Жанр: Драма
Отрицание отрицания
...онам, причем, старые никогда не
отменялись, и число этих декретов достигло цифры неимоверной. Однако сверху было
громогласно рекомендовано куда чаще руководствоваться пролетарским чутьем, почему
на всей большевистской территории и гремели выстрелы группами и в розницу, наводя
скорее страх, нежели порядок.
Пролетарское чутье не требовало знаний, и Татьяну это вполне устраивало. Все законы
были забыты, и Таня Сукожникова отныне занималась только стрельбой. Не по
мишеням - ей мишени не нравились - а по глиняным корчагам. Они разваливались с
треском, и вскоре она достигла такого совершенства в этом треске, что сам командир
Леонтий Сукожников наградил ее маузером перед строем всего отряда.
- Освой эту машину справедливости, и пусть головы классовых врагов разлетаются
вдребезги, как разлетались корчаги!
Поначалу работы у чоновцев Сукожникова почти не было. Сопровождали продотряды по
деревням и селам, где мужики угрюмо, но молча отдавали хлеб, и принуждения
применять не приходилось. Чтобы зря не гонять лошадей ( "не тратить", как командир
выражался), чоновцы вскоре перестали сопровождать продотрядчиков. Стояли в
маленьком городишке, занимались стрельбой да шагистикой, которую уговорил
командира ввести Ерофеич, и больше забот не было. Ни забот, ни хлопот, ни, главное,
врагов, что очень не нравилось Леонтию:
- Эдак мы всю классовую борьбу проволыним, - ворчал он. - Затаился враг, затаился,
Татьяна.
Таня поддакивала, но была очень довольна вдруг выпавшим затишьем на фронте ее
классовой борьбы. И тайком, про себя молила Бога, чтобы такое затишье продолжалось
как можно дольше. Она до ужаса боялась своей миссии палача, но еще больше боялась
своего Леонтия Сукожникова. А ведь было, было время, было, когда он заискивал перед
нею, готов был на все, что угодно, лишь бы заслужить ее мимолетную улыбку. И все это
неожиданно как-то кончилось. Вдруг, как кончается детство, когда уже невозможно
зарыться маме в колени и отплакаться, вместе с беспричинными слезами смывая с себя
грязь и копоть мира взрослых, которые она внезапно почувствовала собственной, такой
еще нежной и беззащитной кожей.
Но все, что имеет начало, обречено иметь конец. Принцип отрицания отрицания правит
нами от рождения, которому ты не можешь крикнуть восторженное "да!..", и до кончины,
когда твое жалкое, перепуганное "Нет, нет!.." уже ничего не в силах остановить.
Подняли ночью. Из сельца внезапно прискакал порядком избитый продотрядовец:
- Наших в погреб посадили!.. Я чудом ушел!.. Чудом!..
- Закладывай!.. - закричал Сукожников.
И выругался столь грязно, что Татьяна отвернулась, чтобы кто-нибудь не заметил
румянца, полыхнувшего по щекам.
Выехали на четырех бричках и тачанке с пулеметом, за которым удобно пристроился
Никанор Ерофеев. На передней, командирской, тряслись супруги Сукожниковы и боец с
ручным пулеметом. На подъезде к селу командир остановил своих карателей.
- Ерофеич, развернешь тачанку у въезда. Приказываю встречать лютым огнем любого,
кто вздумает бежать!
Еще одну бричку с ручным пулеметом и тем же приказом он послал на выезд из сельца, а,
отдав приказы, велел во весь мах гнать на церковную площадь.
- Собрать всех жителей! - крикнул он, спрыгивая с брички с наганом в руке. -
Прикладами гоните, если медлить задумают!
Жителей взашей вытолкали на площадь. Всех. Женщин и мужчин, стариков и старух, а
заодно и детей, которые уже могли ходить. Построили их в круг, внутри которого с
наганом расхаживал Сукожников.
- За активное сопротивление Советской власти я, как командир, каждого десятого
мужика расстреляю! - кричал он. - Где продотрядовцы? Насмерть забили?.. Кто
убивал?..
