Жанр: Драма
Отрицание отрицания
... что у столба лица нет. А у него оно все кровью залилось. Николай Николаевич,
баулы со своим бесценным золотом уронив, к нему бросился:
- Что ты, друг мой?..
Он был денщиком генерала еще в ту, русско-японскую. И под Мукденом был рядом. И
всегда был рядом, всегда...
- Вас-то... - прохрипел последним хрипом старый денщик. - Вас-то за что, барин?..
А генерал Вересковский словно и не слышал ничего. Бормотал что-то, грудь павшему
расстегивал, сердце пытался услышать...
- Не надо, Коля, - тихо сказала Ольга Константиновна, обняв мужа за плечи. -
Упокоился он.
- Да?..
- Упокоился, - и перекрестилась. - Вечная ему память.
- Упокоился, - вздохнул генерал.
И тоже широко торжественно перекрестился, хотя давно уж был убежденным атеистом.
Аккуратно, на все пуговицы застегнул сюртук на дворецком, встал, поклонился в пояс.
- Похоронить надо бы.
- В церковь сначала, - строго поправила Ольга Константиновна. - Отпеть следует.
- Схожу в село. Помощи попрошу, сами не справимся.
И пошел. Сначала о покойном думал, как тот в детстве играл с его детьми, как умел
утешать их, как объяснял, что за былиночка растет и кому она нужна... И только на
подходе к селу, с некоторой озабоченностью стал думать, как ему к сельскому населению
обращаться, чтобы не обидеть. Слово "мужики" казалось ему обидным, но ничего иного в
голову не приходило.
А в селе никого видно не было. Видно не было, но ощущалась какая-то очень радостная
суета. Николай Николаевич походил по улице, не решаясь заглядывать в избы, чтобы не
мешать этой радости, никого из взрослых не встретил и остановился, чтобы, как то на
Руси водится, почесать в затылке. И только почесал, как мужик на подводе подъехал.
- Тпру!..
На подводе был комод и два кресла, почему-то знакомых Николаю Николаевичу. Но
память он напрягать не стал, а обратился к мужику.
- Товарищ мужик...
- Чего тебе?
- Старичок умер, который моим денщиком был в русско-японскую. И детей моих
воспитывал. А упал прямо на дороге. Надо бы в церковь его...
- Чего?.. Твой лакей, ты и отпевай.
- Права такого не имею. А земле предать без отпевания...
- Вон лопата у плетня торчит, видишь? Иди и предавай.
- Ну как же? Хотя бы гроб...
- Чего?.. - с презрением протянул мужик. - Гроб, он мастерства и денег требует. Иди,
чего стоишь? А то протухнет твой воспитатель.
- Но как же... Ведь покойник на дороге, надо же как-то... С уважением к смерти...
- Уважение... - недовольно протянул мужик. - Вот и окажи ему свое уважение. Бери
лопату и давай отсюдова. А то и лопаты не дам, руками рыть будешь. Да не ту!.. Ишь,
уцепил. Ржавую бери и мотай, не до тебя нам.
Схватив указанную мужиком лопату, Николай Николаевич заспешил к дороге, где у тела
дворецкого и вещей оставались жена с дочкой да двое горничных. А прибежав, услышал,
что одна из горничных - Машенька, самая молодая - заявила, что боится мертвяков,
схватила свою корзину да и умчалась.
И ладно, если бы только горничная. Хуже, что подводу увели. Велели вещи на землю
выгрузить и увели. Сказали, что, мол, самим нужна, барахла, дескать, много в доме
осталось.
Сами схоронили дворецкого, хотя копать никто из них не умел. Не приходилось им
копать. Кое-как, неумело, с косыми боками вырыли неглубокую могилку, с великим
трудом опустили туда тело, засыпали. И пошли на станцию, еле волоча свои чемоданы и
баулы.
А до станции было не близко. До нее молодые, да если без вещей пешком добирались, а
для взрослых всегда закладывали пролетку. И это в те, старые благословенные времена,
которые кончились. Изошла Россия благословением до последней росинки.
