Жанр: Драма
Отрицание отрицания
...мать умерла при родах, и жестокий чекист сам выкормил ее из соски да
жеваного хлеба.
Девочка мучительно металась в жару. Настя без особого труда определила тяжелую
ангину, мокрые хрипы в легких и общее истощение организма. Сказала сердито:
- Ребенка надо кормить про запас.
- Так ведь... - Кондрат Семенович растерялся. - Мать при родах померла. Кормил, как
умел.
- Дайте машину. Я привезу лекарства и кое-какую еду.
- А... Вернетесь?
- Я больных не бросаю. Тем более - детей.
Настя привезла лекарства, кое-какую еду для девочки и необходимые вещи для себя.
Березайко выделил ей отдельную комнату, из которой была дверь в комнату ребенка, и
этого ребенка предстояло спасти. Настя в детстве сама чудом не умерла при таком букете
заболеваний. До сей поры ей не попадались столь тяжелые больные, и сейчас она
лихорадочно листала свои старые записи, разыскивая рецепт, который когда-то
продиктовал ей трансильванец. Это был настой на каких-то травах, Настя помнила только
горький вкус и слабый запах полыни...
Нашла!..
- Вот, - она показала Кондрату Семеновичу рецепт. - Я соберу эти травы и
приготовлю настойку.
- Хлопцев пошлю.
- Нет, нет, это не так-то просто. Например, полынь надо собирать рано утром и следует
брать только те листочки, с которых скатываются капли росы, не задерживаясь.
Она собрала травы, настояла их на родниковой воде, как рекомендовал Игнатий, и стала
давать девочке по ложечке утром и перед сном. И очень скоро девочка пошла на
поправку, отеки горла и само воспаление исчезли, а хрипы в легких стали мягче и слабее.
- Ну, Кондрат Семенович, танцуйте. Через неделю вашу доченьку можно будет посылать
за ягодами. Только кормите ее так, как следует кормить девочек. У вас крестьянская
психология, по которой завтрашнего работника надо кормить больше, чем завтрашнюю
мать. А все как раз наоборот: девочка должна закладывать в собственные запасники
здоровье будущих детей. Так что - кормите. Больше молока, масла, овощей, мяса и
особенно - рыбы. Не сушеной воблы, а свеженькой, только что пойманной.
- Выходи за меня замуж, - вдруг сказал он.
- Замуж?.. - Настя опешила. - Как так - замуж?
- Обыкновенное дело. Я пост хороший имею, паёк добрый, жалование высокое.
Нарожаем детишек, будет, на что выкормить.
- Вы, что же, влюбились в меня?
- Ты девица справная, работящая, детишек любишь, за собою следишь, - угрюмый
чекист только, что пальцев не загибал, перечисляя достоинства Насти. - А любовь баре
выдумали. От безделья.
- А вы не от безделья мне руку и сердце предлагаете?
- Ну, что ты. Я - со всей серьезностью.
Он и впрямь был настолько преисполнен тяжеловесной серьезности, что Настя уже с
трудом сдерживала смех. А он вдруг самовольно взорвался в ней в форме неожиданной
даже для нее самой.
- Значит, вы предлагаете мне из потомственной дворянки Вересковской превратиться в
товарища Березайку? Как интересно! И как неожиданно. Настолько неожиданно, что я
должна серьезно подумать о вашем предложении лет этак сорок. Не меньше.
И звонко расхохоталась. А Кондрат Семенович вдруг потемнел лицом и тихо сказал:
- Твое счастье, что дочку мою выходила. Видеть тебя больше не хочу. Дочка помирать
будет - не позову. Ступай с глаз моих.
Через два дня на двух телегах приехали трое в кожаных куртках и сказали, что она
переводится заведующей фельдшерским пунктом в село Новодедово. И дали час на сборы.
6.
В Новодедово Насте понравилось. Село было большим, но с ее точки зрения
медицинско - запущенным, что ли. Прежний фельдшер окончательно спился, в аптечке
оказался почему-то только один пирамидон, но Настя не унывала. У нее была с собою
бесценная тетрадка с записями Трансильванца и множество трав и настоев, которые она
захватила с собою. Надо было восстановить веру сельчан в медицинскую помощь, и она
начала сама обходить село. Каждый день, из дома в дом.
