Жанр: Драма
Отрицание отрицания
...не
тогда, когда стреляла из мелкокалиберки по воронам. Нет, нет, палачами не рождаются,
палачей делают. И меня сделал палачом Леонтий Сукожников. И я расстреляла его из
маузера, и меня запихали в сумасшедший дом, и давали такие дозы успокаивающих, что я
и вправду стала не в себе...".
Все возвращалось на свои места столь бурно, что Татьяна почти бежала в ритме этого
возвращения. Она не знала, куда так спешит, лес был для нее всегда чужим, в нем с
детства жили разбойники, волки и змеи, и даже за малиной дети ходили под зорким
наблюдением взрослых. Но если в детстве это были всего лишь детские страшилки в
сумерках, то ныне, в эпоху всероссийского отрицания, лес и впрямь стал убежищем для
очень многих, не нашедших своего места в социальной сумятице или, наоборот, четко
определивших свою позицию в зависимости от власти в ближайшем уезде. Но она не
могла не бежать куда-то от только что расстрелянных ею потных и похотливых мужиков.
Палач бежал с места казни.
"Леонтий - какое дурацкое имя!.. А ведь он был моим мужем. Мы ездили отбирать хлеб
у крестьян. Это называлось излишками, хотя того, что оставалось крестьянам после
нашего грабежа, не хватало на прокорм многим семьям. И они прятали зерно, где только
могли. И если мы находили, то забирали это зерно, а того, кто его прятал, прилюдно
расстреливали. Тут же, без суда. Решением "тройки", в которую входил следователь и он
же - палач. А следователем была я...".
Шуршали под ногами сухие елочные иглы, хлестали по лицу елочные лапы, с шелестом
уступал дорогу папортник, А Татьяна продолжала бежать, неведомо куда. И ей еще не
стало ясно, что от самой себя никуда не убежишь.
"Кто же готовит палачей? Нет, не исполнителей, а приказателей, решающих без всякого
суда, кому жить, а кому - пулю в лоб? Когда они рождаются на свет Божий? Тогда, когда
отрицание жизней становится самой основой государства, будь то кровожадный феодал
или столь же кровожадный марксист, поверивший в байки о всеобщем равенстве. Не
равенстве прав, а непременном равенстве уровня жизни. Эта пещерная мечта о равном
куске добычи легко усваивается, в нее с восторгом и искренностью верят миллионы
людей, которым всегда казалось, что все господа бездельники, что их необходимо
уничтожать без суда и следствия. Тогда приходят Леонтии Сукожниковы и получают
мандат на право расправы... Мандат на право расправы - вот, что такое их классовое
чутье. Это всего лишь их классовая заскорузлая ненависть, рожденная из векового рабства
и тысячелетней зависти... Коммунистический Манифест - это же просто-напросто
издевательская шутка, памфлет. Ведь только в памфлете можно говорить об
обобществлении женщин и детей. Он возник тогда, когда в Европе появились группы,
исповедующие всеобщее отрицание сложившихся государственных структур, основанных
на строгом исполнении определенных задач. Власть, полиция, жандармерия, армия.
"Все - долой!" - провозглашали радикалы. - Мы наш, мы новый мир построим...". А
построили хаос, казарму, мандаты вместо законов...". А большевики просто пристроили к
этому памфлету вековую мечту русского мужика о скатерти-самобранке... И что осталось
от прежнего порядка? Церковь? Русская Православная церковь будет уничтожена. Значит,
остался только Бог с его конечной справедливостью, когда всем воздастся по грехам
земным...".
Лес бежал мимо нее или она - мимо леса?..
Нашли ее через три дня монахини Свято-Парасковейского монастыря, посланные по
ягоды. Маленькую, усохшую, жалко скорченную под пропотевшей солдатской шинелью...
28.