- Да никто не убивал, в баню мы их заперли, чтоб, значит, ты лично разобрался,
гражданин товарищ, - спокойно сказал старый, седой до синевы старик-староста.
- А этот? - Сукожников ткнул дулом в избитого продотрядовца. - С крыши упал, что
ли?
- А этот меня палкой ударил, - так же негромко объяснил староста. - Ну, общество
заступилось, потому как выборный я человек. Может, оно, конечно, ошибку допустили, но
стариков-то палкой - это никак нельзя, гражданин товарищ. Эдак все общество
кувырком покатится, ежели за стариков заступаться перестанем. А свою ошибку мы,
общество, значит, сознаем, хлебушек, что с нас причитается, собран. Велите грузить в
брички, так и погрузим.
- Ты, старик, зачинщиков-то не покрывай, - чуть потише прежнего сказал Леонтий. -
Ты скажи, кто конкретно отказался хлеб сдавать согласно решению Советской власти?
Вздохнул староста.
- Да вот, трое этих. Толкните их в круг, ребята.
Из рядов вытолкнули троих. Двое крупными были, откормленными, А третий... Третий,
ох. Худой, в драном армячке.
- Точно, эти самые, - тут же подтвердил кто-то из освобожденных продотрядовцев.
- Так, - сказал Сукожников. - Пиши приказ о расстреле саботажников, товарищ
следователь. И исполни его, после моей подписи.
- Может... - заикнулась было Татьяна.
- Это приказ от имени Советской власти! - прикрикнул Леонтий. - Чтоб живо и без
помарок!
Татьяна вздохнула, подошла к старосте.
- Диктуйте фамилии злостных отказчиков.
Староста, вздыхая, нехотя продиктовал. Потом вздохнул:
- Только тут вот, какое дело...
- Дело потом! Отвести названных на кладбище, дать лопаты, пусть могилы себе копают.
Взвыли бабы, дети, весь народ взвыл.
- Несправедливо так-то! Несправедливо!..
- Молчать!.. - гаркнул Сукожников. - Готов письменный приговор, товарищ
следователь?
- Готов, - тихо сказала Татьяна. - Может...
- Не может! - отрезал Леонтий и кудряво расписался.
Но толпа продолжала гудеть, бабы и дети - орать и плакать.
- Может, тут что-то не то... - осмелилась промолвить Татьяна, пока Леонтий искал в
сумке личную печать.
- Все то, - он пристукнул приговор печатью и поставил дату. - Все теперь, нет назад
ни шагу.
Приговоренных уже отвели к кладбищу. Они рыли себе могилу, и кто-то из молодежи
помогал им рыть эту братскую расстрельную яму. Потому работали они молча, но споро.
- Тут такое дело, - не очень уверенно сказал староста, поглядев на могильщиков. -
Тут, это, как бы сказать... Поговорить бы надо, гражданин товарищ командир.
- Ну, чего тебе? Приговор печатью прихлопнут.
- Ошибочно прихлопнут, - вздохнул староста. - Видишь, крайний старается? Мошкин
его фамилия. Иван Мошкин. Он всегда старается, девять ртов кормит. Один, а ртов в
хате - девять.
- Так приказ печатью...
- Отхлопни назад свою печать, - строго сказал старик. - Справедливость должна быть.
- Справедливость должна быть, - вздохнул Сукожников. - А приказ подписан и
заверен...
- Справедливость важней приказа, гражданин товарищ.
- Понял! - Леонтий широко улыбнулся. - Понял, как сочетать. Только ты завтра мне
лично просьбу схода о помиловании... Этого.
- Ивана Мошкина, - подсказал староста. - Завтрева непременно привезу лично.
- По рукам, - сказал Сукожников. - Завтра, лично.
И отошел к Татьяне.
- Тут такое дело, - тихо начал он. - С одной стороны приговор подписан и печать на
нем. А с другой - сход вон того мужичка в драном армячишке помиловать просит. Так
ты так сделай, чтоб все ладно было. Ты его с краюшку поставь да промахнись. А я тогда
скажу, что справедливая Советская власть дважды не расстреливает. И все будет ладно.
Поняла мою хитрость?
