Жанр: Драма
Отрицание отрицания
...ют рабочие, а медицинской
помощи никакой нет.
Через месяц приехала Настя с мужем Федором, санитаром с протезом вместо правой
руки. И с Игнатием Трансильванцем, который числился ее заместителем по лечению
травами.
4.
В мае тридцать восьмого и грянуло то, ради чего так старался особо уполномоченный
Павел Берестов. В газете "Правда" было опубликовано сообщение ТАСС о раскрытии
военного заговора против советского народа и лично против товарища Сталина. И
мгновенно, точно по мановению волшебной палочки, по всей стране сразу же начались
многочисленные демонстрации трудящихся и митинги. Еще до всякого следствия, а уж,
тем более, решения суда как демонстрирующие, так и митингующие требовали одного:
- Смерть!..
Еще вчера они поклонялись своей рабоче-крестьянской Красной Армией и боготворили
ее вождей, героев гражданской войны. А теперь неистово кричали хором и в розницу:
А со всех стен и заборов глядели торопливо намалеванные плакаты:
"ЕЖЕВЫЕ РУКАВИЦЫ". "СМЕРТЬ ШПИОНАМ!".
И во всю мощь гремело радио:
- ... Кровавые наймиты империализма свили змеиные гнезда в самом сердце нашей
родной Красной Армии... Наши отважные чекисты схватили за руки двурушников в форме
Красной Армии... Изверги в военной форме планировали убийство товарища Сталина и
расчленение всего Советского Союза...
- "Офицерский лагерь смерти, - усмехнулся про себя Павел. - Так вот, что я строю с
бетонным рвом и двойной колючкой... Полное отрицание, как любила выражаться
товарищ Анна...".
Первые заключенные прибыли очень скоро: Павел еще не успел достроить обзорные
башни вдоль периметра лагеря. Не только растерянные и перепуганные, но и в
большинстве без сапог, которые силой отобрала конвойная команда. Это настолько
возмутило Павла, что он категорически отказался принимать этап, пока арестованным не
вернут сапог.
- В Москву назад повезешь, понял?.. - орал он в лицо младшему лейтенанту,
начальнику этапа. - У меня - прямое подчинение самому Наркому! И я немедленно
доложу ему по телеграфу, в каком виде ты доставил мне команду. До Москвы не успеешь
доехать...
- Да ведь мои хлопцы... - неуверенно залопотал тот.
- Твои хлопцы на завалинках с гармошками сидят. И ты в ряд с ними усядешься, если...
- Всем разуться!.. - закричал младший лейтенант. - Немедленно вернуть обувку по
принадлежности!..
Наспех споротые нарукавные шевроны и петлицы Павла в заблуждение не ввели. Перед
ним был высший командный состав Красной Армии, который почему-то не расстреляли.
Зато увезли медленно умирать в концентрационный лагерь на границе тайги и тундры.
- День на отдых после марша, - сказал он. - Завтра с пяти утра приступаете к работе.
Работа - четырнадцать часов с получасовым перерывом на обед. Все. Увести в барак,
усиленная охрана.
На следующее утро еще до построения на работы к Павлу, стоявшему в стороне и суеты,
подошел бородатый арестант в той же диагоналевой форме без знаков отличия. Сняв
фуражку и по офицерски щелкнув каблуками, громко, как положено, обратился:
- Заключенный Колосов. Разрешите вопрос, гражданин начальник!
- Слушаю вас.
Арестованный Колосов вдруг замолчал, и Павел заметил, как он оглянулся, нет ли кого
поблизости. И спросил:
- Секрет?
- Секрет, - тихо подтвердил Колосов. - Если я побреюсь, секретом быть перестанет.
- Я кого-то узнаю?
- А кто тебе тир строил для стрельбы из монтекристо, Павлик?
- Александр?.. - еле слышно выговорил пораженный Павел. - Ты?.. Почему -
красный генерал? Почему - Колосов?
- Ну, не мог же я стать красным генералом по фамилии Вересковский? Гражданская
война, брат.
- Здесь - лагерь уничтожения, Саша.
- Знаю, - спокойно сказал Александр. - Дай мне два дня оглядеться, Павлик.
