Жанр: Драма
Отрицание отрицания
...ре начавшую регулярно получать вполне
приличное содержание. Ольга Константиновна писала запросы, письма, жалобы во все
инстанции вплоть до самых верхов, но ей неизменно отвечали, что о судьбе историка
Вересковского Н.Н. нет решительно никаких известий. Она еще верила, еще надеялась,
пока Настенька не закончила какие-то курсы, получив диплом фельдшера. Но как только
это произошло, стала медленно угасать, пока не угасла совсем.
Однако навсегда исчезнув для родных и близких, Николаю Николаевичу Вересковскому
досталось на долю внести безымянный вклад в историю русской культуры.
Большевики беспощадно сокрушали храмы, распинали на их воротах священников,
разгоняли монастыри, превращая их в застенки. Но то была борьба с реальным врагом в
лице церкви, вокруг которой и существовала мощная крестьянская община, не сокрушив
которую нечего было и рассчитывать на всеобщую покорность. Это был серьезный враг, с
которым приходилось не столько бороться, сколько считаться.
А в 1920-м году Наркомат Юстиции издал декрет о вскрытии "... всех и всяческих
мощей". Это бессмысленное деяние оказалось новым витком Отрицания, породив
беспрецедентное перетряхивание прахов давно почивших предков. Для начала были с
ведома всесильного НКВД и под его руководством вскрыты все без исключения могилы
знаменитых предков. Даже могилы национального героя России князя Багратиона не
пощадили заступы святотатцев. Позднее, когда угар несколько спал, а власти вспомнили о
Бородинском сражении, ее восстановили, но... не на том месте, где она когда-то
находилась.
И началось небывалое Отрицание самих предков своих. Заключенные, назначенные в
гробокопатели, под неусыпным глазом работников НКВД по всем городам России
вскрывали все кладбища, не миновав ни единой могилы, срывая с останков кресты и
обручальные кольца, цепочки и перстни, ордена, медали за храбрость, золотые коронки,
браслеты - даже золоченые пуговицы с истлевших мундиров. Все это выбрасывалось
наверх, где специалисты под бдительным оком бравых чекистов определяли не только
драгоценные металлы и камни, но и их возможную историческую ценность.
Такого история человечества еще не видывала. Даже варвары никогда не разрывали
обыкновенных захоронений. Но у нас, в Советской России, власти официально копались в
прахе собственных предков своих в поисках золотишка для строительства небывало
светлого будущего. Только какое же будущее может существовать без прошлого? Ведь
глагол "БЫТЬ" всего лишь одна из форм глагола - "БЫЛО".
Этими размышлениями отвлекал себя знаток военной истории профессор Вересковский,
копаясь в прахе. Этим Николай Николаевич спасался, чтобы окончательно не впасть в
некое состояние Отрицания. Да не в некое, а в то, в которое - сейчас он четко осознавал
это - попала Россия. Некогда великая и славная в мире высочайшей нравственностью
своей.
Ему выдали заступ и приказали вскрывать могилы на кладбище при Свято-Данииловском
монастыре. Уже разогнанном, уже опутанном колючей проволокой и превращенным в
застенок. Все отрицалось ныне. Все. Отрицался даже посмертный покой...
Монастырь был высокочтимым и захоронения - соответственно. Дворянские родовые
склепы, купеческие монументы, фамильные захоронения - все здесь было богатым и
памятным, а потому с особым остервенением сокрушалось бравыми чекистами во имя
светлого царства социализма.
Все металлическое полагалось сдавать представителю Органов. Золотые кольца,
выломанные золотые зубы и челюсти, драгоценные камни, перстни, ожерелья шли
заведенным порядком ( "Гражданин начальник, нашел!..")и - наверх, лично в руки,
наверх. Если почерневший металл, там - команда:
- Проверить на серебро.