Георгиевский кавалер старший унтер-офицер Иван Колосов старательно служил в
регулярном стрелковом полку Красной Армии. Определенный на должность командира
роты, с обязанностями своими справлялся быстро и четко, был на отличном счету у
командования и своего боевого опыта не скрывал. Спрятавшийся за своей бородой,
чужими документами и чужой судьбой штабс-капитан Александр Вересковский личного
уменья воевать не желал ни от кого прятать, потому что привык отвечать не только за
себя самого, но и за вверенную его попечению роту.
Однако вскоре полк, занимавший позиции на берегу небольшой, протекавшей по
обширной пойме речки, стал таять. Маневренная гражданская война, не имевшая
сплошной линии фронта, часто меняла направления основных опасностей, завтра делая из
позиций главного удара позиции второстепенные, а то и просто запасные. Тогда
начиналась перетасовка войск, которых всегда не хватало, а внутренние резервы молодой
республики были давно исчерпаны. И в конце концов на этом, ныне второстепенном
направлении от всего полка остался один батальон с пулеметной командой мощностью в
два пулемета да единственной легкой пушченкой с тремя ящиками зарядов. Но основная
опасность сместилась на юго-восток, и командование вполне обоснованно полагало, что
для обороны моста наличных сил бывшего полка более чем достаточно.
Телеграфное сообщение со станции Просечная, подписанное Уполномоченным
Берестовым, пришло к командиру полка Матюхину вечером, и он тут же приказал собрать
всех командиров на совещание. А командиров-то было всего ничего: комиссар,
командиры двух оставшихся рот, пулеметной команды да артиллерист при единственной
пушке со считанными снарядами. Матюхин прочел им содержание телеграммы и,
вздохнув, спросил:
- Так что же мы будем делать, товарищи командиры?
- Выполнять приказ! - строго сказал комиссар.
- Это правильно, - сказал Александр. - Вопрос в том, как мы его будем выполнять? С
наличными силами и одной пушке против бронепоезда мы не продержимся и часу.
- Значит, умрем! - крикнул комиссар.
Он был фанатично предан большевистской идеей, но малость глуповат. Все это знали, а
потому на него никто и не обращал внимания. Все внимательно слушали командира
первой роты с Георгиевским крестом за личную храбрость.
- Умрем, и бронепоезд пройдет по нашим трупам через мост? - усмехнулся
Александр. - Наша задача - не пропустить его. И я вижу только одну возможность:
взорвать мост.
- Протестую! - заявил комиссар на всякой случай.
- Взрывчатка у нас есть, - вздохнул Матюхин. - Только ведь все равно ничего не
выйдет.
- Почему?
- Бикфордов шнур забрали. Осталось аршин двадцать, не больше. А этого мало.
- Этого мало, - повторил Александр, - Всего-то на пятнадцать минут горения.
- Может, рельсы на мосту снять? - предложил командир.
- Бронепоезд этим не остановишь. Он откроет огонь из всех калибров по городу, и под
этим прикрытием его ремонтники поставят новые рельсы. Нет, только рвать...
Александр задумался, прикидывая. Потом сказал:
- Необходима фотография моста с реки. Поищите в дворянских или купеческих
альбомах.
- Все нетрудовые элементы высланы согласно постановлению большевистской
ячейки, - с вызовом сказал комиссар. - А все ихние документы сожжены.
- Неразумно, потому что заодно вы сожгли и память. Поищите у фотографов, они
обычно хранят негативы.
- Сделаем, - сказал Матюхин.
А комиссар почему-то выругался и вышел. Видно, пожалел, что в свое время не выслал в
Соловки и фотографов.
У одного из фотографов нашелся негатив, на котором был мост во всю длину, снятый с
реки. Он быстро его отпечатал и доставил в штаб батальона еще мокрым, что, впрочем, не
помешало Александру его внимательно изучить.
- Глубина реки под мостом?
- Глубоко, - сказал Матюхин.
- Мне необходима веревка с грузом и узлами через каждый аршин. Завтра замеряю сам.