Потом сделай так, как я скажу.
- Попробую...
- Не попробуешь, а исполнишь. Все, как скажу. Вересковские не сдаются, брат мой во
крови.
- Вересковские не сдаются, - повторил Павел.
- За моей спиной - кряжистый мужик с огромными ладонями. Это - мой тесть
профессор Голубков Платон Несторович. Кончил Лейпцигский университет и Сорбонну.
Патологоанатом с мировым именем. Устрой его при своей больничке. Тебе же удобнее, со
стороны никаких специалистов по вскрытиям вызывать не придется.
- По какой статье сидит?
- Думаю, за длинный язык. Любит пофилософствовать.
- Здесь Настя, - сказал Павел. - Я перевел ее из другого лагеря, фельдшерским
пунктом заведует. Вот к ней я твоего тестя-анатома и отправлю. Только мне с Москвой
созвониться надо, но думаю, не откажут.
- Спасибо. А Татьяна чем у тебя заведует?
- Татьяна сгинула. И концов так никто и не нашел. А Наташа в лагере умерла.
- Ладно, хоть трое живыми остались, - Александр вздохнул. - Настеньку повидать
разрешишь, гражданин начальник?
- Ну, о чем спрашиваешь?
- И на том спасибо.
И громко добавил:
- Разрешите идти, гражданин начальник?
- Идите.
В этот день Александр после бани не пошел отдыхать, как остальные. Неторопливо
обошел лагерь, настороженно, но внимательно осмотрев все, что мог, и только после
этого зашел в фельдшерский пункт.
Настя до слез обрадовалась появлению старшего брата, которого считала давно
погибшим. Накрыла стол всем, что только нашлось в доме, и даже налила полстакана
спирта. Александр тоже был очень взволнован, расспрашивал о ее Одиссее, обнял ее
мужа.
- Исчезли Вересковские, Настенька, - сказал он. - Ты - Игнатьева, Павел -
Берестов, я - Колосов. Исчезла наша фамилия...
Расставаясь, Александр попросил дать ему резиновую трубку.
- Побольше и подлиннее.
- Зачем тебе, Саша?
- Не спрашивай. Легче будет на допросах.
Не спросила, хотя и не очень поняла. Александр старательно спрятал трубку,
расцеловался с сестрой, обнял Трансильванца, крепко пожал руку Федору и ушел. И
больше не появлялся, почему Настю и впрямь допрашивали.
На следующий день он одним из первых явился на перекличку и развод по работам и
сразу же подошел к Павлу.
- Разрешите обратиться, гражданин начальник!
- Слушаю.
- Прошу назначить на строительство надзорных вышек, гражданин начальник. Я -
плотник, дело знакомое.
- Передайте бригадиру, что я не возражаю.
- Тогда, если позволите, еще одна маленькая просьба. Мне в хромовых сапогах да и в
форме из диагонали трудновато будет там с бревна на бревно перебираться. Хотелось бы
попроще чего-нибудь.
- Скажите бригадиру, чтобы он заменил ваше генеральское одеяние на что-нибудь
рабочее.
- Благодарю, гражданин начальник! Разрешите идти?
- Что ты задумал, Александр? - тихо спросил Павел.
- Замаливать свои грехи работой на благо мирового пролетариата.
- Ну, иди, - с досадой сказал Павел. - Замаливай.
Александр получил грязную рабочую одежду, корявые, но по крайней мере целые сапоги
и одним из первых полез на вышку, сунув топор за ремень. Павел настороженно проводил
его взглядом, убедился, что брат включился в работу, и занялся своими делами.
От рабочей суеты его оторвал крик:
- Плотник с вышки сорвался!..
Павел глянул, успел заметить, что Александр летит в воду, так и не выпустив топора из
рук, крикнул:
- Конвой, вытащить!..
Никто уже не работал. Заключенные столпились вдоль внутренней колючей проволоки,
отгораживающей канал, охрана спустила на воду две лодки, в которых кроме гребцов,
сидели охранники с баграми, шум стоял невероятный. Молчал только Павел.
"Неужели и вправду сорвался?.. - растерянно думал он. - Он же плавать меня учил, он
как выдра в воде...".
