Жанр: Драма
Отрицание отрицания
Васильев Борис Львович
ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ
"Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Васильев Б.Л. Отрицание отрицания. - М.: Вагриус, 2004.
Книга на сайте: militera.lib.ru/prose/russian/vasilyev6/index.html
Иллюстрации: нет
OCR, правка: Nowhere Man
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Васильев Б.Л. Отрицание отрицания. - М.: Вагриус, 2004. - 352 стр. Тираж: 10 000 экз.
Аннотация издательства: Действие нового романа Бориса Васильева охватывает период с революции 1917
г. до Великой Отечественной войны. Герои книги - члены большой дворянской семьи Вересковских. Каждый из
них выбрал свой путь в это сложное для России время: кто-то стал жертвой террора, кто-то его проводником.
Дети разбрелись в разные стороны, родители потеряли их след. "Страной отрицания" называет Россию
известны писатель, пытаясь найти истоки ее судьбы в далекой и близкой истории.
Всеобщее отрицание жизни
Россия - странная страна. Ее истоки следует искать не в писаной истории, не в легендах
и даже не в мифах. Она - прямое порождение ледника, а потому согласно законам
диалектики и гибель ее заключается в леднике. Тепло населяющих ее душ обязано
заледенеть изнутри, уничтожив все. Ласку и приветливость, добродушие и сострадание,
любовь и нежность.
Россия - дочь Отрицания жизни, родившая от ледника иное, выборочное Отрицание.
Эту предпосылку необходимо развернуть. А потому оглянемся и посмотрим далекодалеко,
в сизые льды, когда-то медленно и неторопливо отступавшие на север. А на
отдаваемом им месте постепенно появлялись лишайники и мох, трава, плауны, ползучие
плети хвощей, изредка выбрасывающих из своих узлов робкие столбики, похожие на
крохотные елочки. На согретых ими местах робко начали появляться первые кустики, они
накапливали корни, выбрасывали новые побеги, и упрямо росли. Росли вопреки всему.
Бедной почве, ледяному прослою земли, студеным, злым ветрам. Росли вопреки всему, и
этот рост вопреки через много лет привел к господству кустарников.
Они заполонили собою все пространство, нехотя, с метелями и жгучими морозами
уступаемое ледником. Лоза, мелкий осинник, ольха, крушина, волчьи ягоды, березняки,
нескончаемые заросли малины и красной смородины, таволги, крыжовника, черемухи,
багульника заняли все пространство свободных земель России, не давая никакой
возможности прорастать деревьям. Они губили их семена во мхах и травах, они крали у
них нежаркое солнце и высасывали все соки из тощей почвы. Это было их царство, за
которое они боролись с остервенением, ничего нигде не уступая.
И когда могучие деревья все же вознесли свои кроны, научились прятать семена в
шишках, разбрасывая их повсюду, кустарники продолжали борьбу. В конце концов тайга
победила, выгнала их из-под своих непробиваемых солнцем крон, кусты по - прежнему
продолжали свою тихую войну, захватывая всякое свободное пространство. Борьба эта
продолжается и поныне, хотя деревья гордо возвышаются над ними где лесом, где рощей,
а где и отдельными гордыми упрямцами.
И поныне кусты упрямо лезут на нивы, пажити и даже в огороды. И люди были
вынуждены включиться в эту войну на стороне деревьев, беспощадно вырубая упрямые
кусты.
Столбовые деревья и сегодня ведут свой нескончаемый бой с упорной кустарниковой
ратью. И война эта бесконечна, ибо опирается на социальное Отрицание.
Ведь и в человеческой жизни кусты изо всех сил мешают деревьям, а деревья стойко
продолжают борьбу. И только тогда, когда кустарник дозрел до мысли об объединении,
получил численное преимущество, армии кустов смели с лица России ее последние
тысячелетние дубы и вековые сосны.
Однако начнем разговор не с капризов природы, а с отрицания, как дела рук
человеческих.
Итак...
Отрицание второе или Гунькина коза
1.