Настенька лечила только травами и настоями, и люди поправлялись, а ее авторитет
взрастал с каждым днем. В особенности, среди женской половины населения.
И как-то во время такого обхода обнаружила в неказистой избе молодого парня с
чудовищно распухшей рукой. От опухоли вверх, к локтю шли красные пятна, температура
была высокой, и Настя с ужасом поняла, что это - гангрена. И что необходимо срочно
ампутировать руку по локоть.
- Сейчас же доставьте этого парня в фельдшерский пункт. У него - заражение крови.
- Да нехай себе помирает, - равнодушно отмахнулся хозяин. - Приймак он, Федор
этот, за хлеб кой-как отрабатывает. Да и лошадь мне сегодня самому нужна.
Настя бросилась к соседям, поговорила с женщинами, и подвода нашлась. На ней и
доставили больного, потерявшего сознание по дороге.
Ей никогда не приходилось делать столь ответственных и сложных операций. Да и в
самом пункте не оказалось обезболивающих. Никаких. А резать было необходимо, и
иного выхода тут не было.
Все это она лихорадочно продумала, пока ехали к ее фельдшерскому пункту. И упросила
женщин подержать парня, пока она будет отнимать гангренозную руку по локоть.
Четверо согласились.
Долго снилась Насте эта ее первая в жизни ампутация без наркоза, по живому. Но выхода
она не видела: парня ожидала мучительная смерть.
Спирту заставила выпить полстакана. Накрепко привязали, палку глубоко в рот заткнули
и завязали на затылке, чтобы не вытолкнул. Настя волей заставила руки не дрожать и
сделала первый надрез скальпелем.
А как действовала дальше, забыла напрочь. Одно помнилось: гангрена не зашла дальше
локтя, и Настя решила не отнимать до сгиба, а оставить - рисковала, конечно - кусок до
локтевого сгиба, чтобы можно было когда-нибудь сделать протез. И парень, привыкнув к
нему, сможет работать.
Федор долго болел, метался в жару, бредил. Настя сидела с ним все ночи, пока не прошел
кризис, температура спала, и Федор впервые заснул крепким сном выздоравливающего.
"Вытащила!".
Это не подумалось, а скорее ощутилось. Древнее женское начало торжества спасения
жизни переполняло все ее существо. Каждую свободную минуту она забегала к нему в
крохотную - на две койки - палату, чтобы перекинуться двумя-тремя словами или хотя
бы просто улыбнуться ему. И неумолимо заставляла пить укрепляющие настои на травах и
корнях. И это не было ни влюбленностью, ни тем более любовью. Это была безгрешная
женская радость, что он - детище ее рук, знаний, терпения. Что-то сродни материнскому
чувству, хотя сама она этого не осознавала.
Он оживлялся, когда она приходила, с удовольствием слушал ее, но порою лицо
восемнадцатилетнего юноши становилось мрачным, он явно переставал слушать ее,
пребывая в своих тяжелых думах.
- Что с тобою, Федя?
- Да вот, барышня... - он тяжело вздохнул. - Калека я теперь, как есть калека. А
ремеслам не обучен, ничего делать не могу, кроме как по крестьянской работе. Только
кому же такой работник нужен?
- Ну я же тебе рассказывала про искусственную руку? Протез...
- Да какая же скотина протез этот поймет? Уж о коне и не говорю, даже смирная корова
шарахаться будет.
- Не беспокойся ты об этом.
- А кормиться чем буду?
- Мне санитар при фельдшерском пункте положен. Оформлю тебя, жалование получать
будешь.
В конце концов Настя уговорила угнетенного потерей руки Федора. Оформила его
санитаром, обучила обязанностям и очень обрадовалась, увидев, с каким пониманием он
относится к травам и как точно разбирается в них. Он помогал ей, как только мог,
терпеливо и с пониманием относился к стонам и жалобам больных, а вскоре научился
самостоятельно собирать травы и коренья и готовить отвары.
