Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...свою пользу. Убил. Пьянствовал. Дрался...
А кто-то считал его грехи, считал. Считал и Ниночкины грехи. Где-то
далеко, в столицах, в советах, думали, почему мужики бунтуют. Крестьянская
власть, а мужики: "долой эту власть".
И вот додумались, и подул новый ветер.
Однажды вечером прибежал к Бокову взволнованный Любович. Согнулся,
угодливый и вместе наглый.
- Товарищ Боков, вы слышали? К нам выехала ревтройка.
А Боков в этот день был пьян. И вчера был пьян. И в субботу.
- Не жжелаю! - проворчал он и отмахнулся рукой.
- Но вы понимаете? Это же дело серьезное. Как вы не боитесь?
Боков повернулся и пьяными глазами посверлил лицо Любовича.
- Кто-о? Я-а? Бояться? Гараська Боков?.. Ни чорта, ни бога, ни царей,
ни комиссаров не боится. Всех к...
- Но поймите, тройка ведь едет, тройка.
- Тройка?.. К чорту тройку. Я сам целый десяток.
- Покаетесь вы, товарищ Боков, поздно будет.
Боков стал, как клюква.
- Ты кто тут такой? А? П'шел вон, сволочь... А то - счас к стенке!
Да, тройка приехала. Но и не тройка даже, а целый отряд, готовый к
борьбе и завоеваниям.
Пришли в плигинский дом люди властные, с какими-то бумажками, которые
действовали, как талисман. Один - в казинетовом пиджаке, в ситцевой рубашке
с грязноватым воротом, с рыжей бороденкой - лез везде. Обошел весь
дом - плигинский-то, все пятнадцать комнат, открыл дверцы буфета, где
Ниночка хранила припасы на случай чего. В будуар к ней зашел. В будуар!..
Все вынесла спокойно Ниночка. Даже, когда в буфет заглянули. Но в
будуар...
- Не смейте, не смейте. Не имеете право заходить сюда.
И ножкой капризно топнула.
- Гаря, да скажи им. Это безобразие.
А рыжебородый смотрел на нее с любопытством, как на зверька какого.
- Вы не имеете права. А вы кто такие?
А рыжебородый нахмурился, покрутил бороденку пальцами.
- Это заня-ятно, сударыня.
Так и сказал:
- Сударыня.
И два других - во фрэнчах, холодно, оба со светлыми глазами, кривили
в улыбке губы.
И знаете, ведь залезли в Ниночкины сундуки, все вывернули, перебрали,
и все сложили в ящик и опечатали.
Тут только Ниночка поняла, что случилось необыкновенное. Она беспомощно
оглянулась на Бокова. А тот - хмурый, полупьяный с похмелья - глаза
в пол - молчит. У Ниночки нервно задрожали губы. Она вдруг рассмеялась.
Судили их на другой день. В том же плигинском доме, в зале, где
справляли немного месяцев назад свадьбу.
Боков и Ниночка сидели в углу, чуть в тени. А свидетели - все на свету.
Делегатки с заводов, те самые, что пели "во лузях", раз'езжая по городу
в автомобилях. Служащие совета, бородатые мещане. Они боязливо
смотрели в тень на Бокова, на Ниночку и говорили:
- Забрал, отнял, убил.
Боков сидел, будто к стулу прирос, смотрел на них злыми угрюмыми глазами,
и губы шевелились в угрозе:
- А, предатели. Ну-ж, я вам.
Судьи же ровненько вели дело, спокойно выспрашивали, как Боков пировал,
отнимал, убивал. И ни у кого доброго слова не нашлось о Бокове.
Увидели все! не жизнь - угар.
Потом рыжебородый позвал:
- Товарищ Лунев.
Оба - и Ниночка и Боков - переглянулись.
- Вот идет наша защита.
Лунев вошел все такой же: лицо благообразное, борода расчесана, волосок
к волоску. Но в пиджаке потрепанном, чтоб походить на товарищей вот
этих, что сидят за столом. Он не взглянул ни на Бокова, ни на Ниночку.