А в могильной яме заступ Николая Николаевича застучал на каком-то металле. Он руками
вытащил из жирной кладбищенской земли истлевшую кисть, на фаланге которой висел
странный перстенек. Вересковский потер его, разглядел, что-то вдруг вспомнил... Да, да,
именно вспомнил... А потому обрадовано закричал:
- Гражданин начальник, разрешите обратиться к гражданину археологу! Или - к
историку, не знаю, кто сегодня на раскопках дежурит!..
- Золото нашел, что ли?
Слава Богу, добродушный начальник попался. А то бы пропала эта находка. Отбросили бы
ее в разрытую могилу...
- Нет, железо это! Но - странное, дозвольте посоветоваться!
Вылез Николай Николаевич из могилы с перстеньком. Показал его сначала, как водится,
начальнику, тот кивнул:
- Полюбопытствовать хочешь? Ну, давай. Вон историки стоят.
Потрусил генерал, герой Мукденского сражения. Грязный, небритый, а глаза - горят.
- Граждане историки, разрешите обратиться.
- Николай Николаевич Вересковский? - еле слышно с величайшим удивлением спросил
пожилой.
- Да, да, Сергей Васильевич, хорошо, что встретились. Припомните, о чем Пушкин
умолял Веневитинова? Деньги предлагал, любой обмен, в карты проиграть просил...
- Припоминаю, Николай Николаевич. Припоминаю. Но как же вы здесь-то оказались?
- Мелочи это, мелочи. Веневитинов из Италии перстенек железный привез. Будто бы из
самой Помпеи.
- Господи, конечно помню. Но почему Академия за вас не похлопотала? Постеснялись
обратиться?
- Вот этот перстенек.
Сергей Васильевич взял, осмотрел внимательно.
- Очень похоже, что - тот перстенек.
- Эй, копальщик! - окликнул конвоир.
- Иду, гражданин начальник! Сергей Васильевич дорогой, будьте так любезны,
передайте, пожалуйста, этот перстенек в Исторический музей. Непременно! Или - в
Литературный.
- Обязательно, Николай Николаевич. И от вашего имени.
Но Вересковский уже устало трусил к гражданину начальнику.
- Благодарю за разрешение, гражданин начальник.
И снова спустился в мокрую могилу. Снова зачвакала лопата, выбрасывая на поверхность
жидкую грязь...
А к вечеру у него резко поднялась температура, оправили в Санчасть и к утру он умер.
Умер счастливым, сделав свое дело на земле...
32.
Татьяна очнулась в комнатке со сводчатым, ослепительно белым потолком. Она не
понимала, где она и как здесь очутилась, но первая мысль ее была твердой и ясной: она -
палач. Значит, не говорить, никому ничего не говорить об этом. А то - казнят. Ведь
палачей казнят, она где-то читала об этом. Казнят, потому что существует возмездие...
Женское лицо в черном, наглухо, до бровей повязанном платочке наклонилось над нею.
Таня хотела было прикрыть глаза, но заметила добрую улыбку на склонившемся лице.
- Здравствуй, богоданная сестрица наша. Ну как, пригрелась маленько, от лесной сыри
да папортниковой дурноты отошла? Вот и славно, вот и хорошо.
Уютным был голос, ласковым. Но не поддаваться, не поддаваться. Палачей казнят, даже
невольных. А я - вольный палач. Вольный невольник. Или - невольница?..
"В нашем роду не было палачей, я - первая. А, может, были?.. Нет, нет, за палачество
дворянства не жалуют, только за отвагу в бою и верность Государю. Батюшка
рассказывал, что наш предок получил дворянскую шпагу в Полтавской битве из рук
самого Петра Великого. Батюшка сам служил еще в ту, турецкую войну, командовал
полком и был ранен на русско-японской, а Александр сейчас где-то бьется с
большевиками, если, конечно, не убили его. Пуля - дура да расстрел молодец... Кто так
говорил, кто?.. Вон, вон из памяти, вон!.."
-... попей, касатка, я питье тебе на меду принесла...
С ложечки поили, аккуратно и бережно, капельки не уронив. И приговаривали ласково,
напевно приговаривали.
- Оно силу даст тебе, касатка. На травах оно настояно. Попьешь и поспишь, опять
попьешь и опять поспишь.