- Ой, нельзя же так, - испуганно зашептала Татьяна. - Он же в ужас придет, на всю
жизнь в ужас.
- Наоборот! На всю жизнь счастлив будет, что жив остался. Поверь, знаю, что говорю.
- Леня, Ленечка, опомнись, что ты! - всполошилась Татьяна. - Объяви сейчас, не ставь
под расстрел...
- Это наука ему такая.
- Это издевательство, а не наука!
- Молчать! - гаркнул Сукожников. - Печатью прихлопнуто, значит, все. Поняла?
- Поняла, - помолчав, горько вздохнула Татьяна. - Тогда вели, чтоб поскорее. Ждать
да гадать - нервов не хватит.
- Становись к исполнению! - крикнул Сукожников.
Кончили копать могилу, вылезли. Помогавшие обреченным молодцы отошли в сторону,
захватив лопаты. Тишина стояла - и дышали-то через раз. Ни слез, ни криков, даже дети
примолкли. Серьезным по тем временам было это событие.
- Именем Советской власти приказываю исполнить решение следствия самому товарищу
следователю.
Татьяна вышла вперед, стала перед жалким, съеженным каким-то - будто уж и дух из
них выпустили, что ли - строем из трех мужиков. Ей было страшно, муторно,
невыносимо муторно, но она пересилила себя не для того, чтобы не промахнуться, а для
того, чтобы промахнуться в самого тихого, забитого жизнью мужичонку.
- Пли!..
Татьяна вскинула маузер, почти не целясь, два раза нажала спусковой крючок, и два тела
скатились в яму. Потом опустила руку, снова подняла маузер, прицелилась и выстрелила.
И третий, Иван Мошкин, остался стоять на краю смертной ямы, втянув голову в плечи.
- Приказываю прекратить исполнение приговора! - громко сказал Сукожников. -
Советская власть - самая справедливая власть на земле, она не расстреливает дважды.
- Домой, - тихо сказала Татьяна. - Домой, скорее домой, а то не выдержу больше...
- Счастливо оставаться, сельчане! - бодро крикнул Леонтий. - Помните о
справедливости нашей власти!.. По коням, хлопцы!
Чоновцы пошли рассаживаться по бричкам. Сукожников, проходя мимо старосты,
шепнул:
- Жду завтра с решением схода.
Как только чоновцы умчались, а охрана дорог, ведущих в село, была снята, староста
объявил сход.
- Бабы могут остаться, кто желает. Детей убрать, чтоб шуму не было. Кто-нибудь сходите
за священником отцом Силантием, чтоб отпел честь по чести покойников наших.
Огляделся, заметил Ивана Мошкина, все еще почему-то стоявшего на краю могилы,
подошел к нему, обнял за плечи;
- Ты тоже домой ступай. Натерпелся вдосталь.
- Чего?.. - отрешенно спросил Иван.
- Домой ступай, Ваня. Домой.
Мошкин покорно побрел к своей избе. Ноги плохо слушались, заплетались ноги, будто
чужие.
На следующий день, как было договорено, староста приехал в городишко, пришел в дом,
который захватил Сукожников для штаба и личной квартиры. Вошел, снял шапку,
перекрестился на иконы и молча замер у порога.
- Проходи, - сказал Леонтий. - Принес решение схода?
- Нет.
- Почему это - нет, когда я велел?
- Повесился Иван Мошкин, когда еще сход шел. На вожжах повесился в своем сарае.
- Нет, нет, нет!... - вдруг дико закричала Татьяна.
И наступил провал.
24.
... - Убила, убила!.. При свидетелях!..
... - Я никого не убивала...
... - Из маузера!.. Полную обойму!..
"Полную обойму?.. Из маузера?.. Так вот почему руки дрожат, вот почему звон в ушах...".
... - Так арестуйте меня! Арестуйте!..
... - Легкой смерти ищешь?.. Не выйдет!.. Мы тебя в психушке особого режима сгноим!..
... - Не надо-о!..
И вдруг исчезли все звуки. И пришла тишина.