Этот исход России был особенно впечатляюще заметен на всех бесчисленных российских
станциях и полустанках. Толпы народа из городов и деревень, из сел и местечек сорвались
с мест своих и заметались по всей Руси в тщетной мечте отыскать равновесие
собственных душ. Одним казалось, что во всем виноваты большевики, неправедно
захватившие власть и еще более неправедно использовавшие ее. Другим представлялось,
что где-то, где-то хлебушек прямо на деревьях буханками растет. Иные стремились хоть
куда-то, лишь бы от бандитов подальше, еще кому-то очень уж хотелось что-то продать
подороже да купить подешевле. Кто-то у родственников надеялся отсидеться в это
беспокойное время, у знакомых, у земляков, да хоть у кого угодно, лишь бы подальше от...
От чего? От России?.. От России не спасешься, хотя и размеры ее вроде бы спасения
обещают...
Только нет спасения от спирали отрицания, которая раскручивалась на безмерных
русских просторах с чудовищной скоростью и устрашающей силой. С воем людским
раскручивалась под барабанную трескотню выстрелов.
Поезда были схожи с передвижными рождественскими елками. Гроздьями висели люди,
неясно, за что именно ухватившись, крыши ценились, как спальный вагон с
гарантированной плацкартой, в паровозных тендерах набивалось людишек больше, чем
угля, на переходных площадках, сцепках и буферах стояли или сидели на корточках, из
разбитых окон торчали не только головы, но и ноги или усталые, мозолистые задницы. А
поезда трясло и раскачивало, и Бог весть, сколько раз на крутых спусках составы
отрывали колеса от рельс...
Вересковским на удивление повезло. Они сумели протиснуться в битком набитый тамбур
все трое да еще и горничная со своей обширной корзиной. И если чемоданы с баулами
кое-как, с шумом и спорами друг на друга сумели пристроить к стенке, то корзину
Николаю Николаевичу пришлось держать самому. Руки скоро устали, и он поставил ее на
собственную голову, а из нее при толчках состава все время что-то сыпалось.
Он был терпеливым - работа требовала терпения - не обладал спасительной
обывательской способностью кого-то обвинять в собственных неудобствах или в
собственном непонимании, почему и октябрьский переворот встретил без особого
огорчения.
- Вероятно, таково желание большинства населения. В противном случае получим
русский бунт.
В результате случай и впрямь оказался противным. Бунта избежать не удалось, на голове
очутилась корзина, а народ куда-то понесло. Куда - никто не знал, но - понесло.
"Философия - всегда гипотеза, - размышлял он, всем телом уравновешивая
неустойчивую корзину. - В жизни она неприменима, как, допустим, постулат об
извечной победе добра над злом. Красиво звучит, но история некрасиво его опровергает.
Философия есть утешение, не более того. Нельзя опускать перед нею руки по швам...
Кстати, я не могу этого сделать, потому что нужно держать корзину...".
Вместо обычных двух часов поезд шел до города все четыре, и даже с некоторым гаком.
Онемевшая от тяжести и трухи голова генерала соображала туго, но этот непорядок он
отметил, решив, что опоздание есть следствие плохого качества угля. И тут же сделал
вывод, что качество обеспечивает только отлаженная государственная машина, а иначе
все разворуют.
С этой праведной мыслью он со всем семейством, что имелось в наличии плюс
горничная, наконец-то прибыл на станцию города с корзиной на голове. Корзину
пришлось снимать с генеральской головы, потому что он весь одервенел. Ольга
Константиновна и горничная поспешно освободили его от этой ноши, и Ольга
Константиновна обеспокоено спросила:
- Как ты себя чувствуешь?
- Конечно, по утрам приятно гулять по росе, - сказал Николай Николаевич, судорожно
поводя сведенной шеей. - Зато здесь удобно работать. Никто не будет мешать с кольями.
Есть квартира, которую бережет уважаемая Антонина Кирилловна, и где мы прекрасно
разместимся. И будем работать, работать, работать!