Почему так называлась малоприметная возвышенность в чистом поле, никто уже и не
помнил. Даже старожилы из ближайшей деревни Хлопово, в которой, правда, кроме
старожилов уже никто и не проживал. А на самой возвышенности не было ни козы, ни
Гуньки, а только хрен. Дремучие хреновые заросли, которых хватило бы на всю область.
Правда, если бы было, с чем его есть.
Ну, представьте себе картину гнезда бывшей Великороссии, ныне за что-то прозванной
Нечерноземьем. От селища до селища - выстрел из береговой батареи. Здесь укрупняли
обедневшие вконец деревни, как утверждалось, того ради, чтобы запустить могучую
сельскохозяйственную технику, а на самом - то деле, чтобы народишко подсобрать из
разбежавшихся селений. Тут, почитай, каждый парень, на службу призванный, в родную
избу уж и не возвращался, а девчонки, каждый год таким государственным раскладом без
женихов оставаясь, на любую стройку завербовывались, лишь бы в старых девах не
оказаться. Месили голыми ногами ледяной бетон на Великих Стройках Коммунизма,
лопатами рыли каналы и котлованы, клали неподъемные шпалы без всяких подъемных
кранов, добровольно записывались прокладывать метрополитен, пробивать в горах
тоннели, поднимать целину, строить новые города в глухомани. Природа, она природа и
есть, и никакой завтрашний социальный рай ей не требуется. Ей сегодняшний нужен,
чтоб сама жизнь не прекращалась.
А вместо жизни получили пампасы из хрена.
Так и тащились тут со времен радостных гармошек при коллективизации. А чего гармонь
через пузо не растянуть, когда соседа раскулачивают? Оно, конечно, самое полезное для
хозяйства куда-то утекало, но и соседям перепадало если не старая лошадь, так хоть
старый хомут. Только вот старики на завалинках толковали, что и до коллективизации
она уже была. Эта самая коллективизация. Только что называлась по другому, так разве ж
в названии дело?..
- Порешил сход помещика-кровопийцу из дома выселить со всем семейством, а землю
никакому не колхозу, а крестьянству по жеребию, - важно рассказывал седой до мертвой
желтизны старик. - Ну и имущество, конечное дело, тоже по жеребию, как положено.
Чтоб, значит, всем, а не одному крикуну-агитатору. Помню, в двадцать четвертом годе
солдаты с войны вернулись, сход собрали да и порешил тот сход...
- Какой еще сход? - не понимая, а потому с унтер-пришибеевким раздражением
перебил корявый, без руки, но весь в медалях очень заслуженный солдат.
- Сказали, мол, такая установка нынче, что, значит, всем всего поровну. Без всяких
кровопивцев...
- Катись ты, дед, со своим сходом! И не сход вовсе, а мы, которые кровь проливали,
порешили все то дело.
А неподалеку жили-были - тому уж добрых две сотни лет - мелкопоместные дворяне
Вересковские. Земля чахлая да и немного ее, а в семье одних детей аж пять душ. Старший
сын Александр на фронте с пятнадцатого, слава Богу, до командира батальона
дослужился, орденов - поликоностаса да плюс - солдатский Георгий, особо
почитаемый именно офицерами, так как давался по ходатайству роты за личную отвагу в
рукопашном бою. За ним две дочери-погодки последовали - Таня и Наташа. Хорошие
девочки, в губернском городе в гимназии учились. Таня с Золотой медалью закончила и
без экзаменов в Московский университет поступила на Медицинский факультет. В связи
с войной в него теперь и женщин принимали. Наташа из-за болезни на год опоздала,
кончила только в Семнадцатом и мечтала о Консерватории. Еще - Павел. Ну, с ним
сложнее дело обернулось, а последней Настенька родилась. Любимица, красавица, только
что здоровьем тоже вроде бы слабовата, как считала мама Ольга Константиновна. Семья
имела в губернском городе квартиру с прислугой, но старшие предпочитали жить в
поместье, а в квартире проживали девочки, когда учились в гимназии. За ними Антонина
Кирилловна присматривала, ну, и горничные, естественно.