Некоторые травы трансильванец Игнатий собирал росными ночами. Настя строго
следовала его указаниям, но по ночам одной на лугах ей было жутковато. Но теперь они
ходили с Федором вместе, и пугающая ночь перестала быть таинственной, полной звуков,
а потому по своему прекрасной. И Настя любила эти прогулки.
Только во время одного из таких ночных сборов в селе раздался выстрел. Они не обратили
на него особого внимания, но когда вернулись в село, выяснилось, что убит председатель
сельсовета. Кто убил, за что убил - ничего не было известно. Только дружно завыли
бабы. В предчувствии, что ли.
Через день приехали чекисты во главе с товарищем Березайко. Окружили село, выгнали
всех жителей на площадь перед церковью, но в фельдшерский пункт даже не заглянули.
- Кто убил?
- Да кто ж его знает? Нам то неизвестно.
- Неизвестно? - взревел Березуйко. - Построить всех мужчин до двадцати отдельно! А
баб с детишками - за церковную ограду. И - охрану, чтоб и не высовывались!
Построили мужчин, выгнали женщин с детьми за ограду.
- Не скажете, кто убил, лично расстреляю каждого седьмого мужика! Раз!.. Два!.. А ну,
хлопцы, каждого седьмого вытолкайте из рядов и - к амбарной стенке!
Вытолкали из мужицкого строя каждого седьмого. Взвыли истошным воем бабы за
оградой.
- Последний раз спрашиваю, кто убил председателя сельского совета? Не сознаетесь,
пеняйте на себя.
Ничего, кроме воя да криков.
- На счет "три" открываю огонь. Раз!..
Замерев от ужаса, Настя и Федор слышали все через открытую в фельдшерском пункте
форточку. Счет и - семь револьверных выстрелов. И ружейный залп в воздух, потому что
бабы ринулись к воротам церковной ограды.
- Нам туда, Федор, туда. Там могут быть раненые. Я одену тебе на руку повязку с
красным крестом, а сама возьму сумку.
Прибежали на площадь, стали в сторонке возле ограды. Охраняющий рыдающихженщин
чекист отошел, что-то шепнул Березуйко. Начальник нетерпеливо отмахнулся.
- Санитаров не трогать, пусть смотрят на беспощадность Советской власти. И делают
выводы.
Беспощадность была на лицо - семь трупов у бревенчатой стены пожарного сарая. И -
строй мужчин, пока еще не ставших жертвами беспощадности.
- Советская Власть умеет постоять за себя, - вдруг начал речь Березуйко. - Грош цена
той власти, которая не способна защищаться. Она за бедного человека, что и вызывает
дикую ярость у глубоко затаившихся врагов. И правильно партия и лично товарищ Сталин
указали нам на особое обострение классовой борьбы. Кулаки и подкулачники попрятали
обрезы и готовы стрелять наших сторонников, коммунистов и сочувствующих нам. И мы
обязаны вскрывать эти язвы, обязаны покарать их носителей со всей пролетарской
жестокостью. Ваше молчание прикрывает наших врагов, вот почему мы вынуждены идти
на самые крайние меры. Но вы молчите...
- Да не знаем мы! Не знаем!.. - дико выкрикнула какая-то женщина. - Да хоть всех
постреляйте, не знаем!..
- Вот, - с удовлетворением сказал чекист. - Не знаете, значит, покрываете. Не могут в
селе не знать, где затаился кулацкий недобиток.
Вновь громко завыли, закричали, зарыдали бабы.
- Не знаем!.. Не знаем мы!..
- Врете!.. - гаркнул Березуйко. - Врете по сговору, а это значит, что все вы замешаны в
убийстве нашего товарища, сельского коммуниста. И я буду бороться со всей
беспощадностью. Отсчитать каждого пятого!..
Чекисты отсчитали и взашей вытолкали к амбарной стене каждого пятого из мужицкого
строя. Там еще валялись трупы, и мужики шли осторожно, чтобы, упаси Бог, не наступить
на мертвеца.
И все бабы за оградой враз замолчали.