В сон клонило, но Татьяна изо всех сил гнала от себя этот сон. Ей казалось, что
непременно приснится что-то очень страшное. Или - услышится изнутри, что еще
страшнее...
"... Именем Советской власти!.. Именем трудового народа!.. Именем большевистской
партии!..".
Нет, нет, спать нельзя, нельзя. Лучше вспоминать время, когда еще не было этих имен, а
был просто суд. Обвинение, защита, судья, присяжные. А ведь это и есть семья.
Обвинение - отец, защита - мать, судья - ее традиции, а присяжные - дети, тети,
дяди. Они судили по справедливости, они учитывали не только само преступление, но и
характер обвиняемого - со зла совершил он проступок, по неосторожности или просто
по глупости. И обиды были детскими, легко смываемыми слезами.
"Значит, нужно спрятаться в семье. В воспоминаниях о ней, в характере отца, мамы,
братьев и сестер. Они - мое спасение. Они...".
Отец. Командовал дивизией в русско-японскую, был ранен, вышел в отставку и стал
писать о русском офицерском корпусе. Александр как-то спросил, почему именно о
командирах рот, и отец ответил, что только так можно правдиво рассказать о геройстве
русских офицеров в той идиотской войне.
- Русское командование даже не соизволило переписать боевые уставы с учетом
появившихся на вооружении пулеметов, - вздыхал он. - И мои командиры рот шли в
полный рост впереди своих солдат с обнаженными саблями. И гибли сотнями. Сотнями!..
Так он строил памятник преданным военными чиновниками доблестным русским
офицерам. У него была благородная цель, почему он столь целеустремленно и неистово
работал.
А мама?.. Мама, положившая всю себя на то, чтобы воспитать из нас, детей, достойных
граждан и порядочных людей. Чтобы мы умели любить и дружить, выбирать в юности
интересное и полезное занятие по душе и честно служить ему всю жизнь. Мама, которая
оставила город, светские знакомства, удобства, театры, концерты, как только у меня стали
подозревать чахотку. И переехала в именье, в глухомань во имя спасения дочери. И -
спасла, все зарубцевалось, только дочь оказалась палачом...
Нет!.. Только о прошлом, о прошлом. О детстве, оно безгрешно, в нем нет обид и
проклятья, а есть только любовь...
Бал! Мама устроила бал, чтобы познакомить нас с молодыми соседями. Это было чудесно.
Со мной танцевал Сережа Майков, внучатый племянник знаменитого поэта. И я ему
нравилась, я чувствовала, что нравлюсь, девушкам это свойственно. И партия была вполне
приемлемой, и мама меня уговаривала, и сестры, а я... Я вдруг вздумала лечить людей и
пошла на медицинский факультет. И многих я вылечила с той поры?.. Многих. Они теперь
не болеют. Мертвые не болеют, вот, какой постулат я вызубрила наизусть.
А Павлик танцевал с Настенькой. Она была еще девчушкой, когда заболела, и доктор
Трутнев...
Стоп. Об этом забыть. Ты - Агафья, то ли Ковалева, то ли Кузнецова. Ты - солдатка, у
тебя мужа убили...
Нет, нет, нет!.. С доктором приехал какой-то травник, которого звали... Трансильванец.
Но это не имя, это - национальность. И это - забыть, забыть... А что же тогда
вспоминать, если все забыто? Что?..
А то, что была девочка Танечка, барышня Таня, студентка медицинского факультета
Татьяна. И она... Она погибла. В лесу. Ее нет, и вопросов тоже быть не должно...
Татьяна напрасно беспокоилась, терзалась, убивала сама себя и убегала от самой себя.
Монашкам Монастырской обители Пресвятой Параскевы Пятницы было совершенно все
равно, кого они отыскали в лесу умирающей под старой солдатской шинелью. Они лечили
несчастную, свято исполняя взятый на себя обет заботы и помощи. Но Татьяне надо было
сначала избавиться от страха, который она перенесла, от ужаса, который она творила
собственными руками, от яростной ненависти к самой себе. На все требовалось время, и
если бы не монастырь, ей вряд ли удалось бы заново поверить в себя и начать жить
сначала хотя бы под именем солдатской вдовы Агафьи Кузнецовой.