Любовь к старшему брату боролась в нем с ответственностью начальника лагеря. Если
тела не найдут, его ждут крупные неприятности. А если найдут, значит, он потерял
любимого брата...
Александр и вправду отлично плавал и нырял. Еще вчера, разглядывая канал, он увидел
узкую протоку. Устье реки, водой которой и заполняли канал. Конечно, она была
перегорожена колючей сеткой, чтобы кто-либо из заключенных не вздумал этим устьем
воспользоваться, но у него имелась полая резиновая трубка, которую он вчера выпросил в
фельдшерском пункте. Это давало шанс, которым грех было не воспользоваться.
Еще барахтаясь на бетонном дне, он сунул топор за ремень и под водой поплыл к сетке в
углу рва. Добравшись до нее, он осторожно высунул конец шланга наружу, кое-как
прикрепил его к колючке, позволил себе немного отдышаться и нырнул опять.
Он хорошо видел под водой: бетонный канал еще не накопил мути и был совершенно
прозрачен. Как он и предполагал, сетка не крепилась к дну канала, свободно свисая на
бетон. Александр оторвал ее от дна, пролез под нею в русло болотной речушки, подышал
про запас и, оторвав трубку от колючей проволоки, поплыл вдоль самого дна. Вскоре
начались тростниковые заросли, капитан забился в них, отдышался и стал сквозь
тростники пробираться вверх по речке.
Вскоре послышался шум самолета. Александр тут же с головой укрылся под воду, дыша
через трубку. Несколько раз "кукурузник" пролетал над ним, но бывалый офицер не
шевелился, чтобы не дрогнули верхушки тростника. А начал двигаться только тогда, когда
гул самолета исчез, да и самого самолета нигде не было видно.
Передвигался по тростниковым зарослям осторожно, стараясь, чтобы не очень
колыхались вершинки. Нашел песчаную отмель, снял с себя все вплоть до белья, отжал
воду, сколько мог, и разложил на песке для просушки. А сам голым опять забрался в
тростники.
Комары жрали немилосердно. Александр отбивался от них веничком из вершинок
тростника и думал.
По туповатой логике чекистов - а он полагал ее таковою - беглец должен был
попытаться уйти в лесотундру, чтобы в конце концов спрятаться в тайге. Значит, он
должен идти в сторону, прямо противоположную их логике. То есть, прямо на Запад.
Минуя села и города, пересекая реки, железные и шоссейные дороги, но забирая все время
чуть на Север. К Мурманску.
Очень опасно и очень далеко. Сил хватит, если будет еда. Значит, сейчас, пока чекисты
начнут шуровать в лесотундре, надо озаботиться каким-либо провиантом.
А он - под ногами. К черту брезгливость, когда все помыслы, как бы поскорее дойти.
Родина прокормит, она же - дом твой родной...
Шел, ни о чем не думая. Даже Анечку гнал из воспоминаний. Он шел не ради
собственного спасения, он шел ради того, чтобы дойти и рассказать миру, какой террор
развязал Сталин.
5.
К тому времени Анечка уже закончила Смоленский Педагогический институт и
преподавала немецкий язык в средней школе. Школа располагалась совсем близко от
дома, и она успевала приготовить обед и завтрак еще до школы. Только вот гости более не
появлялись, видно, размели их события, с каждым месяцем казавшиеся все страшнее. Так
что Платону Несторовичу Голубкову вечерами приходилось философствовать в
одиночестве.
А Анечка думала о любимом. Ее герое, ее единственном и неповторимом капитане
Вересковском, ныне, доходили слухи, ставшем командиром корпуса в Красной Армии.
Когда-то он писал ей регулярно. Потом - все реже и реже, но все же писал, и она ждала.
Потом... Потом начался разгром Красной Армии, и Анечка поняла, что Александр ей уже
никогда не напишет, потому что боится за нее. И с ужасом ждала ареста, как законная
жена изменника родины. Собрала чемоданчик с бельем и теплой одеждой, два шерстяных
платка взяла, кое-что из еды на первые дни. Сухари, кусок сала, сахару. И стала ждать.