- В последний раз спрашиваю всех вас, кто убил председателя сельсовета? -
расстегивая клапан кобуры, спросил Березуйко. - При счете "Три" открываю огонь.
Но все молчали. Тишина стояла над всем селом, даже малые детишки не плакали.
- Раз!.. - пауза была длинной до мучительной бесконечности. - Два!..
- Стойте!.. - закричал вдруг Федор.
Бросился вперед, закрыл собою обреченных мужиков.
- В чем дело?..
- Я убил этого... Председателя. Расстреляйте меня, только не надо никого больше.
- Ага!.. - с удовлетворением сказал Березуйко, опуская наган. - Вот и славно, вот и все
в порядке...
- Неправда!.. - крикнула Настя, кинувшись к главному чекисту. - Он не мог этого
сделать, не мог! У него - алиби, мы вместе ночью травы собирали. Да и без руки он. Как
он из обреза может...
- Ах, вы ночью по лугу гуляли?.. Цветики-цветочки...
- Мы травы собирали. Те самые, которыми я вашу единственную доченьку вылечила.
Опустил наган Березуйко.
- Сначала следствие проведите...
- Отпустить всех, - вздохнув, сказал чекист. - Охрану вокруг села не снимать. Ко
мне - следователя.
7.
Отдельная, полностью укомплектованная и перевооруженная современным оружием
дивизия комдива Николаева размещалась в удобных, еще царской постройки казармах.
Время было голодным, но командиры получали усиленный паёк, да и бойцы питались не
в пример лучше, чем многие регулярные части. Казалось бы тревожиться не было никаких
причин, однако комдив нервничал, когда началось жесткое послевоенное сокращение
армии.
Сокращали в первую очередь бывших царских офицеров, создавших саму Красную Армию
и обеспечивших победу этой армии в кровопролитной гражданской мясорубке. Конечно,
боевые награды и комкор Александр Вересковский - он же Иван Колосов - должны
сыграть свою роль, но два ранения тоже могут сыграть и в сторону медкомиссии, которая
спишет его в резерв, и здесь ни ордена, ни заступничество комкора Ивана Колосова уже
ничем не смогут помочь.
- Да перестань ты дергаться! - с раздражением сказала Наталья. - Никто тебя не
тронет. А если тронет, я немедленно позвоню в Цека, и тот, кто это сделал, тут же
вылетит с работы. Ты, что, забыл, что твоя жена - двадцати пяти тысячница нашей
партии?
В Военном городке безраздельно правила Наталья. Организовала Женский клуб, который
занимался работой с детьми в ее присутствии, а во время ее отсутствия с наслаждением
обсуждал проблемы "Кто? С кем? И когда именно?". Больше жен дивизионных
командиров решительно ничего не интересовало. Наталья была настолько выше этой
дамской нравственной почесухи, что то ли не замечала ее, то ли игнорировала. Она
раздобыла в Хозчасти дивизии тройку смирных лошадок и учила мальчишек и девчонок
не только скакать на них, но и седлать, и кормить, и ухаживать. Одновременно с этим она
добилась разрешения приобрести несколько малокалиберных винтовок и устроила тир. А
кроме этого добровольцы из младших командиров занимались с ребятами строевой и
входившей в моду немецкой гимнастикой.
Когда появлялась в Женском клубе, тут же начинались занятия с хором, репетиции
скетчей силами любителей, тренировки девочек в художественной гимнастике с
обручами и лентами. Испуганные ее появлением дивизионные дамы тут же забывали все
сплетни, и изо всех сил помогали своей командирше.
- Раз, два, три!.. Выше коленки, девочки!... Начали...
А потом Наталья дома вдруг объявила мужу, что уезжает на несколько дней в Москву по
срочному делу. Николаев никогда не вмешивался в бурную деятельность любимой
женщины, а потому предложил оформить официальную командировку. Однако Наталья
отказалась, сославшись на то, что ее отъезд не связан ни с какими надобностями дивизии.
И уехала. А вернулась подлинным триумфатором, привезя с собой не только разрешение
на установку в военном городке радиоточки, но и радиста с полным оборудованием.