Все же Ольга Константиновна настояла, чтобы взяли извозчика. Она беспокоилась за
переутомившуюся голову Николая Николаевича. А потому, едва выйдя на привокзальную
площадь, весьма озадачившую ее мусором, щитами с кричащими листовками и
отсутствием народа, все же робко крикнула:
- Извозчик!
И к ним тут же подкатил извозчик. То есть, не совсем извозчик и даже не как бы не
извозчик вообще, а обычная крестьянская телега, чуть присыпанная сенной трухой, в
которую была впряжена столь же обычная крестьянская савраска с возницей, сидящим
прямо за лошадиным хвостом, строго по середине и спиной к своим пассажирам.
Пребывая в состоянии смутного не узнавания собственного города, Вересковские молча
сложили вещи в телегу и расселись сами, свесив ноги с обеих сторон этого крестьянского
транспорта.
- Квартира генерала Вересковского, - сказала Ольга Константиновна. - Знаете, где
она? Улицы теперь переименовывают...
Возница нерешительно обернулся. Нормальный возница, обросший неряшливой бородой.
Внимательно вгляделся в пассажиров, спросил с робким недоумением:
- Ольга Константиновна? Вы?.. И Николай Николаевич - это, что же, тоже вы?..
- Господи! - всплеснула руками Ольга Константиновна. - Глазам не верю, Коля, Коля,
глазам собственным. Это же присяжный поверенный господин Новгородцев Илья
Иванович!
- А я - верю, - неожиданно сказал генерал и замолчал.
- Боже мой!.. Вы - на принудработах, Илья Иванович?
- Нет, Ольга Константиновна, я - член Союзизвоза.
- Чего член? - хмуро поинтересовался Николай Николаевич.
- Союзизвоза, - повторил бывший присяжный поверенный. - Если помните, Николай
Николаевич, я лошадками увлекался, даже своя небольшая конюшня была. Скаковые
лошади. Да. А потом пришли и забрали моих лошадок в Красную Армию. А мне взамен
вот этого одра оставили.
- Но вы же - присяжный поверенный. Вашими речами не только губерния
зачитывалась.
- У них теперь - своя юриспруденция, - понизив голос, пояснил бывший присяжный
поверенный. - Они руководствуются текущим моментом и пролетарским чутьем, как
мне разъяснили в одном учреждении.
- Знаете, Илья Иванович, под давлением корзины, которую я вез на голове четыре часа, я
стал неверно оценивать обстановку. - неожиданно сказал генерал. - Я допустил
ошибку, признав, что большинство народа имеет неоспоримое право устанавливать свои
законы. Это глубочайшее заблуждение, а заблуждение в законах способно породить
только произвол. Только произвол!
- Поехали, поехали, - вдруг торопливо забормотал бывший присяжный поверенный,
поспешно задергав вожжами. - Вы абсолютно правы, только запамятовали, что в таких
обстоятельствах вырастают уши и языки. Слово и дело, дорогой Николай Николаевич.
Слово и Дело возродилось на Руси!..
И погнал свою лошаденку, уже не оглядываясь и тем паче не разговаривая. И пассажиры
его уныло примолкли.
Так в молчании и достигли собственного дома. Илья Иванович помог сгрузить
немногочисленные пожитки, пожал генералу руку, поцеловал в щечку Настеньку,
аккуратно приложился губами к руке Ольги Константиновны и отбыл. А они стояли и
махали руками, пока бывший присяжный поверенный, а ныне член "Союзизвоза" не
скрылся за ближайшим поворотом.
- Времена... - вздохнул генерал.
Куда более деятельная Ольга Константиновна поднялась на крыльцо, поискала звонок, не
обнаружила его и постучала в дверь. Стучала долго и упорно, потому что за дверью кто-то
двигался, но никто не торопился ее открывать. Наконец, открыли, и на пороге появилась
внушительная фигура Антонины Кирилловны. Руки в боки, как говорится, в боки. И
сказала:
- Здрасте.