И - дождалась. Приехали на сей раз, правда, не в заповеданных товарищем Дзержинским
четыре утра, а уже в сумерках. Машина, пророкотав, осветила вдруг окна яркими фарами,
но сразу же потушила их. И застучали в дверь.
- Открой, Аничка, - невозмутимо сказал Платон Несторович. - Стучат, кажется.
Анна открыла, загнав ужас куда-то в глубины души. Вошли двое в чекистской форме, а с
ними - худощавый гражданский, в очках на тощем носу. И - по виду -перепуганный
куда больше, чем Анечка.
- Гражданин Голубков Платон Несторович? - спросил, видимо, старший из тройки.
- Пора? - спокойно осведомился патологоанатом. - Не тот ты чемоданчик собирала,
Аничка.
- Собери отцу вещи, - сказал второй в форме. - Мы бы твоего отца за длинный язык и
раньше упекли, куда следует, да специалиста на его место не было. А нам без таких
специалистов, сама понимаешь. А теперь, вот, нашелся, стало быть. Кирпичников
Владилен Петрович.
Он неторопливо болтал, пока Анечка собирала отцовские вещи, выбросив свои из
чемоданчика. А найденный заботливым НКВД новый патологоанатом стоял молча,
понурив голову.
- Копаетесь, копаетесь!.. - строго заметил старший.
Анечка молча передала отцу собранный чемоданчик. Платон Несторович обнял дочь,
крепко прижал к груди.
- Не лей слез понапрасну, - сказал он. - Будешь умницей, глядишь, и увидимся еще.
Обещаешь?
- Обещаю, - еле слышно шепнула Анечка, боясь, что слезы вот-вот хлынут рекой.
- Ну и славно. Держись, Аничка моя...
И, не оглядываясь, пошел к выходу. Старший молча проследовал за ним, а разговорчивый
второй сказал:
- Квартира у тебя казенная, товарищ Анечка. Ну как вы тут делить ее будете, дело не
мое. Лучше всего - по совести.
И вышел.
- Мне съехать? - тихо спросила Анечка Владилена Петровича Кирпичникова.
- Видимо, придется, - смущенно вздохнул он. - Это теперь - место моей работы, а у
меня - семья. Так что, извините, Бога ради.
- Ничего страшного, - Анечка изо всех сил улыбнулась. - Сниму комнату где-нибудь
на Покровке. Я - учительница. Преподаю немецкий язык в здешней школе.
- Ну, это проще, - Владилен Петрович тоже улыбнулся. - У меня есть домик на спуске
с Покровки. Маленький участок, зато три груши. Это недалеко отсюда. Платы я с вас
никакой не спрошу, а вот участок подарить не смогу. Вам придется выплатить за него,
но - в рассрочку, по самым льготным условиям и не обязательно каждый месяц.
- Спасибо вам, Владилен Петрович, - Анечка улыбнулась уже от души. - Чур, груши -
пополам.
- Я там вырос, в этом домике. - сказал Кирпичников. - И перевоз вам ничего не будет
стоить, потому что все ломовые - мои друзья с детства. И перевезут бесплатно, и
погрузят. Так что берите всю мебель.
- Спасибо, но...
- Не всю, извините. Вся не влезет, домик маленький. Я вам сначала покажу его, и вы
сами решите, что там может разместиться.
На следующий день они пошли к домику на Покровской горе, откуда еще не успела
съехать жена и маленький сын Владилена Петровича. Она с радостью приняла Анечку,
тут же расцеловалась и тут же перешла на "Ты", как то водилось в те времена. Что-то
трещала насчет базара, который совсем рядом, на Вокзальной площади. Что до Днепра
рукой подать, а в центр, к "Часам", ходят трамваи от этой самой площади...
Анечка его не слышала. Она впервые в жизни увидела, сколь гармонично можно вписать
жилое строение в ландшафт, не ломая и не портя самого вида, что распахивался с
маленькой терраски, нависшей над обрывом. По дну рва, которые образовывали два
противоположных обрыва, шла тропинка к калитке, ведущей к водокачке и Вокзальной
площади. А сама терраска осенялась могучим тысячелетним дубом, чудом уцелевшим с
древнейших времен, когда и самого-то Смоленска еще не было...