На следующий день Александр с двумя гребцами замерил не только глубину реки под
мостом, но и скорость ее течения вплоть до лежащего ниже залива. Потом велел пристать,
вылез из лодки и медленно пошел по мосту, самым внимательным образом разглядывая
каждый стык и каждую шпалу. Пересек реку и обширную пойму, вышел на
противоположный берег и неторопливо стал подниматься по длинному крутому спуску.
Колея пролегала в глубоком каньоне. Песчаные откосы были кое-где покрыты
клочковатой травой, вверху шумел лес. Александр прошел весь спуск к реке до конца,
осмотрел все и понял, что бронепоезд пойдет на мост на всех парах, поскольку его
команда не знает, что у красных в резерве всего одна пушка да батальон стрелков. Пройдя
чуть дальше, дошел до домика обходчика путей, который сразу же вышел навстречу.
- Завтра мимо тебя пройдет бронепоезд, - сказал Александр, протягивая ему
ракетницу. - Пропустишь и тут же - ракету в воздух. Все понял?
- Так точно.
- Не выполнишь, расстреляю.
И пошел назад по спуску. На мосту снова остановился, прикидывая, куда ему придется
падать, чтобы уйти до взрыва под воду. И только после осмотра вернулся на свой берег.
Он был очень доволен, сказав Матюхину:
- Взорву и с коротким шнуром. Глубина вполне достаточная, и, если я все рассчитал
правильно, бронепоезд уйдет под воду целиком. Выдели мне двух самых опытных
взрывников, а куда именно поставить взрывчатку, я им укажу на месте.
- В воду решил падать? А удар? По ушам удар придется, смотри. Оглохнешь, а то и
вообще сознание потеряешь и - хана, брат.
- Ваты в уши натолкаю. А ты перед операцией их как следует стеарином зальешь.
Матюхин вздохнул.
- Не нравится мне все это. Но выхода, похоже, нет.
- Нет. И будет так, как я сказал.
- Значит, завтра, - командир покачал головой. - Может, выпьем сегодня? У меня
спирт есть.
- Никогда не пью перед боем, потому и цел пока. Ты лучше лодку в заливчик отправь. А
старшим назначь дружка моего дьячка Богославского. Может, и выловят, если сознание
потеряю.
- Об этом мог и не говорить.
- Вот завтра и выпьем. За упокой бронепоезда.
- Убежден?
Капитан улыбнулся:
- Если не убежден, никогда не берись. На авось не воюют. Давай своих взрывников.
Взрывники оказались опытными, понимали с полуслова, и Александр быстро и надежно
заложил мины на стыках рельс впереди первой речной опоры. Расчет был на то, что
тяжелый бронесостав, набрав на спуске скорость, не успеет затормозить перед
развороченными рельсами, нырнет паровозом, ударится схода об опору и уйдет на дно.
Взрывники оценили его замысел:
- Толково, товарищ ротный. Уйдет с концами.
- Рвать буду сам по вашему сигналу. Как только стрелочник сообщит о проходе
бронепоезда, белую ракету вниз по течению. А сейчас идите. Про сигнал не забывать.
Белая ракета.
Взрывники ушли, и Александр остался один. Сидел на шпале, закутавшись в шинель,
жалел, что не отдал оружие взрывникам, курил, старательно, по фронтовому спрятав
цигарку в рукав. Внешне он ничем не выдавал своего волнения, но волновался, как то
всегда бывало на операциях, в которых глупая случайность могла сорвать весь
продуманный план. Ну, к примеру, захочется какому-либо бандиту из озорства или
привычки к убийству прошить пулеметной очередью обходчика с флажком, и вся цепочка
разрушится. Вся. И бронепоезд ворвется на мост раньше, чем бывший штабс-капитан
успеет поджечь бикфордов шнур...
"Случай есть излом логики, ее вывих. И тогда начинает работать система
неопределенности. Беспощадная, бессмысленная, губящая все и вся и даже самою себя.