Неожиданность подействовала на Ольгу Константиновну куда в большей степени, чем на
остальную семью, потому что она растерянно повторила:
- Здрасте.
Это была новая, привнесенная победившим пролетариатом, форма приветствия, но на нее
обратила внимание только Ольга Константиновна. Да и то не до конца, что ли, потому
что ее супруг ответил в том же духе, но куда более радостно:
- Здрасьте, уважаемая Антонина Кирилловна!
Но Антонина Кирилловна уже собралась, поскольку уже давно отучилась чему бы то ни
было удивляться. И прежде всего это отразилось в глазах, которые стали вдруг похожи на
малокалиберную винтовку. Ольга Кирилловна это сразу приметила, но ее супруг таких
мелочей вообще не воспринимал.
- Вот принимайте постояльцев на постоянное место жительства!
- Каких таких постояльцев? Дом реквизирован согласно распоряжению Советской
власти для Коммуны социалистического быта. А вы давно выписаны, и никаких гвоздей,
как говорится.
- Как же так, Антонина Кирилловна? - растерянно заговорил Николай Николаевич. -
Вы же у нас служили, и вдруг...
- Я ни у каких генеральш не служила! - с надутым гневом сказала Антонина
Кирилловна. - Я - старшая по дому, а значит, совслужащая. А вы идите лучше в
милицию, пока вас не арестовали, как бывших.
И со стуком захлопнула входную дверь.
- Куда же нам теперь? - испуганно спросила Ольга Константиновна, растерявшаяся
едва ли не впервые в жизни.
- В милицию! - гаркнул, как под Мукденом генерал. - Без промедления! Адрес указан
точно!
Настенька заплакала, но Николая Николаевича это не остановило, и он уже подхватил
вещи.
- Я лучше к землякам попрошусь, - робко сказала горничная.
- Отлично! Одной корзиной будет меньше.
Горничная поспешно подхватила свою корзину и ушла.
- Друг мой, но зачем же самим - в милицию?
- У тебя есть земляки? - спросил Николай Николаевич. - У меня тоже нет. Значит,
наше место - в милиции.
И зашагал прямо по улице навстречу движению.
- Зачем же - по улице? - обеспокоено спросила супруга, старательно семеня рядом.
- Скорее посадят!
Никто их не посадил, и они дошли-таки до милиции. Тут генерал сгрузил вещи и сказал:
- Ждать.
И вошел в милицию. За столом сидел молоденький милиционер с какими-то шевронами
на рукаве. Увидев вошедшего в военной форме без погон, он сразу же встал.
- Слушаю вас.
- Прошу немедленно посадить меня вместе с семьей в тюрьму, как бывшего генерала.
- Почему? - растерялся милиционер.
- Для пропитания и крыши над головой.
- Ваша фамилия...
- Вересковский. Николай Николаевич...
- А!.. - милиционер с облегчением улыбнулся. - Это - не к нам. Это - в Управление.
От входа налево и еще - квартал.
- От входа налево, и еще один квартал свободы! - Объявил Николай Николаевич,
появившись на улице. - Прошу всех оставаться на месте, за вами придут.
И пошел согласно милицейскому приказу. А семья осталась на месте в полном
недоумении.
В Управлении он изложил свою просьбу дежурному. Дежурный, молча оглядев его,
бросился в какой-то кабинет, велев обождать. Но почти тотчас же появился с улыбкой до
ушей.
- Прошу вас, - и распахнул дверь.
Генерал шагнул в кабинет и остановился, потому что ему навстречу от стола шел
немолодой человек, приветливо протянув руку.
- Здравствуйте, гражданин генерал. Очень рад, что пришли сами, но окончательно
решать вопрос не уполномочен. Это - в ведении НКВД. Дежурный, проводи.
- Прошу за мной, - сказал дежурный.
И пошел вперед по длинному коридору. Николай Николаевич следовал за ним, заложив
руки за спину. Он где-то видел или читал, что именно так ходят заключенные за
конвоиром.