Ее водили по саду со знаменитыми грушевыми деревьями, плодоносящими каждый год.
По крохотным комнатам крохотного дома, похожего на игрушку только не под
новогодней елкой, а под дубом. Что-то говорили, объясняли, а она думала только о том,
что ей выпало если не счастье, то утешение жить в домике под тысячелетним дубом. Хоть
и одной...
Но для этого требовалось сначала переселиться. Сначала вывести вещи из сказочного
домика в служебную квартиру нового патологоанатома. Потом перевезти ту мебель,
которая влезет в домик под дубом. Анечка так спешила переселиться, что кроме своих
вещей взяла отцовское любимое кресло, стол да четыре стула, собственную кровать и -
книги навалом. Навалом потому, что два огромных книжных шкафа просто не могли
разместиться из-за низкого потолка, и Анечка везла их россыпью, но - все до единой.
Здесь она намеревалась ждать отца, которого безусловно не могли не отпустить.
Было одно неудобство в ее сказочном домике: рядом не было воды. За нею приходилось
каждое утро отправляться по тропинке меж оврагами до калитки, ведущей к вокзальной
площади. Здесь стояла будка, в которой выдавали воду по талонам. Талоны получали
помесячно по месту прописки, но самым замечательным было то, что эти талончики в
окошке лапками принимала ручная белая крыса без хвоста. Принимала и сама накалывала
на гвоздик, а потом долго и старательно умывалась. Заведовал этой раздачей пожилой
дядюшка Карл, всегда расспрашивающий о здоровье и настроении. И Анечка очень
быстро научилась носить воду на коромысле, который остался от прежних хозяев.
Электричества в домике не было, но прежние хозяева оставили целых три лампы, из
которых одна с круговым фитилем - она называлась "Молния" - давала достаточно
света, чтобы читать по вечерам. Керосину она потребляла, правда, много, но Анечка не
только преподавала немецкий язык в десятилетке возле Покровских госпиталей, но давала
и уроки частные. Не детям - с них бы она не взяла ни копейки - Анечка давала уроки их
родителям, друзьям и соседям этих родителей. Тогда знать немецкий язык было весьма
престижно, и порой ей даже приходилось отказывать новым желающим.
Но подступала осень, осыпались каштаны, летела листва и с других деревьев, и только
могучий дуб не желал расставаться со своею листвой. Он щедро сбрасывал желуди, и
Анечка аккуратно собирала их. Они были настолько совершенной формой, что не
собирать их у нее просто не было сил. С ними по красоте могли поспорить только
каштаны, но они были далеко в городе, в основном, в Лопатинском саду. Анечка
несколько раз ездила в этот сад, собирала каштаны, выковыривая их из колючих
панцырей, но здесь ей всегда горько думалось о ни весть куда сгинувшем муже, бывшем
штабс-капитане АлександреВересковском. . .
Осень несла печаль. Анечка по вечерам все чаще и чаще отвлекалась, и странная
безадресная грусть окутывала ее черным безнадежным покрывалом. Ей казалось, что все
уже в прошлом, что впереди - одиночество в одиноком домике, в котором ей и суждено
состариться.
Анечка уже не читала. По тусклым, бесконечно длинным вечерам по привычке брала
книгу, садилась перед печкой, которая топилась хворостом, потому что рубить дрова
Анечка не умела, раскрывала ее на закладке и роняла на колени. Читать не хотелось,
думать было не о чем, и она просто сидела у окна до позднего вечера. Тогда ложилась в
постель, накрываясь всем, чем только можно было укрыться, и тягостно ждала, когда же
придет сон.
И как-то утром выпал первый снег, нежный и пушистый. Анечка всегда любила его, а
теперь пришла в ужас, потому что снег надо было чистить, чтобы не оказаться отрезанной
от выхода в город. А чистить ей не приходилось, и она понимала, что ей никак с ним не
справиться. И пришла в такое отчаяние, что даже не расслышала скрипа этого первого
снега под тяжелыми мужскими шагами. И стука в дверь не расслышала. Услышала голос:
- Простите, не подскажете, как мне Анну Колосову найти? Сказали, где-то здесь...