Просто заговорил:
- Пил. Буянил. Грабил. Убивал. Срамил.
Боков вдруг вскочил, и не успели часовые опомниться, он уже подмял
под себя Лунева, таская его за бороду, и колотил головой о пол.
Сразу всякий порядок нарушил...
Тем суд и кончился.
Рыжебородый прочитал приговор:
- Боков и Нина Белоклюцкая приговаривались к расстрелу за дис...
дис... Этакое какое-то слово: дис... дис... и дальше - про Советскую
власть что-то. И слова-то такого Боков прежде не слыхал. Да. Пошли слова
разные...
Где-то на задах, за каменным забором плигинского дома, в третий раз
протрубил вещий петух.
Из дома во двор вышли красноармейцы - трое - с двумя фонариками, но
посмотрели на небо: на белые полосы, что протянулись с востока, из-за
гор, - и потушили фонарики:
- Без них видно.
Не спеша завозились около автомобиля - грузового, похожего на открытый
гроб.
Потом из дома вышли еще люди - и между ними рыжебородый - со сна потягивались,
ходили деловито, говорили вполголоса, с хрипотцой.
Автомобиль зафыркал, вздрагивая. Тогда рыжебородый сказал:
- Ну, что же, ведите.
Красноармейцы - трое - вернулись в дом, а фонарики оставили у двери,
были там долго, автомобиль фыркал нетерпеливо и рыжебородый сурово крикнул
в раскрытую дверь:
- Ну, что же там, скоро? Светает уже.
Голос из двери - из темноты ответил лениво:
- Собираются.
- Поторопите.
Вышли - сперва красноармеец с винтовкой в руке, потом Боков - в сером
фрэнче ("Как он идет тебе!"), галифе, фуражка до самых бровей. Лицо
крепкое, каляное.
Ниночка рядом - в черном пальто, из-под пальто - белое батистовое
платье, тонкий, тоже белый шарфик на голове, из-под него - пряди волос.
В глазах... глаза - копейки... Она не плакала.
По тихим, совсем тихим улицам - где ночные сторожа спали на углах,
прислонившись к стене дома или к забору, - в начинающемся рассвете мчался
автомобиль. По обоим углам четыреугольного ящика, прямо на заднем
борту сидели два красноармейца с винтовками, а у их ног, прямо на полу -
Боков и Ниночка рядом, и ее черное пальто закрывало черный фрэнч Бокова,
а голова прислонилась к его плечу. Впереди еще красноармейцы и рыжебородый
с ними.
Цыганской улицей выехали на окраину. Вот крайний дом Вавиловых - во
дворе высокая ветла. Боков встрепенулся, вытянул шею. Сейчас вот, сейчас...
Вот... Вот... Двухоконный дом... Ставни закрыты. У стены два кривых
потрескавшихся дубовых бревна.
Он вспомнил мать, ее встречу с ним и опять сел и будто ослаб весь.
У кладбища на углу, где лохматилась свежая яма, а неподалеку виднелись
бугорки - целый ряд бугорков, - автомобиль остановился. Уже светало.
Слева, на горе, кладбище - церковь виднеется из-за деревьев, справа
- лысый холм, а за ним, далеко, лес. Красноармейцы живо соскочили с автомобиля.
И рыжебородый с ними. Все они не смотрели один на другого,
хмурились.
- Вылезайте, - каркнул рыжий.
Боков и Ниночка поднялись. Боков большой, как столб, и широкий, Ниночка
возле него, кака девочка. Боков спрыгнул. Шагнул раз, два, три,
остановился - глаза в землю, лицо каменное. Кто-то догадался, откинул
борт автомобиля, и Ниночка тоже спрыгнула на землю. Она глядела на всех
широко открытыми глазами, будто ничего не понимала, подошла к Бокову и
взяла его под руку, просто, словно искала у него защиты и, взяв, опять
поочередно оглянулась на всех: на красноармейцев, на рыжебородого. Вдруг
Боков дрогнул и странный звук вырвался у него из горла - и будто стон, и
будто крик. Ниночка испуганно поглядела момент молча прямо в лицо Бокову.