Вскоре они попали в соседнее здание, в пустых коридорах которого лишь изредка
мелькали куда-то вечно спешащие сотрудники. На них никто не обращал никакого
внимания, они добрались до оббитого кожей важного кабинета, возле которого стояли два
вокзальных дивана.
- Присядьте, - сказал проводник. - Я доложу.
В этом кабинете сопровождающий задержался значительно дольше, чем в предыдущем.
Наконец, появился и распахнул дверь.
- Прошу.
Генерал вошел, дисциплинировано держа руки за спиной. За огромным дубовым
письменным столом, явно позаимствованным из какого-то важного присутствия, сидело
трое немолодых мужчин сурового вида и - с оружием - маузеры Николай Николаевич
углядел сразу.
- Присаживайтесь, Николай Николаевич, - сказал один из них, указывая на стоящее
перед столом кресло.
Садиться, имея руки за спиной, было очень неудобно, но генерал кое-как плюхнулся в
него.
- Мы знаем о разгроме вашего имения, которое находилось под государственной
охраной. Виновные в этом будут наказаны, но мы понимаем, как вы оскорблены, -
продолжал говорить самый старший из чекистов. - Это все отрыжка гражданской войны,
вы, как виднейший историк, это понимаете. А местные власти просто поторопились, не
дав себе труда нам позвонить перед тем, как национализировали вашу городскую
квартиру. Не беспокойтесь, вам будет представлена жилплощадь с учетом количества
семейства.
- Я прошу посадить нас в тюрьму, - неожиданно заявил Николай Николаевич. -
Там - кров и питание.
- Жилье мы вам гарантируем через... - старший глянул на часы, - скажем, через часполтора.
А пропитание заработаете сами, Николай Николаевич. Есть решение
Командования об открытии Командных курсов на окраине нашего города, в бывших
стрелковых казармах. Место преподавателя военной истории пустует, вот вы его и
займете. Мы решительно поддерживаем вашу кандидатуру...
На этом, собственно, и закончилась тогда одиссея генерала Николая Николаевича
Вересковского. Она скорее бы напоминала святочный рассказ, если бы генерал столь
дорого не заплатил за нее, так до конца дней своих и не ведая о судьбе старших детей.
Всех четырех. Александра, Татьяны, Натальи и Павла. Но как-то в конце концов смирился
с этим, что ли. Он ведь жил в страшные времена, когда включенное в России отрицание
действовало по железному принципу отрицания. Которое в народе очень быстро
сократилось до формулы "Пуля - дура, да расстрел молодец".
Впрочем, Настенька со своими братьями и сестрами встретилась. Но трудно сказать, что
оказалась более счастливой, чем преподаватель военной истории на Высших курсах
Генштаба крупнейший специалист по истории офицерского корпуса России профессор
Вересковский.
31.
Николай Николаевич с удовольствием принял это предложение. И не только потому, что
его семья (точнее - остатки его семьи) получила вполне сносное жилье в военном
городке при Курсах подготовки среднего командного состава Красной Армии. Нет, сама
кабинетность его работы, замкнутая архивами да личными воспоминаниями, не
предусматривала аудитории. Но те редкие выступления, которые выпадали от случая к
случаю на его долю, нравились ему непосредственной связью с людьми, для которых,
собственно, он всегда и трудился. Он очень ценил живое общение, любил отвечать на
вопросы, всегда ожидал их, почему порою сознательно не договаривал что-то в лекциях.
Однако аудитория Курсов стрелковых командиров не соответствовала той, где ему доселе
приходилось выступать. Во-первых, ее совершенно не интересовала история давно
отгремевших сражений, а уж тем паче гениальная прозорливость полководцев тех времен.
А во-вторых, она вообще не задавала никаких вопросов. Если генерал что-то не
договаривал в расчете на общий разговор, это так и оставалось недоговоренным.
Возникало ощущение, что история их не интересует. Не интересна она им вообще, как
таковая.