И вскоре линию радиопередачи протянули, установили аж два репродуктора, и жизнь
стала громкой, звонкой и четко регулируемой. Трансляция начиналась в семь утра и без
перерыва шла до десяти вечера. По ней транслировали не только столичную
радиостанцию имени Коминтерна, но и местные новости, если они того заслуживали.
Только все заслуги эти определялись письменным распоряжением Натальи.
А вот дома она была иной, но об этом никто не должен был знать. Очень любила сына,
постоянно возилась с ним, играла, рассказывала сказки, читала ему стихи. С
удовольствием варила вкусные борщи и не очень вкусные обеды, поскольку у нее всегда
что-нибудь подгорало.
Семья была мирной. Комдив Владимир Николаев никогда не позволял себе делать жене
замечания даже за пережаренные котлеты, а Наталья не просто любила, но и уважала
своего мужа.
Впрочем, это не мешало ей порою вдруг срываться, выплескивая мужу в лицо все
скопившееся раздражение. Этим странным способом она боролась с той
непозволительной ее идеалу командира дивизии слабостью, которую подозревала в нем.
- Извини, но ты непозволительно интеллигентен для красного командира и коммуниста!
- Непозволительно интеллигентным быть невозможно, Наташенька. Можно быть только
непозволительно неинтеллигентным.
- Нельзя выделяться из общей массы, Владимир. В большинстве это - вчерашние
крестьяне, они умеют таить обиды, и когда-нибудь ты почувствуешь тяжесть этих обид!
- Предлагаешь мне изображать не интеллигента? Сквернословить, пить водку
стаканами, не пропускать ни одной женщины, не обсудив ее стати вслух, и орать на всех,
кто ниже тебя по званию?
- Это отлично делает Александр. Поучись.
- Александра нет. Есть бывший унтер Иван Колосов.
- Знаешь, чего я боюсь? - вдруг тихо сказала Наталья. - Я боюсь, что всему этому
мужицкому большинству скоро надоест вся русская интеллигенция разом. И гражданская,
и военная. И тогда начнут стричь всех под одну гребенку. А при этом способе стрижки
срезают все колоски, которые привыкли высовываться от роду своего.
- Это не причина, чтобы перестать быть колоском.
Затрещал телефон. Николаев взял трубку.
- Комдив. Слушаю вас... - помолчал. - Есть.
Передал трубку Наталье.
- Наталья Николаева...
- Товарищ Наташа? - в трубке зарокотал баритон. - Вы проводили операцию по
ликвидации в Оскольском уезде?
- Так точно.
- Срочно выезжайте в Оскол. В местном Управлении НКВД получите дальнейшие
указания. Желаю успеха.
И трубка загудела частыми гудками. Наталья положила ее не рычаг, растерянно глянула
на мужа.
- Кажется, там что-то стряслось, - растерянно сказала она. - Я срочно выезжаю в
Оскол.
8.
С прибытием в Оскол поезд запоздал, почему Наталья пошла сразу в гостиницу, где и
сняла номер. Однако чувство дисциплины было в ней заложено с детства, и она решила
известить канцелярию указанного ей учреждения, что прибыла с опозданием, но завтра
придет к началу рабочего дня. Позвонив от администратора - в номере телефона не
было - Наталья неспешно занялась разбором своего багажа, когда неожиданно постучали
в дверь.
- Прошу! - крикнула она.
И вошел Павел.
- Господи, - вздохнула Наталья. - Опять - ты.
Обняла, поцеловала, отстранилась неожиданно. И без улыбки посмотрела прямо в глаза
- Признайся, ты меня вызвал?
- Я, - Павел улыбнулся. - Соскучился.
- Где отец?
- Он числится за Москвой.
- Но он жив?
Павел пожал плечами.
- Выясню.
- А мама умерла, - вздохнула Наталья. - Они с отцом были единым целым. Теперь
такой любви уже нет.
- Давай к делу, сестра, - сказал Павел. - Ты отвечала за коллективизацию в этой
округе? Ты. А тебе известно, что в селе Семеновка два колхоза?
- Откуда же два? Я помогла организовать один.
- А теперь - два.
- Может быть, это естественно? Южные села большие.