Я - кадровый офицер русской армии, не признающий большевистской власти, служу
большевикам не за страх, а за совесть, рискуя собственной жизнью. Почему? Почему я так
поступаю? Не потому ли, что все вообще случайно, что подо мною сама пустота, потому
что пустота рождает только пустоту и ничего иного породить не может?..
Стоп, стоп. Когда включилась в России эта чудовищная система? Когда Государь
Александр Второй вышел из кареты, а Гриневицкий швырнул бомбу. Тогда случайно
взошел на трон Александр Третий, его сын. Случайно подавили людей на Ходынском
поле. Случайно Керенский оказался сыном директора Симбирской гимназии и с детства
боготворил Ленина. Случайно большевики захватили власть. Так включилась система, в
которую была вовлечена Россия, и которая в конце концов разрушила не державу, а сам
русский народ. А Россия - это не территория, это - душа территории, И когда гибнет
душа...".
Вспыхнула ракета, прочертив неторопливую кривую. Александр сбросил шинель, шагнул
к взрывателям и поджег их. Поджег, не торопясь, старательно раздув огонек трута. И,
плотно, ладонями зажав уши, бросился в реку в рост, "солдатиком", ногами вперед.
Он ожидал сильного удара воды, но не предполагал, что он окажется столь мощным. На
мгновение он потерял сознание, но когда ноги коснулись илистого грунта, волей заставил
сознание вернуться. Оттолкнулся, вынырнул, но вместо воздуха вобрал полную грудь
удушливого взрывного дыма, и снова пошел ко дну, уже ничего не соображая.
От верной гибели его спасли гребцы, сквозь дым и смрад разглядевшие его голову, когда
Александр на миг вынырнул. Подгребли, Богославский нырнул, разыскал на дне обмякшее
тело, вытащил. На берегу с трудом откачали.
- Живой, ротный? - с тревогой спросил Богославский.
- Бронепоезд... - еле пролепетал Александр.
- На дне!.. - хором ответили гребцы и расхохотались. - Полная хана бандитскому
пугалу!..
Это было единственное слово, которое тогда прошептал бывший штабс-капитан. Он впал
в полное бесчувствие, смотрел невидящими глазами и не отвечал ни на какие вопросы.
Контузия была столь велика, что доктор, немедленно отправив его в лазарет, беспомощно
развел руками, докладывая командиру батальона.
- Ни за что не могу поручиться.
- Лечи! - рявкнул Матюхин.
В лазарете Александра посетил сам Командующий.
- Поздравляю, - сказал он, коснувшись неподвижной руки бородатого героя унтера. -
Ты награжден орденом Боевого Красного Знамени. Награду будут вручать в Москве.
Но вместо того, чтобы ответить "Служу трудовому народу!" или, по крайности, "Рад
стараться!", больной сказал вдруг совершенно ясно и на отличном французском языке:
- Мерси, мон женераль.
Командующий был сам в недавнем прошлом поручиком царской армии, а потому расцвел
в улыбке и неожиданно для всех поцеловал больного в губы.
- Поправляйтесь.
И вышел из лазарета.
Через месяц Александр выехал в Москву, где ему был вручен орден Боевого Красного
Знамени. После торжественного вручения, когда было выпито по полстакана спирта и
съедено аж по две копченых воблы, старший унтер-офицер Иван Колосов был направлен
на Высшие Курсы стрелковых командиров, которые он и закончил "первым номером",
как когда-то говорили в России. И назначен на Южный фронт командиром стрелкового
полка.
Такую же боевую награду со следующим порядковым номером спустя полмесяца получил
исполняющий обязанности начальника штаба стрелкового полка бывший прапорщик
Владимир Николаев. Так уж случилось, хотя впоследствии от этой награды и обрушилась
вся его дальнейшая жизнь.
29.
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
То, что было неизвестно героям этого романа.
