной мерой испытал на себе город. А кроме мирных обывателей нужно было
кормить армию внешнюю - Красную, армию внутреннюю - войска НКВД, милицию,
чиновничью свору, партийцев, рабочих, детей-сирот, которых расплодилось после войны
столько, сколько в России отродясь не было.
Надо сказать, что как крестьянство не верило большевикам, так и большевики не верили
крестьянству. Прежде всего потому, что у них не было никакой крестьянской программы
в крестьянской стране. Для крестьян зажиточных услужливая пропаганда отыскала
название "кулак", хотя в деревне эти "кулаки" исстари назывались "справными
хозяевами". Да и мало их было, не поживишься, не устрашишь деревню арестом двух-трех
семейств. Отсюда напрашивался вывод, что прежде, чем ввести в деревне угодный власти
порядок, надо сначала резко увеличить число "справных хозяев", а уж затем - громить.
Да и стране требовался передых, поскольку она вконец была замордована. И тогда ввели
Новую Экономическую Политику. "НЭП", по тогдашней любви к сокращениям не только
слов, сколько тех, кто ими пользуется.
И тут же появились товары, разрешение на торговлю, новые весомые деньги, льготы для
села и многообещающий призыв самого любимца Ленина товарища Бухарина -
"Обогащайтесь!". А что особо требуется подчеркнуть, отдельные льготы бывшим бойцам
Красной Армии.
Казалось бы, все правильно: сражался за Власть Советов, не щадя жизни, так вот тебе от
власти - большое спасибо. Живи и обогащайся, дорогой товарищ боец. Только, как
рассказывали, Феликс Эдмундович Дзержинский губы скривил в чекистской ухмылке.
А мужики по работе стосковались, только пустая та была работа. Ни тебе лошадок, ни
тебе инвентаря, ни тебе помощников в семьях. Ни сынка, чтоб хоть лошадь под уздцы по
борозде вел ровно, ни девчонки, что матери помогала да обед какой ни есть, в поле
носила. И больше того - нет никаких капиталов, чтоб для начала хотя бы зерна на посев
купить.
Кузьма к тому времени немного обжился. Женился на вдовой солдатке с сынком лет
двенадцати, а вскоре у них и девочка родилась. Вот и все обжитье, потому что коня не
было. Ни коня, ни денег, только два поля, сорняками заросшие, да большой покос на
берегу речки.
И еще был введенный царем "Сухой" закон. И все, конечно, маялись. И эту маяту Кузьма
не только собственным горлом чувствовал, но и наблюдал те же мучения у мужской
половины населения.
Надо было с чего-то начинать. Кузьма был мужиком сметливым, почему и начал со
знакомств в соседней кавалерийской воинской части. И вскоре выяснил, что сухая
царская докука больше всего сказывается на самочувствии заместителя командира по
тылу. А в руках зам по тылу Ильи Семеновича - и списанные тачанки, и сбруя, и даже
право выбраковки лошадей.
Стал к себе приглашать на чай. Гоняли чаи до седьмого пота, пока Илья Семенович не
начинал вздыхать:
- Эх, чего бы не того бы!..
- А "сухой" закон?
- Так потому-то и вздыхаю.
- Потерпи до морозов. Через неделю Рождественские ударят.
- Ну и что? Закон отменят, что ли?
- А то, что я изо льда умею один очень даже неплохой напиточек делать. Заказанной
крепости и по полному закону. Если ты мне пару выбракованных лошадок недорого
отдашь.
- Да откуда у тебя деньги?
- А то уж моя забота.
Кузьма знал, что говорил. К тому времени уже открылись ипотечные банки, выдававшие
ссуду под залог земли. Крестьянство привычно не верило ни городу, ни властям с их
адвокатами, нотариусами, банками и тому подобными барскими выдумками. А Кузьма
получил все документы на право владения землей, поехал в город и под эту землю взял
солидный кредит. Так что за выбракованных лошадок ему было, чем расплатиться. А
кроме того, хорошо зная, что доносительство стало патриотическим подвигом, ожидал
этого патриотического поступка, почему и запасся лицензией на домашнее изготовление
безалкогольного рябинового напитка. Ситро "Рябинка".