Но община монастыря Пресвятой Параскевы Пятницы накопила огромный опыт лечения
искалеченных женских судеб и душ. Никто ничему не учил, никто не наставлял, не читал
проповедей, а лаской, тихим словом и заботой латал дыры, пробитые в женском
сознании. Поначалу не позволяли вставать, кормили помалу, но часто, а непременную
постную пищу подкрепляли настоями на травах, вареных в меду. И тела крепли, а ласка и
тихие разговоры лечили души, и вскоре Татьяна - Агафья для монастыря - сама
попросилась помогать, чем может.
Желание это встретили с радостью. Татьяну все поздравляли, сшили ей платье из
небеленого холста, такой же платок и определили поначалу убирать монастырское
подворье. Таня старалась, истово молилась, на беседе с матушкой игуменьей сказала, что
хотела бы принять постриг.
- Труды твои и молитвы оценит святая Параскева Пятница и никто более, - сказала
матушка. - Старайся, дочь моя, старайся. Ты чиста и прилежна, но на все воля Ее.
Боже мой, как обрадовалась Таня! Истосковавшаяся, оплеванная и истоптанная душа ее
жаждала спасения, как никогда и ничего не жаждала доселе.
А монастырь был бедным, не имея ни святых мощей, ни особо чтимых икон, ни даже
кладбища с именитыми фамилиями. Жили бедно, работали от зари до зари, держали кур,
уток да коз, которых легче было прокормить, потому что никаких покосов в
монастырской собственности не было. И Татьяна сразу же вызвалась ходить за козами.
Кормила их и поила, доила и сдавала молоко сестре-хозяйке, рвала в лесу веники на
козью подкормку, придумывала им клички, и они вскоре стали на них отзываться. Это
было очень удобно, потому что она выводила их на заросший выгон, где никакая бы
корова не прокормилась, а козы с удовольствием жевали жесткие сорные травы,
потряхивая бородками.
"Вот и зимовье мое последнее, - думалось ей. - Тихо, уютно, никто ни о чем не
спрашивает. И дело у меня благое, общине помогаю, как могу и умею...".
Так бы оно возможно и случилось, только Россия сама утеряла все свои зимовья.
Вздыбилась, остервенела и - понесла. Куда? Зачем?.. Да ни за чем. Просто попала в
бесконечное колесо отрицания, остановиться уже не могла, и следующим отрицанием
оказалась религия.
Когда есть отрицание, Бога нет.
Приехали перед обеденной трапезой семеро конных с тремя подводами под командой
пожилого солдата с отрезанной по локоть левой рукой. Он приказал всем во дворе
собраться и выступил с речью.
- Бога больше нет, граждане женщины. Учеными доказано, что это поповская выдумка,
чтоб сосать соки из трудового народа. И вышло такое распоряжение, чтоб все церкви и
монастыри порушить, нетрудовой элемент сослать в Соловки на принудительные работы
для пользы дела, а обманутых ими распустить по домам, дав на первый прокорм
неценную церковную утварь или, проще говоря, тварь. Все ясно-понятно?
Промолчали женщины. Как в черном, так и в домотканом.
- Тогда волоките все убранство, - махнул единственной целой рукой самый главный. -
Слесарям аккуратно ободрать оклады, а иконы - в общую кучу. В общий очищающий нас
огонь.
Вот тогда закричали женщины. Солдаты потеснили их, руководство в церковь прошло, а
через раскрытые настежь двери вскоре полетели иконы в окладах и без, книги, книги,
бумаги какие-то. Черная мать-игуменья следом выбежала. И - руки к небесам:
- Проклинаю!... Именем Господа нашего...
Связали ее, рот заткнули, чтобы криком никого не смущала.
- Монашек построить!.. - крикнул кто-то, заместитель или помощник. - Если орать
начнут, связать и рядом с матушкой!..