В старые-престарые времена Вересковским принадлежали две деревеньки, а села ни
одного не было, так что и церковь-то чужой оказалась, подле которой они упокоившихся
своих хоронили. Когда-то предок очень по этому случаю расстраивался, но последние
хозяева в меру заразы атеистической нахватались. Во храм ходили по привычке -
крестины да похороны, двунадесятые праздники да привычные свадьбы. И расстройство
предка забылось, и в долги, по счастью, не залезли.
Старшие в поместье жили безвыездно. Хозяин, отставной генерал Николай Николаевич
ученым был, что-то там писал историческое, а жена Ольга Константиновна за дворней
присматривала. Был у них старый дворецкий, хозяина в детстве обихаживавший, повар,
экономка , да две горничные. Еще кто-то мелькал, но это так. Приживалы, что ли. Или -
долгие гости скорее. Вересковские хлебосольством на всю округу славились.
С соседями своими - то бишь, с бывшими крепостными - жили душа в душу. Парни
каждое рождество в каждой деревне елку ставили, а девочки ее украшали вместе с
местными ребятишками и девчатами. И так это всем нравилось, что с елок тех ни разу ни
одной игрушки не пропало. Крестьянам это по душе было, мальчишек приструнивали, а
парни тогда особо не озорничали, схода побаиваясь. Ведь рекрутский набор обществом
решался по заведенной издревле привычке, тут было, от чего забояться.
И вот в конце того же двадцать четвертого года, что ли, бывалые, колотые и стреляные,
тертые-перетертые, газом травленные и казачьих сабель навостренность собственным
телом постигшие, свою сходку собрали. Сказали, правда, что любой дед-прадед с правом
спора на нее приглашаются, как и все прочие самостоятельные по всяким хворям не
служилые мужики. Только бабам ход туда был заказан, потому как стосковались солдаты
без бабьего слезного воя настолько, что уж и слушать его не захотели.
- Равенство нам обещают после дождичка в четверг! - проорал косматый солдат. - А
наши подзолистые души не в четверг, а сегодня дождичка желают! Какой сегодня день,
старики уважаемые?
- Четверг.
- Самое, стало быть, оно!
Рванули было с места да на рысь, только тот древний пожелтевший дед вовремя закричал
тоненько:
- Ишь, куды ж?.. Ружья наземь... клади!..
И вся рысь замерла. Положили солдаты ружья - аккуратно положили, как вот такими
дедами велено было - а потом пошли шагом. Тоже привычным - четыре версты в час.
За ними чуть поодаль бабы шли, малышни орава да мужики не служилые. А парнишки
постарше неспешно вели под уздцы нестроевых крестьянских лошадок с пустыми
телегами. Это обратно кони должны были потрудиться, так как наступление всеобщего
равенства предполагалось после доставки добычи.
Приехали. Нестроевые с парнишками остались, а бывалые, пороха понюхавшие вперед
вышли.
- Эй, хозяева!
Хозяева на крыльце появились. Сам Николай Николаевич, сама Ольга Константиновна
и - девочка Настасья, а остальных детей лихие дни раскидали, неизвестно куда. И она,
это последняя девочка что-то радостно закричала, углядев в третьих рядах знакомых
подружек, с которыми каждый год весело наряжала в деревнях елки.
Но толпа безмолствовала, что, как известно, ей свойственно в ситуациях озадачивающих.
- Грабить пришли? - помолчав, спросил Сам.
- Грабить - слово буржуйское, - хмуро сказал солдат с отсохшей рукой. - А наше
слово - зекс... эксприация.
- Не понял, - сказал Сам.
Тут старик желтый, передних раздвинув, к крыльцу вышел и достал мятую бумагу,
которую еще не успели раскурить в козьих ножках. Развернул ее и зачастил, не читая:
- Постановление схода. Всего нашего общества, то есть. Все ваше личное имущество
можете взять с собой, мы вам даже телегу дадим, только лошадок своих коников нам
оставите, они вам больше без пользы. Потому тогда грабеж, когда личные вещи берут. А
когда не трудом, а наследством это называется, нет на то согласия бедняцкой части.