То, что они постигали собственными страданиями, не зная, за что им эти
страдания.
То, за что они боролись, не щадя собственной жизни и даже не подозревая,
что борьба эта бессмысленна.
То есть то, что стало известно нам, хотя мы с привычным испугом
помалкиваем об этом.
В конце прошлого века автора посетил преподаватель истории, приехавший
в Москву откуда-то из Сибири на Съезд учителей. Это был немолодой
худощавый человек со странно напряженным взглядом. Едва
представившись, он начал говорить, говорить быстро, взахлеб, перескакивая
с мысли на мысль. Передать весь его сумбурный монолог немыслимо да и
не нужно. Необходимо хотя бы попытаться изложить его более или менее
последовательно.
Итак...
В Четвертой главе своего политического Катехизиса, который всем предписано было
изучать под названием "Краткого курса истории ВКПб, товарищ Сталин обошел стороной
важнейший постулат диалектики Отрицание отрицания. Совсем не потому, что этот
постулат предупреждал о конечности всего сущего, а потому, что это - единственное в
своем роде предостережение о бесконечной повторяемости однажды включенного
процесса.
Отречение Государя было лишь указанием на этот постулат, поскольку Николай Второй
передавал власть по наследству согласно действующей Конституции. Если бы
Учредительное Собрание не было разогнано большевиками, Россия получила бы
законную власть, и цепочка отрицание отрицания не была бы запущена в бесконечную
спираль.
Ее запустили крайние экстремисты-большевики. И тут же попали в беспощадное колесо
продолжения самого процесса, высшей формой проявления которого является террор, как
отрицание самой жизни. Истории известно имя человека, силой столкнувшего Россию на
губительный путь отрицания, хотя по своему образованию и подготовке он не мог этого
не понимать. А коль знал и не остановился, следовательно им владели силы,
неподвластные разуму и расчету.
Владимир Ильич Ульянов, сын попечителя народных училищ Симбирской губернии,
более известен под фамилией Ленин. Ростом ниже среднего, на редкость некрасивый, он
являет собой классический пример комплекса Наполеона и вполне допустимо, что он
повторил бы размах великого полководца и государственного строителя, если бы не
роковое стечение обстоятельств.
Красивый мальчик с мужанием терял детское обаяние, скорее внешне старясь, нежели
взрослее. Избранная им адвокатская профессия была непродуманной ошибкой, поскольку
он картавил, почему вскорости и оставил все мечты о карьере блистательного адвоката. А
не самоутверждаться он не мог, и потому вскоре перешел на иное поприще, став видным
деятелем социал-демократических кружков. Здесь картавое изложение не имело ровно
никакого значения, а говорил он напористо и убежденно, и довольно быстро занял
заметное место в рядах левых социал-демократов.
Его сослали в Сибирь, в село Шушенское. Здесь он с удовольствием занимался охотой, и
однажды, по свидетельству его жены Надежды Крупской, в разлив пристал к островку, где
и перестрелял всех зайцев, спасавшихся на этом клочке суши от наводнения. Крупская
рассказывает, что пришлось день и ночь готовить пирожки с зайчатиной и одаривать ими
всех вокруг. И этот "дед Мазай" существовал в Ленине всю жизнь: он упивался кровью,
страданием и слезами несчастных перепуганных зайчишек.
Но главное не в этой отталкивающей черте характера: история не знает ни одного
добряка-правителя, и тем не менее человечество ковыляет к лучшей доле, спотыкаясь, а то
и падая по дороге. Главное - и самое трагичное для России - было то, что Ленин
подцепил активный сифилис в той ссылке, почему и поехал не в Россию, а заграницу в
попытке найти спасение от неминуемой и страшной участи сгнить заживо. Но и там
врачи ничем не могли ему помочь, и он умер жалкой смертью полного идиота отнюдь не
вследствие "отравленных пуль" Каплан, как разъясняла нам услужливая советская
пропаганда.