Но сперва требовалось угостить тыловика обещанным спиртным без всякого самогонного
аппарата. И этот секрет он знал, а потому по первому морозцу погнал в лес жену с
ребятишками с заданием принести домой как можно больше хорошей, чуть тронутой
морозом рябины. А сам тут же выехал в город, где под припасенную лицензию купил
мешок сахару.
В новейшем проявлении общегосударственного патриотизма Кузьма не ошибся. Правда,
приехали не чекисты, а милиция с понятыми.
- Лучше сдайте нам свой самогонный аппарат. Это зачтется, как добровольное
признание.
- Нет у меня никакого аппарата. Ни в хате, ни во дворе. Ищите, раз такое распоряжение.
Все перерыли, ничего не нашли.
- А это для чего в кадушке вымачиваешь?
- Это рябина. А вот лицензия на изготовление безалкогольного напитка вроде ситро.
Все перетрясли по второму разу, даже во дворе, в хлеву, на сеновале. Уморился
участковый. Ткнул в кадушку пальцем:
- А это как перегонять думаешь?
- Да никак. Это - ситро. Разбавлю колодезной водой, разолью по бутылкам и - в
город. В оптовую продажу.
Ушла комиссия вместе с понятыми. Тут аккурат морозы подошли, и Кузьма перетащил
кадушку с рябиной в холодные сени поближе к выходным дверям. Два раза в день - на
рассвете, когда корм скотине задавал, и - вечером, перед сном - лед, что в кадушке
намерз, во двор выбрасывал. И постепенно крепчал его напиток без всякого самогонного
аппарата, потому что замерзала только вода, а спирт оставался в целости и сохранности.
И когда все само собой дозрело до кондиции, Кузьма принес шкалик тыловику.
- Нравится?
- Ну... Натуральная!
- Ставлю четверть, а ты мне - пару выбракованных коней.
- За коней надо деньги платить.
- Во сколько комиссия оценит, столько и заплачу. Только полудохлых не подсунь, я в
конях разбираюсь.
Однако рябиновка изо льда так понравилась зам по тылу, что коней он и впрямь
поставилдобрых и так сделал, что комиссия недорого за них запросила. И Кузьма получил
тягло на немалое количество залежной земли.
А руки, уставшие от бесконечной пальбы на всех фронтах, так по мирной работе
стосковались, что он и вставал до зари, и спать с зарею ложился. Купил конную
сенокосилку, усадил на нее приемного сына, чтобы тот заливные луга обкашивал,
договорился с татарами о покупке. А сам в болоте по пояс осоку косил и на берег для
сушки вытаскивал.
- Говорят, американцы какой-то трактор выдумали, - говорил он жене. - Узнавал я в
городе. Есть такой, да пока не по зубам. Вот ужо сено продам татарам, тогда поглядим.
Он в город ездил не только, чтобы посмотреть, но и чтобы оглядеться по-хозяйски. Вот в
такой оглядке он татар-овцеводов и обнаружил, и договор с ними заключил на поставку
сена.
Вся деревня приходила, чтоб на него поглядеть. Бабы завистливо ахали, а мужья их,
цигарки из зубов не выпуская, цедили сквозь зубы, сплевывая:
- И чего надрывается? Будто картошки не хватит.
- Известно, чего. Кулак - он кулак и есть.
Еще НЭП существовал, еще Бухаринский лозунг "Обогощайтесь!" мелькал в газетных
статьях, а власть исподтишка уже натаскивала лентяев на работящих крестьян. С того
повелось и так будет всегда, пока Советская Власть не падет под тяжестью собственных
преступлений.