- Да у меня предки во всех коленах за Россию кровь проливали, - хозяин даже в грудь
кулаком тюкнул. - У меня старший сын Александр на фронте с пятнадцатого год, три
ранения получил, четыре ордена имеет и солдатским Георгием награжден за личное
мужество!
- Достоин, стало быть, - сказал старик. - Потому мы и не грабим, как некоторые. Мы
по-людски. Полчаса на сборы хватит?..
Заплакали Ольга Константиновна и барышня, если, стало быть, по-старому считать. Но
сам генерал Николай Николаевич Вересковский зыркнул глазом, и пошли они собираться.
А толпа стояла и молчала. Может, и копошилась в какой - ни то душе некоторое
несогласие, но наружу не вылезало. Опыт уже был - свое при своем храни, дольше
проживешь. Потому-то и молчали все.
Вышли хозяева и все их горничные вместе со старым дворецким. И каждый - с
чемоданом, и девочка с чемоданами, а Сам - аж с двумя баулами. Но тут взроптали сами
солдатики: мол, чего прешь-то, хозяин? Может, золото какое?
- Золото, - сказал хозяин и открыл оба баула.
Подошли. Посмотрели.
- Бумажки какие-то...
- Работа это моя, - вздохнул хозяин, застегивая баулы. - Всей жизни работа... О
русской армии.
Промолчали все с уважением. Даже не спросив: "Почему, мол, русской, а не Красной?"..
Еще живо было, видать, в их уже тронутых бессердечием душах уважение. Это потом с
ним, с уважением то есть, расстанутся, потом, когда придет соответствующее
распоряжение. А тогда еще такого распоряжения не было. Потому и никто в опустевший
дом и не ринулся. Пока бывшие жильцы да телега с ними да пожитками их с глаз не
скрылась.
Медленно, мучительно медленно расставался народ со всем этим духовным своим
богатством. Это погодя, потом все ускорили, когда церкви да монастыри громить
распоряжение вышло. А заодно и могилы раскапывать в поисках золотишка под
бдительным надзором молодцов в кожаных куртках с маузером через плечо аж до колена.
Да и в пустой дом не навалом, не кто первый, тот и в дамках, вошли. А вполне степенно и
даже, как бы мы сегодня сказали, словно на экскурсию. На стенах - картины в рамах, на
полу - ковры, кровати все постелены, а в буфетах - их целых три оказалось - чего
только нет! И все - чистое, все хрусталем отливает, серебром отсвечивает и красками -
словами и не перескажешь. Бабы первыми не выдержали, разахались, но старик, которого
сход выделил, сказал строго:
- Делить все - по честному.
А как так - по честному-то? А так. Ты, к примеру, спиной к буфету оборачиваешься, я во
что-то тыкаю, а ты кричишь, кому достанется. Можешь, конечно, и "Мне!.." заорать, а
вдруг не угадаешь, во что глазища завидущие уткнулись? Вот потому и орешь:
- Марье!
Ан Марье-то заветное и досталось. Очень от таких дележей сердца изнашиваются, очень.
Считается, что к 37-му году совсем износились, ученые так говорят.
Вот так, в общем-то мирно и тихо, и шел дележ. Насте - поварешку, Федору - седло,
Игнату - кресло, Прасковье - стул, ну, и так далее. И все бы вполне мирно и
закончилось бы, если бы бывалые да настырные солдаты в погреб не заглянули.
Заглянули... Батюшки, все полки - в бутылках, все бочки - с вином!... И это - при
сухом-то законе!.. Так они оттуда и не вылезли, от запаху обалдев. Это сперва от разного
запаху, а потом и от разного вкусу.
А наверху тем временем дележ шел.