И все будто поняла. Она сразу сломилась, лицом приникла к серому рукаву
его фрэнча и заплакала в голос. А плач - будто сигнал. Рыжий нахмурился,
задвигался нетерпеливо, что-то сказал красноармейцу со светлыми
глазами. Тот подошел к Бокову и сказал жестко:
- Будет. Раздеться.
Боков разом умолк. Встряхнулся.
Красноармеец притронулся правой рукой к руке Ниночки и опять сказал
раздельно и жестко:
- Будет. Раздеться и вам.
Подошел другой и, молча, сопя, стал грубо и вместе деловито, привычно
стаскивать черное пальто с Ниночкиных плеч. Та перестала плакать и сама
освободила руки из рукавов, потом сбросила шарфик с головы и в белом
платье на момент стала, как невеста.
А другие красноармейцы раздевали Бокова...
Через минуту Ниночка в одном белье, с голыми круглыми руками и грудью
стояла среди этих грубых тяжело суетливых людей. Она дрожала, прятала
глаза.
- Марш к яме, - скомандовал старший.
Кругом щелкали затворы, и лица - как железо. Ниночка вдруг обняла голой
рукой Бокова за шею, поцеловала в левую щеку, возле уса:
- Прощай.
И решительно побежала к яме, накалывая ноги на острые мелкие камешки.
И едва добежала до первых черных комочков выброшенной земли, за ней
ахнул залп...
Боков закрыл лицо руками, согнулся и пошел к яме спотыкаясь...
В городе открыто служили благодарственные молебны:
- О избавлении.
Бабы, встречаясь с Митревной у бассейна, говорили ей напрямки и радостно:
- Слава Богу, пристрелили сынка-то твово. Наделал делов, ирод.
И от этих слов каменела Митревна на людях. Молчала. Молча наберет в
ведрышко воды и, подпираясь палочкой, пойдет домой. Сгорбленная, старая.
А бабы смотрят ей вслед - и злорадство, и жалость в глазах.
И только закрыв калитку, Митревна вдруг преображалась - шла к крыльцу
качаясь, плача, порой вопила в голос - старушечьим слабым вопом.
А в тот, первый день она, узнав обо всем на улице, упала вот здесь за
калиткой, на пустом широком дворе и лежала долго-долго, одна, теперь в
целом свете одна.
Теперь ей некого было ждать.
Вечерами она привычно садилась у окна, смотрела, как за буграми, за
пороховушкой - теперь сломанной, только столбы торчали, - садилось солнце,
как из-за бугров, поднимая пыль, выползало стадо и пестрыми цветами
рассыпалось по склону.
Тени густели, чернели. Надвигалась ночь. А Митревна все смотрела,
упорно и вместе равнодушно.
И ждала чего-то... до глубокой ночи.
БОР. ПИЛЬНЯК
МАТЬ СЫРА-ЗЕМЛЯ
Посв. А. С. Яковлеву
Крестьянин сельца Кадом Степан Климков пошел в лес у Йвового Ключа
воровать корье, залез на дуб и - сорвался с дерева, повис на сучьях, головою
вниз, зацепился за сук оборками от лаптей; у него от прилива крови
к голове лопнули оба глаза. Ночью полесчик Егор доставил лесокрада в
лесничество, доложил Некульеву, что привел "гражданина самовольного порубщика."
Лесничий Некульев приказал отпустить Степана Климкова. Климков
стоял в темноте, руки по швам, босой (оборки перерезал Егор, когда стаскивал
Климкова с дуба, и лапти свалились по дороге). Климков покойно
сказал:
- Мне бы провожатого, господин товарищ, глаза те вытекли у меня, без
остачи.
Некульев наклонился к мужику, увидал дремучую бороду, - то место, где
были глаза, уже стянулось в две мертвые щелочки, и из ушей и из носа
текла кровь.
Климков, остался ночевать в лесничестве; спать легли в сторожке у Кузи.
Кузя, лесник и сказочник, рассказывал сказку про трех попов, про
обедни, про умного мужика Илью Иваныча: про его жену Аннушку и пьяницу
Ванюшу. Ночь была июньская и лунная. Волга под горой безмолствовала.