Поначалу Анечка даже не сообразила, что она и есть Колосова, а не Голубкова. Колосова
по давно исчезнувшему мужу. Потом вскочила:
- Я!..
Распахнула дверь. Перед нею стоял бывший прапорщик Алексей Богославский.
Взвизгнула, как девчонка, и повисла у него на шее.
6.
Богославский был в потрепанной военной форме со споротыми петличками и шевронами.
Рыжая щетина покрывала щеки, подбородок отвисал жидкой, еще не оформившейся
бороденкой, глаза блестели усталым, каким-то прибитым упрямством.
- Войдем? - тихо спросил он.
Анечка отстранилась. Он вошел, крепко прихлопнул дверь и закрыл ее на щеколду.
- Так теперь надежнее.
- Есть, - сказал он. - Три дня голодом морили.
- Сейчас, сейчас!.. - она бросилась на кухню, а Богославский тяжело опустился на стул.
- А где Александр? - из кухни крикнула Анечка.
- Спирту у тебя не найдется?
- Немного есть. Отлила из папиных запасов. Он арестован, а меня переселили сюда.
- Знаю. Я ведь сначала по старому адресу пошел.
- А что же все-таки с Александром?
- Тащи жратву, спирт и два стакана. Все расскажу.
Анечка примолкла, поняв, что добрых вестей она не услышит. Молча принесла кастрюлю
с борщом, накрыла на стол, поставила два стакана. Разлила борщ по тарелкам, положила
фляжку со спиртом и села напротив, сухими глазами вглядываясь в бывшего прапорщика.
Богославский молча разлил спирт, поднял стакан.
- За упокой души. Не чокаясь.
И встал. И Анечка встала, качнувшись, но успев опереться о стол.
Выпили. Постояли, склонив головы. Две слезинки сползли по Анечкиным щекам. Ровно
две, она умела властвовать собой.
- За что? - спросила, помолчав.
Богославский жадно хлебал борщ. Вытер рот рукавом.
- Расстреляли весь высший комсостав. Сталин армию чистил.
- Как вам удалось уцелеть?
- А я - мелкая сошка. Был при комкоре, то бишь, вашем муже, порученцем, забрали в
Чека. Вот.
И положил на стол растопыренные пятерни без трех последних суставов и не
разгибающимися ладонями.
- Били?... - с ужасом и почему-то шепотом спросила Анечка. - У нас в НКВД бьют?..
- Если бы били - полдела. Пытают. И очень изощренно. Но я все вытерпел, и они
совершенно неожиданно отпустили меня. Я понял, что отпуск у меня временный, пошел в
Москве на толкучку и у карманников купил паспорт на фамилию Иванов. И удрал в тот же
день в Смоленск. Если позволите пожить, все буду делать. Несмотря, что руки - как
крюки. Приловчился.
- Я буду счастлива, дорогой мой. Мы с отцом однажды вас неплохо спрятали, и я
убеждена, что никто вас и здесь не найдет.
- Мне повезло, - сказал Богославский. - Энкаведешники для острастки сунули меня с
перебитыми пальцами к уголовникам. А те не только подлечили мои разбитые пальцы, но
и сказали, у кого именно можно достать паспорт на толкучке. Причем, бесплатно,
сославшись, что какой-то там Серый заплатит сам. Вот так я и стал Ивановым.
Больше ни о погибшем Александре Вересковском, ни о себе они не говорили. Они вообще
мало разговаривали. Богославский поднимался еще до зари и тихо выходил из дома, не
скрипнув ни единой половицей. Расчищал снег, который порою заваливал саму входную
дверь, чистил дорожки. Особенно старательно ту, по которой каждое утро учительница
немецкого языка ходила в школу-десятилетку. К этому времени был готов завтрак, после
которого Анна шла в школу, а Богославский прочищал тропочку меж оврагами к калитке,
ведущей на Вокзальную площадь и - в будочку с ручной белой крысой. Дядя Карл
отпускал ему воду по талончикам, Богославский относил воду домой и тут же шел пилить
и колоть дрова.