Он никому не сказал о своем печальном открытии, читал свой курс Военной истории без
пробелов для вопросов, и ему было горько и досадно. И еще неизвестно, как бы сложилась
дальнейшая судьба Николая Николаевича, если бы однажды в отведенную ему каморку
для подготовки очередного раздела лекций не раздался осторожный стук в дверь.
- Всегда открыто!.. - крикнул Николай Николаевич.
И вошел человек офицерской выправки в форме командира Красной Армии, но без знаков
различия.
- Разрешите представиться, Николай Николаевич. Слащёв. Преподаю на курсах
маневренную тактику кавалерийских соединений. В известной мере ваш ученик, почему и
позволил себе вторжение без приглашения.
- Генерал Слащёв?.. - Николай Николаевич не смог скрыть крайнего изумления. -
Яков Александрович?
- Так точно.
- Извините, Яков Александрович, даже не предложил присесть. Прошу. Я полагал, что
вы ушли с корпусом...
- Ушел с корпусом, а вернулся без оного. Один. Благополучно миновал границу с
Румынией и тут же сдался властям. С последней надеждой быть похороненным в родной
земле.
- Вы были там, за красным кордоном, и... Добровольно?
Слащёв горько усмехнулся.
- Я много думал. Много. И пока плыли, пока стояли на рейде в Галиполи, и во время
интернирования. Из России нельзя убежать. Невозможно убежать. Мы уносим ее с собой,
в своей душе. И она живет там в звуках, в запахах, в ощущениях кожи. Даже огрубелые от
клинка ладони не в состоянии забыть теплоту стволов молодых березок. Ностальгия -
это звериная тоска по родине, ею болеют только русские. Навождение какое-то. Просто
навождение.
- Навождение, - согласился Вересковский. - Где мы? Еще в Европе или уже в Азии?..
Мы - на меже. У нас межеумие, межепсихика, межевидение. Мы - имя прилагательное.
Русские. То есть, чьи-то. А остальные - имена существительные. Может такое быть? Нет.
Но - есть. Вот, в чем основа нашей национальной болезни. Нас тянет к какому-то из
существительных. Как магнитом. Только непонятно, к какому именно.
Он не ожидал такого начала беседы от боевого генерала, не понял его и попытался наивно
спрятаться за привычные рассуждения ни о чем. Но Слащёв не слышал его, потому что
слушал собственную потрясенную душу, а потому и продолжал.
- Меня воспитывали в провинциальной семье, полагающей, что первейшей задачей
дворянина является защита интересов народа, под которым понималось нечто весьма
расплывчатое, неспособное защитить самое себя. Батюшка говорил мне, что государи
приходят и уходят, но пока остается народ, жива и Россия.
- Да, да, безусловно, безусловно... - растерянно пробормотал Николай Николаевич.
- Большевики захватили власть насильственно, то есть, против воли народа, которая
была выражена большинством членов Учредительного Собрания. Я не мог принять их
незаконной власти, я не щадил ни себя, ни своих подчиненных в борьбе с ними. Я свято
верил, что исправляю историческую ошибку в судьбе России. Верил искренне даже тогда,
когда остатки моего корпуса прижали к Черному морю. Я решил уйти за кордон,
обратиться к русским беглецам с воззванием о дальнейшей борьбе с большевиками и ради
этой святой борьбы с узурпаторами пожертвовать средства для создания русской армии
вторжения. И кто же откликнулся? Нищие русские офицеры, зарабатывающие кусок хлеба
самой черной работой. Они готовы были вступить в мою гипотетическую армию
добровольцами, но...
Слащёв махнул рукой и замолчал.
- Но ведь промышленные тузы и банкиры уехали туда одними из первых, - сказал
Вересковский.
- И ни один из них не откликнулся на мой призыв. И я понял первое: им не нужна
Россия. Я пытался понять, что же происходит, стал читать газеты, журналы, посещать
всяческие кружки и общества. И в конце концов понял второе и, наверно, главное.
Он опять замолчал. Смолк, едва закончив фразу, точно вдруг решил снова проверить ее,
прежде чем сказать.