Ночью приходил старец Игнат из пещеры, за которым бегал пастух Минька, -
старец определил, что глаз Степану Климкову не вернуть - ни молитвой, ни
заговором, - но надо прикладывать подорожник, "чтобы не вытекли мозги."
- -
- - ...Главный герой этого рассказа о лесе и мужиках (кроме лесничего
Антона Ивановича Некульева, кроме кожевенницы Арины-Ирины - Сергеевны
Арсеньевой, кроме лета, оврагов, свистов и посвистов) - главный герой -
волченок, маленький волченок Никита, как назвала его Ирина Сергеевна Арсеньева,
эта прекрасная женщина, так нелепо погибшая и мерившая - этим
волченком - погибшим за шкуру - столь многое. Он, этот волченок, был
куплен за несколько копеек в Тетюшах - подлинных, а не в тетюшиных, с
маленькой буквы, на Волге, в Казанской губернии, весной. На пароходной
конторке его продавал мальчишка, его никто не покупал, он лежал в корзинке.
И его купила Ирина Сергеевна.
Он только-только научился открывать глаза, его шкурка цветом походила
на черный листовой табак, от него разило псиной, - она взяла его к себе
за пазуху, пригрела у своей груди. Это ей пришло на мысль сравнить цвет
его шерсти с табаком, - он маленький, меньше чем котенок, дурманил ее,
как табак, прекрасной таинственностью. Мальчишка, продавший волченка,
рассказал, что его нашли в лесу на поляне, - мальчишки пошли в лес за
птичьими яйцами и набрели на волчий выводок (волчата были еще слепыми),
пять волченковых братишек умерли от голода, он один остался жив. - Волченок
не мог лакать. Ирина Сергеевна отстала от парохода, достала в Тетюшах
- по мандату - соску, такую, какими кормят грудных детей, - и кормила
волченка из этой соски, - она шептала волченку, когда кормила его:
- Ешь, глупыш мой, - соси, Никита, - рости!
Она научилась часами - матерински - говорить с волченком. Волченок
был дик, он пугался Ирины Сергеевны, он залезал в темные углы, поджимал
под себя пушистый свой хвостишко, - и черные его сторожкие глаза сосредоточенным
блеском всегда стерегли оттуда, из темноты, каждое движение
рук и глаз Ирины Сергеевны, - и когда глаза их встречались, - глаза волченка,
не мигающие, становились особенно чужими - смотрели с этой трехугольной
головы двумя умными блестящими пуговицами, - но весь треугольник
головы, состоящий из острой пасти и черных тоже острых ушей, - был глуп,
никак не страшный. И от волченка страшно пахло псиной, все прокисало его
духом. - -
- - Есть в волжской природе - Саратовских, Самарских плесов - какая
то пожухлость. Волга - древний русский водный путь - текла простором,
одиночеством, дикостями. Июлем на горах пожухла трава пахнет полынью,
блестит под луной кремень, пылятся, натруживаются ноги, - и листья на
дубах и на кленах тверды, как жестяные, сосну не рассадишь силой, спокойствует
лишь татарский неклен, нет цветов, и костры на горах - не смешаешь
их со сполохами - видны с Волги на десятки верст, сквозь пыль Астраханской
мги. И тогда известно, что пыль рождена - кузнечиками,
июньским кузнечиковым стрекотом. Справа - горы в лесах, за горами - степи,
слева - займища, за займищами степи. Вдали во мге за Волгой видны не
русские колокольни: это немецкие "колонки".