Примолкли все, тихо плакали. Мужики-богоборцы тут же с икон снимали оклады, а сняв,
отбрасывали в общую кучу, чтобы потом спалить вместе с книгами. Тут и однорукий
вышел.
- Такая у меня мысль, товарищи, чтоб темным прислужницам черных этих монахинь
какое-никакое материальное поддержание выделить. Я тут список этих темных дур
нашел, вот им и отдадим монашенскую живность. Прямо по списку на пропитание.
Третьей по списку шла Агафья Кузнецова. И выдали ей козу.
- От имени Советской власти, - сказал однорукий. - Чтоб помнила нашу
большевистскую справедливость. Бери, Гунька, козу, чего на меня удивленно
уставилась?..
И погнала генеральская дочь черную козу с белым передничком на груди и белыми
носочками на ножках. Упрямую, круторогую, но почему-то привязавшуюся к ней. А
Татьяна боялась идти к своим, в Вересковку, боялась увидеть их глаза, заглянуть в них и
увидеть приговор навсегда. Но невольно шла в ту сторону, потому что все остальные
стороны света были еще страшнее. Шла неторопливо, тихо разговаривая с козой,
подкармливая ее вкусными стебельками, и за это коза дважды в день позволяла себя
доить. Так и кормились вдвоем, и спали, плотно прижавшись друг к дружке, и - потом,
потом, когда пришло время - Таня вспоминала этот путь с козочкой, как самые светлые,
безмятежные и счастливые дни своей путано непутевой жизни...
Так и дошли до села Хлопово, и поселились в ничейном сарае неподалеку, на пустоши,
где и трава не росла. Но козе хватало сена, Тане - молока, а деньги на хлеб и прочий
приварок сначала зарабатывала любой работой в селе, а потом...
Совсем неподалеку именье Майковых было, через шоссе. Подъезд удобный, так его
первым - железная дорога рядом - конфисковали и превратили в Дом Отдыха и Веселья
для трудящихся. Веселья там хватало: отдыхающие от трудов праведных ночи напролет
горланили песни, припевки, частушки да речевки. И строем ходили в столовую. "Ра-ра!
Ра-ра-ра! Раз-два! Ра-ра-ра!..".
А в селе Хлопове издавна хрен засорял огороды. Хлоповцы в пищу его не употребляли, а
Татьяна, на козьем пустыре которой тоже хрена хватало, стала готовить из него
остренькую приправу. Приправа эта отдыхающим пришлась по вкусу и - покупали.
Какой-никакой, а - приварок, Таня на него не только хлеб, но иногда и селедку в сельпо
покупала.
И была счастлива. Все-таки Господь правильно рассудил, что человек не должен знать,
когда и как кончится его счастье. Это и гуманно, и мудро, и спасает даже кое-кого, как
говорит небывало терпеливый, угодивший аккурат в середину между диалектикой и Богом
русский народ. И живет там, съежившись не потому, что места ему мало, а потому, что -
между. Когда уж совсем невмоготу приходится, ворчать да копошиться начинает, и тогда
возникает то, что когда-то гимназистка Танечка Вересковская назвала Русотрясением.
Может быть из-за этой дерзости Танечку, то бишь, Агафью Силантьевну Кузнецову не
спасла эта милость Господня? Нет. Просто пришел очередной круг Отрицания. А с
диалектикой не мог бороться не только товарищ Сталин, но и сам Господь Бог.
33.
Прапорщик Владимир Николаев имел немалый боевой опыт, два боевых ранения,
тяжелую контузию. Он многое знал, сдав во время госпитального лечения экстерном за
весь недоученный курс, получил диплом инженера, но пока шла война, не мог себе
позволить уйти в тихую мирную жизнь.
И только одного он не знал. Он не знал и никак не мог понять, что такое земляк и почему
этому земляку надо оказывать протекцию в ущерб боевой обстановке. На фронте он об
этом явлении и слыхом не слыхивал, в собственной части - тоже, поскольку как там, так
и в его роте ценились не таинственные узы землячества, а отвага, уменье воевать и
оказывать помощь боевым друзьям, рискуя собственной жизнью.