- И что же - главное, Яков Александрович? - осторожно спросил Вересковский.
- Для России народ - понятие конкретное. Народ - это крестьянство. И большевики,
отдав ему помещичьи земли, поступили разумно. Крестьянство в подавляющем
большинстве воевало на их стороне, пока у них не начали силой отбирать хлеб. Отсюда
следует, что я вопреки отеческим наставлениям воевал против собственного народа.
Напрасно Николай Николаевич пытался убедить Слащёва, что берет он чужой грех на
душу. Яков Александрович угрюмо отмалчивался. Потом неожиданно встал, откланялся,
пригласил к себе чайку попить да побеседовать и - ушел.
А в излюбленные Чека четыре утра к Николаю Николаевичу Вересковскому вошли трое
товарищей в кожаных куртках и товарищ в кожаной юбке. И двое понятых, соседей по
дому. Пожилой интендант, читавший курс о фураже, конном транспорте, нормах,
племенном отборе. С почтенной супругой, любезно приглашавшей на чай. Оба - одетые,
причесанные, перепуганные. А он - в халате и шлепанцах, которые с ног сваливались,
неумытый, небритый, даже зубы не чищены. Растерялся, засуетился...
- Что? Что?.. Присаживайтесь, прошу.
- Это вы присаживайтесь, пока мы обыск не произведем. Вот ордер, все - по закону.
Николай Николаевич сел на указанное место, всеми отсутствующими чувствами
равнодушно воспринимая разгром его кабинета. Ольгу Константиновну вместе с
Настенькой дама в кожаной юбке увела в другую комнату, он был один, мысли
разбегались, жена и дочь были изолированы, и оттуда доносился звон разбиваемой
посуды. А в кабинете летели на пол торопливо пролистанные книги, пособия по лекциям,
папки с его записями. Что-то показывали понятым, приказывая где-то поставить свои
подписи, что-то изымая в особые папки, понятым при этом не показывая.
Сколько прошло времени, Николай Николаевич не ощутил. Карманные часы остались в
спальне, а на часы кабинетные он почему-то избегал смотреть. Чужим стал этот кабинет,
посторонние люди вели себя, как грабители, торопливо разыскивающие, где же спрятано
нечто ценное. Рядом не было его Ольги Константиновны, которая просто положила бы
руку на его плечо, и он сразу бы перестал ощущать себя таким ничтожно потерянным.
Она, она была разумным началом семьи, но не было больше семьи, дома, детей,
завтрашнего дня и утренней чашки морковного чая...
- Где наган?.. Лучше скажи, все равно ведь найдем. Но - с отягчающими
последствиями.
- Позвольте, какой наган?..
- Из которого вы застрелили старшего преподавателя Стрелковых курсов
товарища Слащёва.
- Убит?.. Яков Александрович убит?..
- Ну, ломать мы тут пока ничего не будем, имущество казенное. Вы нам все сами
расскажете. А не станете говорить, мы вашу супругу спросим. А может, и дочь ваша чего
знает... Одевайтесь, чего на меня зенки-то вылупил?..
Отвезли в город, сунули в одиночную каталажку при местном Чека, но семью не тронули.
Пока. И отправили телеграфное сообщение наверх, что, де, стараниями местных чекистов
раскрыт и задержан убийца старшего преподавателя Слащёва некий Вересковский...
И, естественно, радовались часа полтора. Потому что через полтора часа пришла
шифровка о немедленной отправке в Москву задержанного скорым поездом без всяких
наручников в сопровождении одного сотрудника в штатском.
Было еще две шифровки. Одна предписывала немедленно устранить исполнителя,
вторая - определить местом содержания гражданина Вересковского Николая
Николаевича в спецкоманде при Московском Управлении НКВД со строгим
предупреждением не использовать его на тяжелых работах и с уточнением: "раскапывать,
а не закапывать".
Много было таинственного в этом странном исчезновении Николая Николаевича
Вересковского. Никто не тронул его семью, вско
...Закладка в соц.сетях