Он не только все делал на участке, но и все - в доме. Убирал, протирал пыль, мыл
посуду. Только никогда ничего не готовил, сказав:
- Ты так вкусно готовишь борщ, Анечка, что я лучше и пробовать не буду заменять тебя
на кухне.
Анечка готовила из рук вон плохо, но была так польщена, что расцвела в улыбке.
- Ты сам выбрал.
- Так ты же - хозяйка. А поесть из рук хозяйки и кошке приятно.
Неизвестно, как бы дальше развивались события в маленьком домике на Покровской горе,
если бы не занемог дядя Карл, заведовавший раздачей воды по талонам. К тому времени
он очень сдружился с Алексеем Богославским, а потому и сказал откровенно:
- Заболеваю я, Алексей. Старая болезнь, еще с гражданской. Что, если я тебя
порекомендую на мое место, а ты меня к себе положишь. Договорись с хозяйкой своей,
боюсь я больниц, а родственников у меня нет. Ни единого.
Анечка, естественно, не отказала, поставив, правда, одно условие: дядя Карл должен был
переехать к ним со своей белой бесхвостой крысой. И когда в управлении водоснабжения
Алексея утвердили на место заболевшего, дядю Карла Богославский на руках перенес в
домик под вековым дубом. И белая крыса сидела у своего хозяина на груди.
Анечка пригласила знакомых врачей из военного госпиталя. Врачи тщательно осмотрели
больного и, проведя закрытый консилиум, сказали Анне:
- Безнадежен. Можем взять, чтобы не обременять вас...
- Ни в коем случае! - категорически отказалась Анечка. - Я постараюсь обеспечить
дяде Карлу все удобства...
- Удобства не спасут, - вздохнули доктора. - Но воля ваша, товарищ Голубкова.
Через неделю дядя Карл скончался. Похоронили его как могли по своим доходам,
справили поминки, отметили девятый день, и только тогда заметили, как изменилась
сама их жизнь. Осиротевшая крыса привязалась к Анечке, не отходя от нее ни на шаг. А
Алексей Богославский с липовыми документами на некоего Иванова стал советским
служащим. Выдавал воду по талонам, получал заработную плату, вступил в профсоюз
коммунальщиков.
Несмотря на занятость работой (семь часов без перерыва на обед) Алексей не уменьшил
своих работ по дому. Вставал в пять утра, колол дрова, разжигал огонь в печурке, возился
во дворе, только воду стал носить по вечерам, когда кончалась раздача воды населению.
Анна по прежнему каждое утро ходила в школу, учила немецкому языку всех желающих за
небольшую плату, жили они сейчас значительно лучше. Дома она занималась кухней,
научившись готовить вкуснее, а вот разговаривать стали куда меньше. И Алексей, устав за
день, рано ложился спать, и Анечке книги доставляли больше удовольствия, чем
отрывочные беседы с Богославским ни о чем. Это постепенно становилось даже не
привычкой, а стилем их жизни, и Анечка была очень удивлена, когда он вдруг заговорил.
Смущенно, опустив голову и глядя в стол.
- Ты - вдова, Анечка. Мой командир, а твой законный муж Александр Вересковский
погиб.
- Я знаю, - тускло ответила она, не отрываясь от книги.
- Ты - одна, и я - один. А живем вместе. И чем дольше живем, тем я все больше
люблю тебя. Одна ты у меня, одна в целом свете. Выходи за меня, распишемся по закону.
А?..
Это "а?" прозвучало столь робко и искренне, что Анна заплакала, уронив книгу на
колени.
- Не распишут нас, Алешенька. В паспорте у меня - штамп, что я замужем за
Александром...
- Я в милицию схожу. Попрошу справку, что расстрелян он в тридцать восьмом по
военному заговору. Предъявим в районный ЗАГС справку, они штамп аннулируют...
Так начались хождения, породившие такой излом судеб, втянутых в лабиринты
следователей НКВД, в которых оказались все их родственники, друзья, знакомые и они
сами.
7.
- Приходите через неделю, - сказали в милиции. - Запрос длительный, а ответ - еще
длиннее
...Закладка в соц.сетях