Все разделили по справедливости, то есть с условием, когда за тебя кто-то выбирает. Так
мы с седых времен ее, то есть, справедливость, и воспринимаем. И когда эта справедливая
дележка была закончена, и все, что только оказалось в доме, было вытащено через окна и
двери, тогда все и ушли, про солдат и не вспомнив. И очень довольные разошлись по
домам. А дома приняли на грудь самогоночки по семейному любовному соглашению. И
принявши по согласию, закусили, чем Бог послал, и завалились спать, устав от
непривычного дня. И никто о солдатах так и не вспомнил, за исключением тех семей,
откуда они происходили. Но и в тех семьях особо не кручинились, привыкнув, что
русский солдат сам собою возникает и сам собою растворяется..
Только ночью полыхнуло вдруг в полнеба злым багровым заревом. Тут уж не до сна стало,
тут проклятье библейское за злодейство, как попы с малолетства всем талдычили.
Повскакали тут. Заорали спросонок:
- Усадьба горит!...
Ну, тут все дружно поднялись, как извеку положено было. Кто с ведром, кто с багром.
Только ветер тоже поднялся и погнал дым, искры да и само пламя точнехонько на
деревню. Заметались все, кто избы тушит, кто скотину выводит, кто добро подальше от
огня оттаскивает, кто ревмя ревет и зазря под ногами путается. А лето то, как на грех,
сухим выдалось, и как ни кричали, как ни суетились, как ни плескали на огонь, сгорела та
деревня дотла.
Тогда заорали:
- Пожог!.. Баре проклятые с полпути вернулись!..
- В Чеку!.. В Чеку заявить надобно! Пусть пожогщиков накажут прилюдно!.. На месте,
сами глядеть желаем!..
Послали двух верховых. Часа через четыре вернулись они вместе с крепким милицейским
отрядом и пожарной машиной с колоколом. Только тушить уж было нечего.
А в деревне вой стоит, детишки мечутся, скотина ревет. Тут и начальство местное
пожаловало. Поглядело, вой послушало и велело завалы после тушения разбирать. Да не
деревенские - там все дотла выгорело - а бывшего хозяина Вересковского. Разобрали, а
там - два сгоревших под завалами да два в усмерть упившихся в подвале. Тогда и Чека
приехало, только ничего это Чека не нашло. А личности быстро установили: вояки
деревенские. И причину пожара по обломкам рояля, который ни в какую дверь не
пролезал, почему его и не тронули. А два пьяных воина - тронули. Рояль разломали да и
жечь его начали. Может, поджарить чего хотели, кто ж их теперь поймет.
Погорельцам по решению области поселок построили по типичному образцу. В каждом
бараке - по четыре квартиры и при каждой квартире - маленький палисадничек. И
построили не на старом месте, а на выгоне. Ряд в ряд, как казармы. И назвали
Вересковкой. То ли чтоб карты не переделывать, то ли в насмешку, кто уж теперь
разберет.
Только вот хлевов в этой новой Вересковке никто не предусмотрел, Помаялись
новоявленные вересковцы со скотинкой, повздыхали да и порезали. А что делать
прикажете, когда из крестьянского сословия они напрочь выпали, а в рабочее сословие
еще не впали.
Но власть решение приняло, и все трудоспособное население помаленьку начало
обживать бывший уездный городишко. Там аккурат кое-что строить начали, а тут -
рабочая сила. И построили вскорости целых три предприятия. Завод колючей проволоки,
фабрику пошива шинелей да почему-то парашютный завод. Про запас, что ли?.. Но
местный автобус зато пустили, и все бывшие вересковцы, в одну огненную ночь
превратившиеся в пролетариат, стали теперь ездить туда на работу. Точно к началу
трудового дня.
Зато, правда, в колхоз не угодили, почему и имели на руках паспорта, которые колхозники
получили только через семнадцать, что ли, лет. А им - повезло, почему они с красными
флагами и просветленной душой радостно ходили на всякие демонстрации.
Вот какая история стала прологом интенсивной индустриализации данного энского
района.
2.
А теперь отъедем назад. В 1917-й год. Понимаю, что в жанре повествования это не оченьто
принято, но нарушим традиции ради связного рассказа.