- Мне известно, что второй колхоз создало кулачье с подкулачниками. И что они
прибирают к рукам соседние земли. За самогон, за деньги, за старые долги. У меня там -
свои люди. Они докладывают письменно, - он похлопал по полевой сумке. - Здесь -
имена наиболее зубастых хищников. Вот мы с тобой вдвоем и пойдем искоренять.
- Какое страшное слово... - вздохнула Наталья.
- Слово правильное. Собирайся.
- Искоренять? - невесело усмехнулась Наталья.
- Искоренять остатки твоей интеллигентности.
Выехали искоренять. Правда, неизвестно, что именно. То ли несовершенство поголовной
коллективизации, то ли остатки интеллигентской слякоти. На трех пролетках со
следователем и двумя исполнителями в кожанках, и огромном мягком руссобалте.
Натальи казалось, что это уже было в ее жизни, было... И поэтому она молчала. Да и
Павел молча курил всю дорогу.
Въехали в центр большого села, где на площади возле церкви уже столпился народ.
Наталья не успела удивиться, сообразив, что Павел послал вперед вестового с
соответствующим возбужденной толпе распоряжением.
- Тебя отвезут в первый колхоз, - сказал Павел. - Объясни им ситуацию ярко и
красочно.
- Какую ситуацию?..
Но Павел не ответил. Вылез из машины и махнул рукой шоферу. Машина тронулась,
свернула на пыльную улицу и поехала вниз, к мосту через речку. Переехала ее и оказалась
во второй, заречной половине села, где была своя церковь - неказистая, деревянная - и
своя не мощеная площадь перед нею, на которой было много народу и, в основном,
женщин.
Наталью встретил бабий бестолковый крик, в котором утопал смысл самого гнева. Однако
она была опытным оратором. Не пытаясь никого перекричать, взобралась на собранный
позади тент машины, кое-как выпрямилась в полный рост и, достав револьвер, пальнула
поверх всех платков.
И платки враз озадаченно примолкли. Не давая им опомниться и вновь заорать каждая -
свое, Наталья громко, а главное - четко выкрикнула:
- Беру слово! Слушать всем!..
Уж что-что, а говорить с возбужденной толпой Наталья умела. Резко, как команды,
выкрикивала короткие фразы, никогда не разъясняя их смысл. И получался рубленый на
лозунги текст, в котором даже полуграмотным крестьянам разобраться было невозможно.
И непонятные лозунги кирпичами ложились в память, строя фундамент того, что под
конец провозгласила Наталья:
- Да здравствует родная Советская власть!..
И женская толпа с искренним восторгом подхватила:
- Ура-а!..
- Тот колхоз, который спаивает ваших мужей, незаконный. Представители Советской
власти сейчас разбираются, кто и с какой целью его организовал. Справедливость
восторжествует, можете не сомневаться. Для защиты ваших интересов у Советской власти
хватит и сил, и средств, чтобы навести порядок. Идите по домам, кормите детей, а когда
все будет сделано, я лично приду к вам, и мы снова соберемся на митинг.
- Может, молочка зайдешь попить, дорогой товарищ женщина? - крикнула какая-то.
- Это с удовольствием, - улыбнулась Наталья. - Горло пересохло вас в чувство
приводить.
Засмеялись бабы, обступили ее со всех сторон и неторопливо повели от двора до двора,
везде требуя откушать молочко из крынки. И Наталья не отказывалась, понимая, как
важно сейчас окончательно закрепить достигнутое.
Так бы оно и случилось, если бы их веселую команду не нагнал косматый и очень
рассерженный мужик.
- А чегой-то через мост вооруженный в коже не пускает? - сердито закричал он. - Я в
кабак наладился, а он "назад!" кричит. Не велено, дескать, никого из нашего краю
выпускать.
- Значит, обождать надо, - как можно спокойнее сказала Наталья, тоже весьма
встревоженная неожиданным распоряжением Павла.
- Да ко мне кум приехал, а у меня - ни глотка! - продолжал громогласно возмущаться
мужик. - А кабак вот-вот закроют. Солнце сядет, и закроют его. Ну и чем мне кума
угощать? Избяным квасом?..