Когда то, кажется император Павел, дал князю Кадомскому дарственную
грамоту, где императорской рукой было написано:
- ....... "Приедешь, Ваше Сиятельство, на Волгу в гор. В., там в
тридцати верстах есть гора Медынская, взойдешь, Ваше Сиятельство, на эту
гору и все, что глаз Вашего Сиятельства увидит - твое - -"
- - на Волге, в степных уже местах, на горах и по островам, на семьдесят верст по берегу, возникли Медынские леса, возрос строевой - сосновый - лес, дубы, клены, вязы, - заросли, пущи, раменье, саженцы - двадцать семь тысяч десятин. У Медынской горы в лощине стал княжий дом, оторопел девятьсот семнадцатым годом. Ничего, кроме лесных сторожек, да кордонов, в лесах не было, деревни и села отодвинулись от лесов, посторонились лесам и князю. - Лесничий Некульев так писал друзьям в губком о дороге к нему: - "... пароходом надо добраться до села Вязовы; в Вязовах надо найти - или полесчика Кузьму Егорова Цыпина, и он протрясет шестнадцать верст на телеге, по лесам, по горам и буеракам, - или рыбака Василия Иванова Старкова (надо спрашивать Васятку-Рыбака), и он отвезет - на себе - вверх по Волге двенадцать верст. Это врут, что только в Китае ездят на людях: в наших местах это тоже практикуется, - Старков впряжется в ляму, сын его сядет к рулю, ты в лодку, - и бичевой, как триста лет назад, на себе, по очереди, они дотянут тебя до лесничества. Он же, Старков, если его спросить: - "сколько у вас в Вязовах коммунистов?" - ответит: - "коммунистов у нас мало, у нас все больше народ, коммунистов токмо два двора." - А если добиваться дальше, кто же собственно этот народ? - он скажет: - "народ - знамо: народ. - Народ в роде, как бы, большевики." - -
Леса стояли безмолвны, пожухли, в ночи. - Но если-б было такое
большое ухо, которое слыхало бы на десятки верст, - в лесном шорохе и
шелесте в ночи, оно услыхало бы многие трески падающих деревьев, спиленных
воровски, дзеньканье пил, разговоры в лощинах, на горах, в пещерах и
шалашах самогонщиков и дезертиров, шаги и окрики, и пальба в небо полесчиков
и лесников, посвисты и пересвисты, и совиный крик, и людской крик,
и стоны битых, и топоты копыт. Ночами далеко видны лесные костры, и если
эти костры люди зажгли в лощине, - далеко по росе стелется дым, - страшны
ночные костры, и страшные были рассказываются около ночных российских
костров. Волки далеко обходят костры. - Дни в лесах - в июле - всегда
просторны, и пахнут леса татарским некленом. - Лесные люди - лесничие,
полесчики, объезчики, лесники - убежденнейше убеждены, что весь человеческий
мир разделен на них, лесничих, полесчиков и лесников и на -
"граждан самовольных порубщиков." - -
- - Был бодрый солнечный день, когда лесничий Антон Некульев, бодрый
и веселый человек, разыскал в Вязовах полесчика Кузьму Цыпина, рассказал
ему, что он новый лесничий, что он коммунист, что на пароходе была теснотища
чертова, что ему надо в сельский совет, что ночью ему надо в Медынь,
что Ленин, чорт подери, - башка! Он не говорил о том, что за ним
едет еще шестнадцатеро мастеровых, чтобы не дать разграбить леса, ибо
эти леса играли решающую роль в пароходном движении по Волге, - что дан
ему и его шестнадцатерым мандат расправляться вплоть до расстрелов. - В
сельском совете, в тишине и покойствии, сидели председатель и секретарь,
пили самогон и закусывали соминой, - председатель велел секретарю подать
третий стакан Некульеву. - Цыпин слушал и смотрел все обстоятельно; утром
еще, как только приехал Некульев, по кордонам послал в Медынь эстафету,
чтобы выехал Кузя за новым лесничим, - слова "эстафета" и "кордон"
застряли в лесном лексиконе от княжеских времен. Цыпин слушал Некульева
обстоятельно, но, будучи страстным охотником, в ответ рассказывал о тетеревах,
о лисицах, о двустволках, - рассказал, впрочем, как убили мужики
предшественника лесничего: убили в доме, выпороли ему кишки, кишками
связали по рукам и по ногам, - все стремились всунуть в рояль, но не
всунули, и вместе с роялем сбросили с обрыва к Волге, - рояль и до сих
пор висит на обрыве, застрял в тальнике; - а охота в тех местах царская,
- ежели, например, покорыститься травить лису в январе, когда она голодает,
можно в зиму набрать шкур штук сто, - только, конечно, не дело это
для ружейного охотника, - наоборот, позор. - Кузя приехал на шарабане,
где передние колеса были заменены тележными, а задние остались на резине.