Роковой для России год этот застал штабс-капитана Александра Вересковского в военном
госпитале губернского города Смоленска. Угодил он туда в июне, не упав вовремя от огня
австрийского пулемета. Мог упасть, но заставил себя не делать этого. Вообще не любил
при солдатах осторожничать, но главное - уже фронты разваливались, уже солдаты в
атаки бежали с неохотой, уже офицеры после отказа государя ни во что не верили. Кто -
в победу русского оружия, кто - в восстановление монархии, а кто - вообще. Не верил
вообще ни во что, безадресно не верил, потому что все ему в окопах надоело, и это
представлялось Александру особенно зловещим предзнаменованием.
- Оставьте, господа, - говорил он в Офицерском Собрании. - Россия обречена на
монархию несмотря на то, что иногда ее монарха зовут Борисом Годуновым. Ну, поорет
Россия, постреляет, пожжет, пограбит, а потом все равно восславит очередного батюшку
царя.
- Кого, капитан, кого? Михаил отказался от скипетра, цесаревич мал и безнадежно
болен.
- Может, родственников из-за границы пригласить?
- Да нет, уж. Своего искать надо.
- Горластого социал-демократа.
- Керенского, что ли?
- Что вы, господа офицеры? Россия ненавидит интеллигенцию, так что скорее
согласится на любое пролетарское происхождение.
- Ну, вас-то как раз солдатики любят.
- А я из воинов, а не лавочников. И тайком под одеялом офицерский паек не жру. Я его
слабосильным отдаю, как то предками было заведено, а сам ем из солдатского котла.
Смертельно уставший на долгой, грязной, бессмысленной войне никого любить не может,
потому что для любви нужны силы, а их уже нет, исчерпались они ковшом кровавым.
Александр об этом знал, не обманывался, но - верил в своих солдат и берег, как мог. Как
предки завещали. И потому-то перед пулеметом не упал: командирский пример на солдат
действует, как неизбежность. И они не испугались, а наоборот, в ярость пришли. И
пулеметчика гранатами забросали, и в окоп ворвались, закрепились, и санитарам время
дали, чтобы командира вытащить.
За этот бой он получил последний орден. Но не последнюю награду, о чем, естественно,
еще не догадывался.
Из госпиталя его выписали в конце сентября, но не на фронт, а в офицерский резерв,
обязав раз в неделю ходить на перевязки и осмотр. Не он один на эти процедуры ходил,
зато первым отметил процедурную сестру милосердия. Так их исстари на Руси называли,
но когда милосердие себя до донышка исчерпало стали именовать сестрами
медицинскими. Чтобы еще с какими-нибудь сестрами не спутали, что ли.
Назвать сестру милосердия красивой или даже хорошенькой было бы затруднительно. И
скулы чуть выше положенного залезли, и носик подкачал, и фигурка не статуэтка, как
говорится. И все же в ней что-то было. Что-то необыкновенное, прочное что-то.
Вглядеться следовало, и Александр вгляделся не окопным истосковавшимся взором, когда
все женщины становятся прелестными, а отдохнувшим, что ли. Или ухом, уже достаточно
привыкшим к шуршанию юбок за время постельного режима.
Словом, звали ее Аничкой, и это Александру понравилось. Что так по-домашнему зовут:
не Анечка, а Аничка.
- А меня - Александром.
- Вы - господин капитан, - Аничка мило улыбнулась.
И он улыбнулся.
- Вы - местная?
- Смолянка.
- А я никогда в Смоленске не был. Госпитали чёрт-те где, извините. То есть, на
Покровской горе.
- Весь Смоленск - на юге. За Днепром. Там - крепость и очень красивый центр
самого города.
- Если бы вы согласились быть моим гидом.
- С удовольствием. Послезавтра, если вам удобно.
- Благодарю, мадемуазель Аничка.
- Подцепил? - усмехнулся сосед по комнате. - Она, между прочим, дочка
патологоанатома.