Когда кандидат в наполеончики психологически, то есть, не разумом, а всем существом
своим осознает крушение надежд, в нем просыпается затаенная жажда отрицания всего
живого. Это прикрывается необходимостью классовой борьбы, трудностями периода или
целесообразностью, и захвативший власть Ленин широко пользовался всеми этими
объяснениями. Помните его хохот на Учредительном Собрании? Это было не торжество
политического лидера, почувствовавшего близость победы. Это было торжество охотника,
увидевшего остров, на котором пытались спастись от всероссийского потопа зайцы.
И началась охота. Ленин первым создал концлагеря, первым утвердил институт
заложников, первым применил отравляющие вещества против собственного народа,
первым ввел бессудные расстрелы, которые утверждались в лучшем случае "тройкой"
заведомо преданных людей.
Так была включена первая ступень отрицания. Уничтожение жизни вообще, как таковой.
Этого Ленину было недостаточно. Необходимо было уничтожить душу народа, лишить его
хотя бы загробной надежды на спасение. Эту надежду питала церковь тысячу с лишним
лет.
Война, объявленная Советской властью церкви, была необыкновенна своей
масштабностью, беспощадностью и последовательностью, почему и не имеет аналогов в
истории человечества. Даже варвары и захватчики не поступали столь жестоко, а
покорившие Русь татаро-монголы вообще не трогали ни церквей, ни монастырей, почему
историки и утверждают, что ига, как такового, не существовало. Священнослужителей
Русской православной церкви последователи большевиков топили и сжигали, распинали
на церковных вратах и забивали ногами до смерти, а чудом уцелевших в этой
повсеместной расправе ссылали в концлагеря. Храмы и церкви, мечети и синагоги
взрывали и сжигали, а монастыри были превращены в застенки, потому что тюрем уже не
хватало, Монахов и монахинь частью сослали в лагеря, частью разогнали, и нравственная
мощь церкви была сведена к послушанию властям.
Иго Руси принесли большевики. И это знаменовало вторую ступень колеса отрицания.
Есть все основания предполагать, что идею НЭПа провел от имени Ленина Сталин. К
тому времени душу Ленина уже отравил Сальери, и этот яд уничтожения во имя
уничтожения окончательно восторжествовал в нем. А Сталин, лично получавший
бюллетени о состоянии Вождя мирового пролетариата, уже планировал захватить
единоличную власть, и ему не нужна была окончательно истощенная гражданской войной
и бесконечными репрессиями голодная, озлобленная и безмерно отчаявшаяся страна. В
такой стране трудно навести порядок, а потому ей необходима передышка перед
очередной ступенью отрицания.
Этой ступенью стало отрицание всей мелкой буржуазии и прежде всего - крестьянства.
Нэпманов тихо брали и тихо ссылали, но в огромной крестьянской войне тихо это никак
не могло пройти. Для этой цели был выброшен лозунг об уничтожении кулака, как класса,
мобилизовано 25 тысяч членов партии, подтянуты отряды НКВД, а в прессе началась
широчайшая кампания по дискредитации зажиточных крестьян. Ничего подобного
никогда не было ни в одной стране: само государство активно и целенаправленно
разрушало фундамент, на котором стояло добрую тысячу лет.
Насильственная коллективизация вычеркнула из истории России крестьянство.
Семнадцать лет им не выдавали паспортов, превратив их тем самым в крепостных, а
потому все, кто только мог, бежали из деревень, где вместо заработка выдавали
таинственные "трудодни". Уходившие служить в армию парни по окончанию службы
устраивались в городах на любую работу, лишь бы получить паспорт. Следом за ними
бежали и девушки, потому что исчезали лучшие женихи. Невостребованные невесты
вербовались на любые "стройки коммунизма", месили босыми ногами бетон, клали
шпалы на железных дорогах, до седьмого пота трудились на любых, самых тяжелых
работах, только бы получить заветную прописку в городах, а с нею - и долгожданный
паспорт.