Ни о чем подобном Кузьма и в сновидениях не видел. Это была его Власть, это за нее он
сражался, это она давала ему сейчас возможность трудиться с размахом и с
удовольствием, а иначе работать он не умел. И порою весьма удивлял наблюдателей через
плетень с неизменными цигарками в зубах.
Так однажды он привез четыре короба чистейшего речного песка и велел приемному сыну
и жене аккуратно разбросать песок по пашне, подготовленной под посев. Старательно сам
разровнял песок, после чего запряг пару в трехлемешный плуг и перепахал это засыпанное
песком поле еще раз.
- Чего мужику неймется? - удивлялись зрители с цигарками.
И еще больше удивились, когда Кузьма привез таких же четыре короба с песком и
повторил перепашку. И поверх - еще четыре короба чистого песка.
- Контуженый, видать, - вынесло приговор цигарочное присутствие и потеряло к нему
интерес.
Россия больных не любит.
А уж когда Кузьма - это под русскую-то зиму! - привез какую-то странную красную да
с тонкой кожурой картошку, так и вообще крест на нем поставили. Сбрендил мужик,
ясное дело.
Да и сажал-то он ее не клубнями, а - глазками. А глазков в клубне, считай, от шести до
восьми. Так он на шесть-восемь частей и делил каждый клубень и совал его в землю
накануне первых снегопадов.
А потом засыпал собственные посадки сперва рубленой соломой и сеном, а поверх -
сплошной соломой. И опять зубоскалили мужики с неизменными цигарками, а вслед за
ними и бабы, но примолкли, когда снег стаял, а вокруг его посадок так развезло, что не
только сажать было невозможно, но даже картошку на семена перебирать рано. Потому
примолкли, что у Кузьмы на посадке первые ростки проклюнулись и под весенним
солнышком силу набирать стали.
Примолкли земляки. И цигарки навечно к нижним откляченным губам прилипли.
Копать под картошку еще не все решились, а у Кузьмы на участке столько ее уродилось,
что пришлось двух мужиков да трех баб нанять, чтоб убрали поскорее. И картошечка
была - одна к одной. Вкусная, крупная, рассыпчатая, с тонкой кожурой, которую и
срезать-то не надо - поскреб ножом да и в котел.
Вот тогда в Комитете бедноты взвыли:
- Кулак он! Не думает о светлом будущем!
И постановили - раскулачить и сослать в самые дальние районы, где картошка не
водится.
Зарыдала жена. По-деревенски, навзрыд, на всю округу. А Кузьма погладил ее по голове и
сказал:
- Не убивайся, мать. И в Сибири люди живут.
С ними вместе выслали и тех, кого они нанимали убирать картошку. Как подкулачников
и - по всей строгости. С собой - только носильные вещи как взрослых, так и детей,
продовольствия на пять дней на каждого едока и - все. Ни инструментов, ни орудий
труда, ни гвоздя единого. Однако Кузьма, хорошо поняв классовую зависть, выдаваемую
за классовую ненависть, умудрился спрятать в детских вещах, которые бравое Чека не
прощупывало, два топора без топорищ, естественно. И то же самое посоветовал сделать
"подкулачникам". Ножовку они умудрились провести и стамеску. Нужные вещи в той
неизвестной пустыне сибирской, где намеревались их выбросить для медленного
умирания. ЧК особенно любило именно медленное умирание, когда человека
приговаривали к расстрелу, а потом отправляли в тюрьму, где он каждый день ожидал
этого расстрела, только его до этого последнего вызова по два-три месяца мурыжили.
Станцию ЧК выбрало глухую, далекую, где и поезда не останавливались. Долго тряслись
до нее по разбитым проселкам на собственных лошадях и в собственных телегах. Пока.
Пока до полустанка этого не доехали, а там чекисты велели выгружаться, брать ручной
багаж и идти на запасной путь, где ожидал товарный состав с распахнутыми настежь
дверями.