Очнулась Татьяна в маленькой квадратной комнате, выкрашенной в белую краску. Все
было ослепительно белым, кроме густо черного пола. В стене против двери располагалось
маленькое оконце с тяжелыми решетками, под нею у стены - крохотный столик,
прибитая к полу табуретка да параша в углу. И койка, на которой она лежала.
Таня понимала, что сейчас ей следует встать, чтобы осмотреться, ощупать все, попытаться
понять, где она находится, как и почему именно сюда попала. Но сил у нее почему-то не
было. Совершенно не было никаких сил, и она продолжала терпеливо лежать.
В конце концов она задремала, проснувшись вдруг от грохота тяжелой железной двери.
Зорко глянула из-под одеяла и увидела немолодого мужчину в очках и белом халате.
- Здравствуйте, Танечка, - тихо сказал он. - Я - доктор Трутнев. Петр Павлович
Трутнев. Вспомните Вересковку. Я лечил вас всех по очереди. Вашу матушку, Николая
Николаевича, Наташу, Павлика, Настеньку. А вот теперь - здесь. Только здесь и
разрешили работать. И только под наблюдением.
- Где я?
- Вы? В неврологическом отделении, которым я и заведую. У вас был серьезный
нервный срыв.
Он что-то говорил еще, но Татьяна не слушала. Она мучительно пыталась вспомнить,
когда мог быть этот срыв и в чем он выражался. Но голова была пустой, и в этой пустоте
метались какие-то обрывки воспоминаний. Белое платье, сачок в руках... Нет, не сачок, не
сачок. Это - серсо. Кто-то играет в серсо...
Сквозь туманные отрывочные воспоминания прорезался далекий голос. Чужой, Таня не
узнала его.
- ... покой... полный покой... Вспоминайте детство, Вересковку, дружную семью...
Не узнаваемый голос странно помогал мелькавшим видениям, и Танечка увидела себя
девочкой в легком платьице до коленок. Только что на опушке леса поспела земляника -
она всегда поспевала раньше именно там. На опушке березовой рощи, за проселком. И
Таня пошла с плетеной корзиночкой. Такие корзиночки плел из вымоченных ивовых
прутьев седой дедушка в деревне, и все дети в праздники непременно относили его
внукам гостинцы.
Ивовые корзиночки - для земляники. А для нежной малины этот же дедушка плел
кузовки из лыка. Лично драл его, а из самых широких полос плел кузовки, заранее
выморив и отбив лыко, чтобы оно было гладким и не царапало нежную малину.
В саду малина не росла. Ее почему-то считали сорняком и боролись с нею не только
садовник с помощником, но и все дети, поскольку в семье очень поощрялось новомодное
трудовое воспитание. И Танечка, надев рукавицы, рвала колючую поросль с корнями, хотя
очень любила саму ягоду. И все любили, но ходить за нею приходилось далеко, в лес, в
крутой, сплошь заросший малиной овраг. Брали кузовки и шли непременно в
сопровождении взрослых.
Это было настоящее путешествие, и Таня очень его ценила. Взрослые знали об этом, и
однажды сурово наказали Танечку за какую-то шалость, оставив ее дома, когда все пошли
за малиной в овраг. Это был не просто сбор ягод, это был поход в неизведанное, где жили
не только привычные птицы, но и белки, зайцы, ежи и, как говорили, даже гадюки. Где
после сбора ягод в малиновом овраге обязательно разводили костер на опушке, пекли
картошку и ели ее прямо с обгоревшей, впитавшей золу и угольки кожурой. И никто не
запрещал есть картошку с пылу, с жару, наоборот, мама считала это очень полезным, но
именно там, и только там. В лесу, после похода, а не дома.
В саду было много крыжовника ( "берсеня", как его по-славянски называл отец). Этот
славянский берсень надо было собирать еще до созревания, еще тогда, когда зелень ягод
начинала блекнуть, переходя в иной, желтый цвет. Только такой, недозрелый крыжовник
годился для варенья, которое очень любили все. А после сбора ягод содержимое всех
корзинок высыпалось на стол, покрытый клеенкой, и начиналось самое интересное. Мама
или Наташа играли на рояле, а остальные старательно перебирали крыжовник. И сколько
же было смеха и шуток!..