Так постепенно, год за годом деревня выпадала в осадок отрицания. И осадок этот
концентрировался в городах, вызывая в свою очередь отрицание городской жизни. Нет,
это не было смешением, это было замещением, если учесть, что города тоже подверглись
основательной чистке. Целые городские слои прошли через жернова закона отрицания
отрицания: из них убирали в первую очередь интеллигенцию и остатки буржуазии, затем
троцкистов и зиновьевцев, рыковцев и бухаринцев, слишком громких и чересчур тихих,
слишком веселых или печальных сверх отпущенной сверху нормы. Бессмысленный террор
охватил всю страну.
Несколько примеров.
За убийство немецкой социал-демократки Розы Люксембург в Царицыне расстреляли
пятьсот заложников.
За убийство Председателя ЧК Петрограда Урицкого было расстреляно девять сотен
заложников.
На убийство Кирова власти ответили не только расстрелами в Ленинграде и обширной
ссылкой прежде всего интеллигенции в концлагеря, но и открытием массового, доселе не
бывалого террора.
А из деревень продолжали бежать. Однако русская культура того времени еще не была
единой, разделяясь на христианско-деревенскую, и дворянско-городскую. Мещанство
занимало нишу меж этими двумя культурами, и крестьянство жалось к ним, поскольку
они были ближе, нежели горожане, Так постепенно в результате безостановочного
бегства из колхозов город переполнился мещанством крестьянской культуры, что,
естественно, привело к господству этой культуры, давление которой мы все заметнее
ощущаем и сегодня. Особенно этим отличается телевидение, назойливо навязывающее
нам мещанские вкусы, мещанские игры, мещанские представления о роскошной жизни, в
которой напрочь отсутствует вкус. Этот идеал мещанской мечты особенно ярко
присутствует в рекламе.
Мы существуем в мещанском мире со всеми его ценностями, приоритетами и
удовольствиями. Спорт потеснил культуру - для мещанина глазеть, кто победит, куда
проще, нежели думать "Кто виноват?" и "Что делать?". Победа в спортивных состязаниях
расценивается, как победа всей страны в целом. В искусстве на первое место вышел
исполнитель, и актер ныне пользуется тем же успехом, каким пользовался среди русского
кондового купечества.
Мы полностью утратили представление о великой русской культуре, когда-то
восхищавшей весь мир. Заодно мы утратили и понимание родной истории, что весьма
характерно для крестьянской культуры. Мы воспринимаем ее кусками, выхватывая из
тысячелетней мозаики лишь наиболее яркие фрагменты.
Мы потеряли собственное неповторимое лицо, тем самым отправив в отрицание себя
самих, как великую нацию. Мы продолжаем существовать в зловещем круге отрицания,
заменив его обывательским копированием чужих обычаев, чужих привычек, чужого быта
и даже чужой кухни.
Мы выпали в отрицание. Выпали. А ведь рецепта возвращения к самим себе не
существует. Спросите об этом у наркоманов.
30.
А теперь вспомним о выселении кровопийцев-помещиков Вересковских по решению
сельского схода. Собственно это не воспоминание, это всего лишь спуск по спирали
отрицания к ее первым виткам.
Сход позволил взять только по одному чемодану с личными вещами, но генерал в
отставке Николай Николаевич тащил два. А когда его остановили и потребовали показать,
он открыл оба баула и сказал одно слово:
- Золото.
Там и вправду было золото. Рукописи о доблести русских офицеров в никчемной войне с
Японией. И его отпустили вместе с супругой Ольгой Константиновной, младшей дочерью
Настенькой, старым дворецким и двумя горничными. А четверо старших детей упорхнули
из гнезда, избрав разные сучки на корявом засыхающем древе России.
И до станции-то доковылять не успели, как дворецкий упал. Рухнул, как столб, с той лишь
разницей,
...Закладка в соц.сетях