- Грузись все в этот вагон, - сказал старший.
Бабы опять взвыли, а Кузьма спросил:
- Разрешите обратиться, гражданин начальник?
Доволен был "гражданин начальник" с двумя треугольниками на синих петлицах.
- Чего у тебя?
- Разрешите два заступа выдать. Дорога дальняя, холода. Непременно кто-то из стариков
либо детишек помрет. Надо бы похоронить по человечески, Милосердие оказать.
- Кулак - а милосердие не забыл?
- Так ведь православный я.
- Православный? - несколько озадаченно переспросил стражник. - Ну тогда топай в
склад и скажи, что я лично велел выдать тебе шанцевый инструмент для похорон.
- Спасибо, гражданин начальник, - сказал Кузьма и поплелся на склад, с трудом
скрывая радость.
"Шанцевый инструмент!".
И под эту служебную оговорку караульного получил две лопаты - заступ и совковую -
кирку, лом и саперную лопатку. И все это неторопливо отволок в загаженный скотом
вагон.
- Спрячьте у стенки под сухим дерьмом.
А сам подумал:
"Теперь не пропадем, где бы нас не высадили. Не пропадем!.."
4.
Ехали долго и мучительно медленно, по суткам отстаиваясь на глухих разъездах. Кормили
похлебкой из брюквы с кусочками давным-давно пересушенной воблы. Два раза в день -
утром и вечером. И на оправку выводили взрослых - дважды в день по полчаса, мужчин
вместе с женщинами, а детей - трижды, но - по раздельности: сначала девочек, потом
мальчишек.
И голодно было, и холодно. Кузьма ходил к конвоирам, долго просил, но добился, чтобы в
вагон забросили три охапки елового горбыля. Устелили пол в одном из углов, заодно под
него и лом с киркою спрятали, и гуртом клали детей на одеяла да всякую запасную тряпку
подкладывали. Слава богу, не застудились девчонки, хотя, как и парнишки, ходили в
соплях до колен.
А однажды, когда стояли на разъезде, охрана разрешила открыть двери с одной стороны
для проветривания. И тут кто-то незамеченный, проходя мимо этой двери, сбросил на пол
мешок картошки, да и пошел себе, не оглядываясь. Оттащили тот мешок подальше от
дверей, стали спорить, как картошку делить, но Кузьма отогнал всех и рассыпал на пол
весь мешок.
- Не подходить, пока нужную не отберу.
И отобрал семенную. С глазками.
- Дайте, бабы, полотняный мешочек.
Дали тут же. Кузьма осторожно, по одной опустил в него отобранную картошку. Завязал и
сказал:
- Это - надежда наша. Куда бы нас не завезли, картошка - всегда картошка. А потому
пуще глаза берегите.
А везли их - ох, как долго! По дороге два старика, старуха да двое ребятишек Богу души
отдали, а их все гоняли с ветки на ветку, с колеи на колею. Она в конце концов в разъезд
уперлась, и тогда их всех перегнали в два вагончика узкоколейки, по которой когда-то
возили лес с генеральных порубок.
- Видать, на лесоповал, - решили мужики.
- Видать, нет, - сказал Кузьма. - По этой железке лет пять паровик не ходил.
Медленно тащились по кривой, горбатой узкоколейке. Наконец, и она кончилась.
Остановились.
- На выход с вещами!
Выгрузились. Всех пересчитали, отвели за какие-то давным-давно вымершие бараки, за
которыми оказалось два гусеничных трактора с прицепами под брезентом. И всех мигом
рассовали по этим прицепам, категорически запретив выглядывать. Поорали, покричали,
поклацали затворами для устрашения и, наконец, медленно куда-то тронулись. Куда -
неизвестно, выглядывать запрещено.
А как качало, как бросало! Бабы с малыми детишками на руках летали от стенки к стенке,
стараясь подставлять собственные бока да спины, чтоб только маленьких уберечь.