Только однажды самая маленькая, Настенька, уколола пальчик и сама же смело
выдернула колючку. А пальчик стал нарывать. Мама ставила согревающие компрессы, но
образовался нарыв, от которого девочка очень страдала, плакала и не могла спать. Тогда
пригласили доктора... Да, да, милого доктора, и он вскрыл нарыв. Танечка вызвалась ему
помогать, все происходило на ее глазах, она видела кровь и гной, который тщательно
выдавливал доктор. И ей было так больно за младшую сестренку, что она твердо решила
стать врачом...
А мама после этого распорядилась, чтобы непременно очищали крыжовник от колючек, и
выдала детям маникюрные ножницы. Папа насмешливо именовал такое занятие бритьем.
Боже, какое же это было счастливое время!... Неужели мы обречены уходить из него
навсегда?..
- ... это пройдет, Танечка. Я пропишу вам уколы, чтобы сон был долгим и спокойным...
Нет, нет, не надо никаких уколов. Надо оставаться в детстве, пока есть силы держаться за
него. Ведь в детство нельзя впасть, это - старческая болезнь. Из детства можно только
выпасть. Как из гнезда...
Да, еще был крокет. Детям расчистили площадку, засеяли газонной травой, и на ней они
сами ставили ворота и мышеловки. И азартно, до слез и обид, гоняли шары с разными
полосами. Обиды детства... Боже, какая сладость сегодня вспоминать о них! Таких
наивных, простых, легких, еще не успевших подрасти и потяжелеть, чтобы не возникать из
ничего, как чаще всего бывает в детстве, а нежданно обрушиваться на плечи невероятно
тяжелым и тусклым, как свинец, взрослым грузом. И тогда боль навечно с тобой. Не в
слезах, не в истошных воплях крестьянских баб, а - внутри. В сердце твоем, и от этой
боли нет никаких лекарств.
Откуда же эта боль в ней? Может быть, сказать о ней врачу?.. Нет, нет, никаких детских
жалоб. Жалобы кончились вместе с детством. Потому что кончается само детство.
Навсегда. И некому больше пожаловаться, некому поплакаться, некому покаяться.
Почему некому? А Господь?..
Только вот беда - они никогда не исповедывались. Никогда не говели, потому что форма
столь легкой фронды была широко распространена в кругах русской интеллигенции. Да,
они посещали церковь, но посещали по семейным традициям, а не по личной
потребности. Свадьбы и похороны, именины и общие семейные торжества служили
причиной посещений церковных служб, но исповедываться... Нет, нет, у них было
заведено совершенно по иному. Каждому ребенку выделялся один день в месяц, когда он
обязан был отчитываться в своих детских грешках. Девочка - наедине с мамой,
мальчик - наедине с отцом. И эти детские покаяния никогда не обсуждались никаким
семейным советом. И все младшие Вересковские настолько привыкли к этому, что им и в
голову не могло придти хоть полслова поведать кому-либо, кроме родителей. Родители
всегда были для них представителями всех самых высших сил.
А когда у Тани начался пугающий девочек болезненный переход из детства в девичество и
она со слезами сказала об этом маме под великим секретом, мама только ласково
улыбнулась.
- Это естественно, не надо тревожиться. Просто ты становишься барышней, и надо пить
козье молоко.
Почему вдруг надо пить козье молоко, мама не объясняла. Козу купили немедленно,
Танечка стала пить ее молоко, которое не любила, но отказываться от него и не подумала.
Она очень любила маму, и поэтому вскоре полюбила не только козье молоко, но и саму
козу.
Какое это великое счастье - иметь про запас маму!..
- ... вам надо успокоиться. Я дам легкое снотворное...
Опять - голос доктора. Почему он такой знакомый, почему?.. И опять - ее внутренний
ответ с плотно зажмуренными глазами: нет, нет, нет! Я - сама. Сама обязана справиться
с собою. Сама...
Но снотворное ей все же дали, и Танечка впервые за много дней уснула крепким сном без
сновидений. А перед тем, как проснуться, увидела вдруг козу. С рожками и бородкой, но
не задиру, а очень приветливую. Тогда окончательно проснулась, села на кровати и
громко спросила неизвестно кого:
- Где я?