Кузя выстроился во фрунт, руки по швам, зарапортовал - честь имею
явиться... - Некульев подал ему руку, хлопнул по плечу. Кузя сказал:
- Честь имею доложить, так что, лучше нам заночевать здесь, а то -
глянь - пришибут еще ночью, которые порубщики. Честь имею, так что народ
стал прямо сволочь, одно безобразие.
Цыпин оказался иного мнения о положении вещей. Рассуждал:
- Это чтобы товарища Антона Ивановича Некульева тронуть? - Да он сам
коммунист, большевик. Теперь леса наши. Это - чтобы тронуть? - Да я вас
до Ивова ключа провожу, по степу поедем, в объезд. У Антона Ивановича -
наган, у тебя - винтовка, у меня - винтовка, сыну велю итти вперед,
двухстволку дам. Да мы их всех перестреляем! Это чтобы большевиков трогать,
- на то он и приехал, что леса наши. Теперь бери сколько хошь, без
воровства, по закону.
Степи в июле удушливы, томит стрекот кузнечиков и пахнет полынью. Все
время мигали зарницы. Спустились с горы, проехали овраг, проехали мимо
ветрянок, и кругом полегла степь, испоконная как века. Поехали в объезд.
Цыпин скоро заснул, Кузя мурлыкал себе под нос. Было очень темно и тихо,
только трещали кузнечики. Снова спустились в балку и слышно стало, как
пищат, посвистывают неподалеку сурки, - Кузя слез с шарабана, повел лошадь
под уздцы, сказал, что сурки своими норами всю дорогу изрыли, чего
доброго лошадь ногу сломает. Выехали на гору и увидали, как далеко в
степи, на горах, над Волгой в безмолвии разорвалось небо молнией, - грома
не докатилось. - "Гроза будет," - сонно сказал Цыпин. - И опять распахнулось
небо, также безмолвно, только теперь слева, над степями подлинными.
Лошадь побежала рысью, сухой чернозем разносил топот копыт и
тарахтение колес гулко, - показалось, что кузнечики стихли, - и огромная
половина неба, от востока до запада порвалась беззвучно, открыла свои
бесконечности, рядом с дорогой склонили подсолнечники тяжелые свои головы,
- и тогда по степи прокатились далекие огромные дроги грома, стало
очень душно. Молнии вспыхивали уже бессчетно, все небо рвалось молниями
в лоскутья и все небо стало кегельбаном, чтобы веселым стихиям катать
кегли грома. Цыпин проснулся, сказал: "Надо-ть, Кузя, к пастухам ехать,
в землянке дождь пересидим, мокнуть никак не охота." -
Гроза, просторы, громы, молнии - показались Некульеву необычайной радостью,
на все дни бытия его в лесах запомнилась ему эта ночь, - этак
хорошо иной раз в молодости перекричать грозу, покричать вместе с громами!
- До пастушьей землянки не успели доехать: заметался по степи ветер
во все стороны, молнии метались и громы гремели со всех сторон, - дождь
окатил шагах в ста от землянки и вымочил сразу, до нитки. Чернозем на
тропке к землянке расползся в миг, ручей потек в землянку. Крикнул
кто-то испуганно: - "Какой черт еще тут ходит?" - Лошадь у плетня стала
покорно. Некульев в ярком молнийном свете нацелился, как шагнуть к землянке,
- и в кромешном дождевом мраке покатился в лужу. В громах услыхал
рядом разговор: - "Ты Потап? Это я, Цыпин." "Спички у нас вымокли. Тебя,
что на охоту понесло, что ли?" "Не, барина везу, коммуниста, нового лесничего."