Начальник штаба был унтером с двумя крестами и двумя классами церковно-приходской
школы. Его заместитель и земляк кое-как осилил это учебное заведение, но не имел
никакого боевого опыта, всю войну отважно потея в похоронной команде. А командир
батальона больше всего любил баньку, где поддавал парку даже не квасом, а самогонкой,
и веник вымачивал в той же самогонке. Никто, кроме него, не выдерживал такого
хмельного удара, да и он вываливался из бани в состоянии потустороннем, что очень
радовало краснорожего командира полка товарища Пятидеревцева, имевшего партийный
стаж с шестнадцатого года, а потому и не имевшего назначенного комиссара. Он был
един в двух руководящих лицах, а следовательно, и неуязвим.
- Нет в полку должностей, - сказал он, кое-как посмотрев документы Николаева. -
Назначаю временно исполняющим должность помощника начальника штаба.
- Как? Я же до ранения был исполняющим обязанности начальника штаба полка...
- Вот офицерье проклятое! - укоризненно покачал головой Пятидеревцев. - Всегда в
должность лезет, ничем не уймешь. "Так точно!" должен отвечать без всяких яких!..
- Есть принять должность временно исполняющего обязанности помощника начальника
штаба.
- Нет, не сработаемся мы с тобой, - вздохнул Пятидеревцев. - Я тут царь, Бог и
воинский начальник, понял меня? Заруби это себе, на чем сподручнее.
На фронте было затишье, никаких активных действий полк не предпринимал, не считая
регулярных пьянок земляков. Привыкший к дисциплине Николаев исполнял все
обязанности, поскольку весь командный состав был втянут земляками в длительный
загул. Единственной опорой Владимира Николаева был командир второго батальона
поволжский немец Кляйнер. Фронтовик, имеющий не только боевой опыт, но и немецкую
точность и аккуратность при исполнении служебных обязанностей.
- Как же эти земляки в пьянку вас не втянули? - поинтересовался как-то Николаев.
- Сказал, что не могу. Язва мучает.
- И вправду язва?
- Язва у нас не внутри, а снаружи.
Среди командиров рот тоже нашлись бывалые командиры, не зачисленные в земляки
чаще всего по национальным признакам. Три еврея, два латыша, поляк, кто-то с Кавказа,
один из Средней Азии, то ли казах, то ли узбек. Это были надежные люди, ненавидевшие
своего полкового царя, Бога и воинского начальника. На них можно было положиться, но
двойной статус Пятидеревцева, соединяющего в одном лице командира и комиссара, не
давал возможности действовать по собственной инициативе.
Если бы не неудержимая склонность командира полка к застольям с земляками, то все бы
в судьбе Николаева пошло бы по иному пути. Но склонность уже переросла в страсть,
бороться с которой члену партии большевиков с шестнадцатого года было уже не по
силам.
- К свояку на недельку поеду, - как-то объявил он. - Свояк дочку замуж отдает.
Выберете пока себе старшого, что ли.
И укатил на трех тачанках с бочкой вонючего спирта.
Старшого выбирать не стали. Им автоматически посчитали Владимира Николаева так как
других кандидатур просто не нашлось. И раздерганный пьянством командира и
бесконечными переформированиями полк вздохнул с облегчением и некоторой
надеждой. Неизвестно, правда, на что именно, поскольку партийный стаж пьяницы
надежно прикрывал его должности со всех четырех сторон.
Вздохами дело бы, вероятнее всего, и ограничилось, если бы на второй день после отъезда
Пятидеревцева перед полнопрофильными, нехотя вырытыми по упрямому настоянию
Владимира Николаева окопами полка не показался конный разъезд соседей.
- В разведку выехали, а тут - казаки, - доложил командир отряда. - Да сабель
пятьсот, не меньше. Ну, решил я к вам прибиться, вы уж извиняйте, хлопцы. У вас -
окопы, а у нас...
Махнул рукой и замолчал.
- Гнались за вами? - спросил Николаев.