И вдруг услышала мамин голос. Как в яви:
- Ты на перепутье, доченька. Возьми веник и грабли. Подмети дорожки к дому и очисти
сад от сухих веток и старой листвы. И все отсеется. Все второстепенное отсеивает труд.
Не ради искупления грехов, а ради их анализа и решения.
Это был мамин совет, Таня в нем не сомневалась. И поэтому, как только появился доктор,
сказала ему, что очень хочет работать. Подметать коридор, мыть полы, поливать цветы.
- Прекрасное решение! - просиял доктор. - Поздравляю, вы на верном пути к
выздоровлению.
Так Татьяна стала уборщицей психиатрической лечебницы, все палаты которой всегда
закрывались на ключ. Она старалась, ценя не только свою весьма относительную свободу,
но и доверие почему-то такого знакомого лечащего врача. И доктор Трутнев, свято
уверовавший в теорию, что труд всегда ведет к облагораживанию характера и смягчению
импульсов внезапного раздражения, исступления или приступа безадресной злобы, никак
не мог понять, почему в его лечебницу попала именно Танечка Вересковская. Ему не
передали историю болезни гражданки Сукожниковой, а потому он и не знал, что такого
документа попросту не существует в природе.
А запрашивать не решался. Гражданка Татьяна Сукожникова поступила по прямому
распоряжению Чека, а это учреждение уже успело внушить такой страх размахом
бессудных расстрелов, что Петр Павлович сдерживал свое профессиональное
любопытство. Но к больной, адресованной прямиком ОТТУДА, относился с особым
вниманием. Хотя никому не говорил, что знает ее с раннего детства.
Однако проверить ее не мешало, чекисты могли и завербовать Танечку на свою службу.
Россия вступила на глухую трясину доносов, клеветы, шепотков да намеков, и все
стремились хоть как-то нащупать первый шажок в старой детской игре "веришь - не
веришь", ставшей вдруг образом самой жизни. А большевистская власть подкрепила это
неизвестным доселе категорическим императивом "доверяй, но проверяй".
И Петр Павлович попросил Татьяну убрать его кабинет, не трогая при этом его рабочего
стола. Нет, он за ней не подсматривал. Он просто расположил на столе бумажки,
запомнив их места и последовательность листочков. А Таня не только с особым
старанием убрала его кабинет, но и уборную, наведя в ней доселе невиданную чистоту. И
все бумажки оказались на своих местах, доктор окончательно в нее уверовал, а Татьяна
запомнила, что в уборной есть окно, выходящее за ограждение больницы.
Обрадованный проверкой доктор наградил Таню синим санитарным халатом, чтобы при
работе она не истрепала свой, больничный, темно коричневого цвета. И поручил ей через
день убирать в кабинете, для чего он будет выдавать ей ключ из рук в руки.
И Татьяна продолжала старательно работать. Мама оказалась права и на этот раз. Горечь
и непонимание собственной вины куда-то отходили, и на их место постепенно приходила
вполне осознанная мысль, как убежать из этого сумасшедшего дома. Никакого
импульсивного решения здесь не могло быть, и Таня трезво, тщательно и неторопливо
взвешивала все возможности побега.
Но все решилось внезапно, в один день. Татьяна убирала коридор, когда в него
неожиданно вошли трое мужчин. В кожаных куртках и фуражках, подпоясанные ремнем с
непременными маузерами на длинном ремешке. Они не обратили внимания на уборщицу
в служебном халате, а она - обратила. Это было Чека. И мотор глухо урчал где-то за
окном...
И все вдруг вспомнилось. Все. И доктор Трутнев Петр Павлович, и муж Леонтий
Сукожников, и расстрел, и...
Нет, дальше вспоминать нельзя. Ни в коем случае. Ни одного шагу в прошлое, ни одного...
А кожаные гости прошагали прямо в кабинет доктора Трутнева. Разговора там, видимо,
никакого не было, потому что он вышел в сопровождении кожаных людей, поспешно
натягивая пиджак прямо на медицинский халат. И вся четверка прошла мимо, к входной
двери, не обратив внимания на Татьяну.