Он вопил на всю улицу, и у плетней уже начали появляться заинтересованные мужики.
- Издеваются над простым народом!.. - орал обиженный. - Уж и кума по людски
встретить нельзя!..
- Да что ж это творится такое? - загомонили мужики у плетней. - Все позапрещали, и
в кабак по их дозволению...
- А мы сейчас спросим этого, который в кабак не пускает, - с глухой угрозой сказал
кто-то от плетня.
Наталья поняла, что еще секунда-другая, и эти возмущенные мужики пойдут с кольями
пробиваться через мост. Это была пока еще тлеющая искорка восстания, но меры надо
было принимать немедленно.
- Это неразумное распоряжение, - сказала она. - Ждите здесь, я распоряжусь, чтобы
всех беспрепятственно пропускали...
И тотчас же пошла, не дав мужикам времени предложить свою помощь с кольями
наперевес. Бегом спустилась к мосту, на котором стояли уже двое чекистов из отряда
Павла.
- В чем дело, товарищи? Почему через мост не пускаете?
- А ты, товарищ, прислушайся, - сказал один из них.
Наталья замерла. Глухой далекий вой донесся до нее из гористой части села. Бабы ревели,
как по покойнику.
- Что это?
- Выселение.
- Куда выселение?
- Сходи к товарищу начальнику, сама спросишь.
- Никого через мост не пускать.
- Затем и поставлены.
- Строго!..
- Есть строго!
Забыв про машину, Наталья, задыхаясь, бежала в гору. И чем выше она поднималась, тем
больше сплошной бабий вой распадался на детские крики, вопли женщин и возмущенные
выкрики мужчин. Общий вой распадался, но оставался единым сигналом великого
бедствия.
Уже потеряв дыхание, она из последних сил вбежала на мощеную площадь перед
каменной церковью верхней части села. На площади стояли обычные крестьянские
телеги, в которых под конвоем чекистов грузились крестьяне. Женщины и дети, а
мужчины стояли чуть в стороне под охраной. С плачем бабы с узлами и малыми детьми
залезали на телеги, за ними чекисты выводили детей постарше. Они тоже были с
узелками и тоже грузились в телеги. Девочки плакали, но парнишки молчали, крепко
стиснув зубы.
На церковной паперти со скучающим видом стоял Павел. Операция была для него
настолько обычной, что не требовала никаких указаний. Его люди знали, для чего они
сюда прибыли. Действовали четко, быстро и отлажено.
Наталья бросилась к брату. У нее уже не было воздуха, и она только смогла проговорить:
- Ты... Ты...
- Я, Наташка, исполняю приказ.
- Есть решение... Решение Цека...
- И есть распоряжение моего начальства. Подошло время срочно строить зоны. Ну,
ограждение, бараки, кухни. А для этого нужен лес. Вот эти мужики и будут его валить.
- Но... Но женщины, дети...
- А женщин - в Казахстан. Там тоже надо строить, но из саманного кирпича. Они с
детьми едут, палатные городки уже построены, а подростков решено в детскую колонию.
- Зачем же их разлучать, Павел?..
- Затем, что запомнят.
- Я... Я напишу в Цека.
- Ох, Наташка, не будь дурой. Мы реализуем постановление Цека, поняла? Ожидается
большая чистка, а тюрьмы переполнены.
- Этого не может быть, не может... - Наталья залепетала неубедительно, по-женски,
когда эмоции становятся единственным аргументом. - Такого постановления не может
быть, не может. Я бы знала об этом.
- Ты, что же, член Цека? - усмехнулся Павел.
- Нет, но я - двадцатипятитысячница, меня знают, я организовывала этот колхоз, меня
специально вызвали сюда...
- Где я тебя и встретил, - перебил Павел. - В эпоху обострения классовой борьбы у
каждого - свое оружие, сестричка. У тебя - слова, у меня - наган.
Он вдруг замолчал, странно посмотрел на Наталью.
- Мужа любишь? Он хороший мужик, смелый. Уговори его перевес
...Закладка в соц.сетях