- Да мы тростниками ушли. Меж нашими позициями - болото в камышах да густой
тростник вокруг него - конь со всадником не виден, если к луке припадешь, конечно.
- Молодец, правильное решение принял. Отведи коней за лесок, конников - в окопы
вместе с моей пехотой, а меня скрытно доставишь к своему командиру. Боевая тревога!
Командиром соседнего полка, с которым из-за болота не имелось непосредственного
флангового соприкосновения, оказался пожилой питерский рабочий. Никакого
фронтового опыта у него не было, о чем Николаев догадывался. Опытный командир в
голой степи пошлет в разведку не кавалерийский разъезд, а пеших разведчиков, умеющих
скрываться и в ровной степи.
- Почему не искали с нами хотя бы огневой связи?
- Болото, - неуверенно пожал плечами комполка.
- Его можно преодолеть?
- Так как сказать? Не пробовали.
- Белорусы в полку есть?
- Есть, - сказал угрюмо молчавший доселе комиссар соседнего полка. - Зачем тебе
белорусы?
- Они - люди болотные. Отберите пятерку самых бывалых. И к ним - взвод для охраны
и помощи. Кроме того, нам понадобятся веревки и крепкие шесты. Хочу это болото
пощупать собственными ногами.
Командир посмотрел на комиссара, а тот сказал, как уронил:
- Надо.
Николаев усмехнулся:
- Насчет баньки побеспокойся, комиссар.
Пять часов по пояс в жидкой вонючей трясине нащупывали тропу, порою проваливаясь и
по плечи. Тогда выручали веревки, и все начиналось сначала. Топь, казалась непролазной,
но упорная вера командира, всегда идущего впереди, оставляла надежду, что твердый путь
они непременно отыщут.
И - отыскали. Ряд вешек обозначил тропу, по которой по одному можно было выйти аж
на два направления. В расположение обеих полков, и - в густые тростниковые заросли
по берегу болота.
Вылезли грязные по горло. Банька была готова.
- Лично попарю, - сказал довольный комиссар.
- Ты лично тростники проверь, - сказал Николаев, с трудом разлепив забитый грязью
рот. - Можно ли в них нашу кавалерию спрятать, даже если коней положить придется.
- Будет сделано. Не сомневайся.
- И пешую разведку - в степь. Пусть змеями ползут туда и обратно, но чтоб точно
установили, где противник, и ориентировочно - сколько его против наших полков.
Попарились знатно. Вышли чистые, разгоряченные. Командир им новое обмундирование
подыскал, комиссар спирту предложил:
- После баньки сапоги продай, а - выпей.
- Это - после боя положено. До боя никогда не пью, бойцам запрещаю и тебе не
советую. Я - к начальнику штаба. Приходи туда вместе с командиром.
Начальником штаба оказался пожилой, раненый еще в Мировую бывший подполковник.
Он вдосталь навоевался, но семья осталась в Ярославле, почему он счел за благо
добровольно вступить в Красную Армию.
- Товарищ Николаев лично разведал болото, нашел проходы, - доложил комиссар. -
Мне посоветовал спрятать там наш конный резерв и выслать в степь пешую разведку.
- Что ж, весьма грамотное решение, - осторожно, каждое слово ощупывая,
сказал начальник штаба.
- Станет грамотным, если мы в болото пару пулеметов скрытно протащим, - уточнил
Николаев. - И спрячем их в тростниках.
- Задача? - спросил начальник штаба.
- Фланговый огонь в случае конной атаки противника.
- А конники тут причем?
- Предполагаю, что пехоты, как организованной боевой единицы, противник не имеет.
Иначе они не выслали бы в голую степь конный разъезд, товарищ начальник штаба.
- Интуиция - плохой советчик в предстоящем сражении.
- В этой алогичной войне, которой является наша гражданская, она - главный козырь.
- Однако...
Неизвестно, сколько времени шел бы этот научный спор, если бы не вернулась пешая
разведка.
- Казаки! Сотен тридцать, ежели не больше
...Закладка в соц.сетях