Долго ли ехали так, никто и не помнил. Казалось, что всю оставшуюся жизнь проехали...
Выгрузили их на старой порубке. Пни да ветки, болото да речушка, густота еловая кругом
подвысь да мох по колена.
- Выживете, значит, докажете, что и впрямь кулаки, - недобро усмехнулся начальник
конвоя.
Завыли бабы в голос.
- Погибель наша пришла-а!..
- Тихо, бабы, - сказал Кузьма. - Кулаком Советская власть обозвала тех мужиков,
которые работать любят, а не перекуривать у плетня. Так и докажем им, что мы -
кулаки. Докажем! И - выживем.
5.
Все эти события - как семейные, так и всероссийские - для Настеньки прошли
стороной. Она была старательна и очень работоспособна, почему вскоре и стала
заведующей фельдшерским пунктом.
Только лекарств никаких не было, кроме пирамидона и касторки. Однако Настя не
забывала травника Игнатия, который ее когда-то вылечил одними настоями из природных
трав, цветов и одному ему ведомых корешков. Она по-детски тут же в него влюбилась, и
до появления в их доме чекистов, арестовавших беженца - трансильванца, с радостью
помогала ему собирать травы и коренья. А он охотно рассказывал ей, для чего и как
именно их следует собирать, и она все эти знания старательно раскладывала по полочкам
в своей хорошо тренированной стихами памяти. И теперь все эти знания вдруг
пригодились.
При практически полном отсутствии лекарств фельдшерский пункт весьма успешно лечил
многие болезни. Поэтому шли к Насте, и центр медицины, то бишь, городская
поликлиника, отошла как-то на второй план. Туда ходили только для получения справки о
болезни, которую позднее назвали бюллетенем, а лечиться предпочитали у Насти
Вересковской, заведующей фельдшерским пунктом. И Настя лечила весьма успешно,
особенно тогда, когда дело касалось легочных заболеваний и разного рода ангин.
Только однажды утром подкатила машина к фельдшерскому пункту. Из машины вышли
двое чекистов и без стука вошли в кабинет.
- В процедурную всегда надо стучаться, - сказала Настя. - На приеме могла быть
женщина.
- Собирайтесь, - сказал один из вошедших. - Поедете с нами.
- Придется обождать, пока я не закончу осмотр больного, - спокойно сказала Настя.
Она не чувствовала за собою никакой вины, а потому и не испугалась. В голосе ее не было
решительно никакого намека на испуг. Для чекистов это было столь необычно, что они
тут же дисциплинированно вышли в некоторой опустошенной растерянности.
Закончив прием, Настя выглянула в окно. Машина ждала, и ей ничего не оставалось
делать, как предупредить ожидающих приема больных, что скоро вернется и просит ее
подождать.
Однако скоро вернуться ей не удалось и пришлось прислать бравого чекиста, чтобы он
извинился за нее и отпустил всю очередь. А случилось так потому, что у начальника
местного ЧК заболела единственная и горячо любимая дочь. Об этом он сразу же сказал
Насте, едва она вошла в его кабинет.
- Вы - единственная, кто ее может спасти...
- Странный способ доставки фельдшера.
- Простите, хлопцы перестарались. Очень прошу немедля осмотреть девочку.
- Поехали, - тут же сказала Настя. - Только пошлите предупредить очередь, что я
задерживаюсь.
Он послал верхового. Но велел сказать, что фельдшер может задержаться надолго.
Начальник местного ЧК Кондрат Семенович Березайко был суров и беспощаден даже в те
беспощадные времена. Не столько, может быть, от характера, сколько от истовой веры в
уничтожение врагов Октябрьской революции. Однако и у жестокости всегда наличествует
слабое звено. Этим слабым звеном была его единственная дочь, звонко названная
Октябриной. А ее
...Закладка в соц.сетях