Это было катастрофой, и если бы доктор успел передать ей ключ от кабинета, она,
пожалуй, от страха потеряла бы голову и ринулась через окно в докторской уборной
неизвестно куда. Но ключа у нее не было, а был всего лишь синий служебный халат.
Оставалось ждать, потому что из больницы ее не выпустили бы даже в этом халате,
надетом, кстати, на длинную больничную рубашку, которую Таня подтягивала пояском,
чтобы края ее не выглядывали из-под халата.
И Татьяна ждала с замиранием сердца, продолжая механически возить шваброй по
коридорному полу.
Впрочем, доктор вернулся довольно скоро, и Таня очень удивилась, как-то уже сжившись
с мыслью, что оттуда не возвращаются. Однако в кабинете доктор не задержался, успев
снять халат и натянув на плечи пальто. Остановился рядом, шепнув ей:
- Помогите пальто оправить.
Таня стала помогать, а он сунул ей что-то в карман, торопливо продолжая шептать:
- Я положил вам в карман халата запасной ключ от кабинета и очень важную справку.
Они интересуются вами, потребовали, чтобы я привез им все данные. Как лечил, чем
лечил и каков мой диагноз. Боюсь, что они вас заберут, так как считают, что вы убили
собственного мужа...
- Убила? - Таня, не выдержав, шепнула в ответ. - Почему же, почему же мне не
предъявлено обвинение?
- Потому что вы - член партии, и нужно согласие ЦК. Так не проще ли спрятать вас
здесь навсегда?
- Я не убивала, я...
- Молчите и слушайте, - тихо, но очень строго сказал доктор. - В уборной кабинета -
окно, которое выходит за ограду больницы. А в моем шкафу - юбка, кофта и платок.
Советую бежать, если сможете выбраться в окно. Берегите справку.
А громко добавил:
- Когда закончите с уборкой, немедленно идите в палату. Я загляну к вам, когда вернусь.
Вернуться он не рассчитывал, это Татьяна поняла по его взгляду. Что-то перехватило
горло, она не смогла выдавить ни слова, и лишь кивнула в ответ. И доктор сразу же ушел.
Доктор ушел, а Таня стояла, как стояла, застыв с занесенной для подметания шваброй,
точно играла в детскую игру "замри-отомри". А в голове... В голове вновь зазвучали
голоса, которые молчали во время лечения, а сейчас вдруг прорвались с четкой ясностью:
... - Ты убила мужа...
... - из маузера...
... - сгноим тебя в психушке...
"Нет, нет, это уже было. Было...".
Татьяна взяла себя в руки, огляделась. Коридор был пуст, двери то ли камер, то ли палат
закрыты на замок. А у нее есть ключ. Есть. Только не надо торопиться, могут следить.
Это были разумные мысли, но разумно решать Татьяна еще не могла. И поэтому быстро
подошла к дверям докторского кабинета, открыла замок ключом, опущенным в карман
халата, вошла в кабинет и тут же закрыла за собою дверь на ключ.
Огляделась, увидела шкаф, распахнула дверцы. В углу за докторским плащом лежал
сверток. Руки дрожали, когда она разворачивала его. Все точно. Толстая крестьянская
юбка, вязаная кофта, большой вязаный платок. И даже сапожки, о которых умолчал
доктор. Городские, козловые, на небольшом каблучке. Таня, торопясь - "только бы впору
были, только бы впору..." - натянула их, обрушила на себя юбку, надела кофту, повязала
платок и кинулась в уборную. Вот и окно, только высоко, ей не достать...
Притащила стул из кабинета, кое-как - юбка путалась в ногах - взобралась на него,
подергала окно. А оно не поддавалось, оно было забито наглухо.
А свобода - вот она. За стеклом... Значит, выбить стекло. Татьяна сорвала с себя кофту,
обмотала кулак и что было сил ударила в стекло. Зазвенели осколки, стекло кусками
вывалилось наружу. Таня аккуратно вынула оставшиеся осколки, Попыталась вылезти, но
мешала широкая
...Закладка в соц.сетях