- Я не суеверный, поручик.
Через день он нанял коляску и заехал за Аничкой в условленное место. День был
солнечным и задумчиво тихим - не вздрагивали даже начавшие наливаться бронзовым
цветом листья кленов. И яблок еще не собрали, и торчали те яблоки через заборы
нестерпимо сочными боками, и оскомины не вызывали.
- Смотрите, какие яблоки искусительные, - сказал штабс-капитан. - Вам бы мне хоть
одно протянуть, Ева.
Ева, то бишь, Анечка промолчала.
Спустились вниз, к Рыночной площади, где привычно шумели вокзалы, пересекли Днепр
и через пролом в крепостной стене въехали на Большую Благовещенскую..
- Влево уходит улица на Рачевку, - поясняла Анечка. - Там теперь лесосплав, плоты
сплачивают и буксиром тащат до Рославля. А когда-то там протекала река Смядынь, на
которой изменник повар зарезал несчастного князя Глеба.
Возле огромного собора толпились прихожане, нищие, беженцы, бродяги. А дальше улица
круто взяла вверх, лошадь перешла на шаг, и ее шустро обогнал маленький звонкий
трамвай.
- В нашем городе был пущен первый электрический трамвай, - не без гордости
объявила Анечка. - Зимой обычная конка не могла подниматься по этой крутизне.
Лошади падали.
- А почему трамваи вниз скатываются пустыми?
- Дешевле, - улыбнулась Анечка. - Горожан до Днепра и ноги донесут. Левее Большой
Благовещенской идет параллельная улица, которая называется Резницкой. Папа говорит,
что ее прозвали так потому, что по ней текли реки крови, когда поляки ворвались в город,
который оборонял боярин Шеин. А это - женская гимназия, в которой я училась...
Анечка смущалась, и поэтому болтала без умолку. А Александр поймал себя на том, что
старательно запоминает все улицы и переулки, о которых она рассказывает. Почему?
Инстинкт боевого офицера, что эти знания когда-то понадобятся ему?.. А ведь -
понадобились...
- ... А это - центр Смоленска: видите часы? Это знаменитые часы, от них отмеряют все
расстояния, а под ними назначают свидания. Направо уходит Кадетская, улица вечерних
прогулок с дамами и тросточками. Но мы сначала поедем прямо. К Молоховским
воротам.
Проехали к узким, сводчатым и мрачноватым Молоховским воротам, которые упорно не
сдавались Наполеоновским войскам, полюбовались на памятник 1812 года, где орлица,
охраняя гнездо, цепко держит руку галла с мечом. Проехали вдоль крепостной стены и
южных башен до плаца для парадов по праздничным дням под сенью обелиска в честь
защитников Смоленска велели кучеру ждать и прошли в Лопатинский сад.
- Его заложил губернатор Лопатин, почетный гражданин города. А его дети расписались
на развалинах второго крепостного вала, позже превращенного в застенок. Хотите
посмотреть?
Перешли по красиво изогнутому над протокой меж прудами деревянному мостику и
очутились в проломе старинного крепостного вала, заросшего поверху деревьями. Входы в
его таинственные подземелья были закрыты тяжелыми коваными решетками.
- Это была страшная подземная тюрьма, - сказала Аничка почему-то приглушенным
голосом. - Здесь сидел Кочубей со своим верным Искрой в ожидании казни.
Александр с уважением подергал решетку.
- А теперь посмотрите, что выбито перед нею.
- Ка-бо-грал-ло. Что это значит?
- Это значит "Капитолина, Борис, Григорий, Александр Лопатины". Дети губернатора
Лопатина. Остались на века.
- На века останется только Смоленск, - сказал Александр. - Древнейший город
собственно России. Насколько мне известно, он упомянут в византийских хрониках еще
шестого века. Извечный страж Москвы, как его когда-то называли наши предки.
- И не случайно, - сказала Анечка. - Идемте, господин капитан. Я покажу вам
документ, подтверждающий это гордое название.
Они пересекли
...Закладка в соц.сетях