- Опять разорвалось молнией небо, мимо пробежал мальченка в
землянку, - сказал, проваливаясь вместе с землянкой во мрак: - "Тятянь,
опять волки пришли, стая. Тама лошадь чужая стоит, чужая, возле ней!" -
Кузя остался сидеть у лошади под шарабаном, - Цыпин и Некульев с
ружьями, старик пастух с палкой, пошли к лошади. Лошадь нашли влезшую на
плетень, она храпела, а Кузя стоял стряхивая с себя грязь, часто-часто и
плаксиво подматершинивая. - "Сел под шарабан, как светанет молонька, -
каак маханет сивый на плетень, - как только затылок цел остался?!" -
"Дурак, это волки!" - "Нну?" - Стащили с плетня лошадь, заменили лопнувшую
чересседелку веревкой. Решили ехать дальше. Поехали. Дорогу сразу
развезло, текли ручьи. Спустились в овражек. Сказал Цыпин: - "Ты, Кузя,
мостом не ездий, лошадь ногу сломат. Тута у моста, - пояснил он Некульеву,
- барина-князя мужики убили." По овражку мчал ручей, дождь прошел,
гроза уходила, молнии и громы стали реже. Стали подниматься из овражка,
ноги у лошади поползли по грязи, расползлись, - слезли. Стали
подталкивать шарабан, - влезли на пол-горы и вновь поползли вниз, все
вместе, и лошадь, и шарабан, и люди; лошадь упала, пришлось выпрягать.
Полыхнула молния и увидели - наверху на краю овражка, шагах в десяти
рядком, сидела стая волков. Сказал Цыпин: - "Надо-ть тащить телегу, ночевать
здесь нельзя, волки замают." - Вывели сначала наверх лошадь, потом
вытащили шарабан. - Некульеву все время было очень весело. -
Дождь прошел. Въехали во мрак, и шелесты, и запахи, и в брызги с ветвей
- в лес. Цыпин слез, отстал, пошел в сторожку к приятелю. Некульев
недоумевал, как это в этом сыром и пахучем мраке, где ничего не видно,
хоть глаз выткни, разбирается Кузя и не путает дорогу. Кузя был молчалив.
-
- Когда князя-барина мужики порешили убить, - этот самый Цыпин пришел
ко князю Кадомскому и говорит: - "Так и так, уехать вам надо, громить
вас будут, порешили мужики убить." - Князь лакею. - "Приказать заложить
тройку!" - А Цыпин ему: - "Лошадей, ваше сиятельство, дать вам нельзя,
мы не позволим." - Князь заметался, вроде прасола нарядился, сапоги у
купца взял, картуз и на шею красный платок, - жена шаль надела. Вышли
они ночью, потихоньку, - а у мосточка им навстречу Цыпин: - "Так и так,
ваше сиятельство, на чаек с вашей милости, что упредил." - Дал ему князь
монету, рубль серебром, - и кто убил князя - неизвестно. -
Кузя замолчал. Некульев тоже молчал. Ехали шагом в кромешном мраке.
Изредка горели на земле ивановские червячки.
- А то вот еще, кстати сказать, жил в одном селе мужик, очень умный,
хозяйственный мужик, звали, скажем, Илья Иванович, - начал не спеша и
напевно Кузя. - А у него была жена красавица, молодуха, и жена мужу верная,
звать - Аннушка. А село было большое и в ем, заметьте, три церкви
разным богам... И вот пошла Аннушка к обедне, а кстати сказать, в каждой
церкви обедни начинались в разное время. Идет Аннушка, а навстречу ей
поп: - "Так и так, здравствуй, Аннушка", - а потом в сторонку: - "Так и
так, Аннушка, как бы нам встретиться вечерком, на зорьке?" - "Чтой-то
вы, батюшка?" - ему Аннушка, да шасть от него, прямо в другую церкву. А
навстречу ей другой поп: - "Так и так, здравствуй, Аннушка!" - и опять в
сторону: - "Так и так Аннушка, не антиресуешся ли ты со мной переночевать?"
- Ты это про что говоришь-то? - спросил недоуменно Некульев.
- А это я сказку рассказываю, - очень все любят, как я рассказываю. -
-
- - И еще был бодрый солнечный день, - день, который благостным солнцем
вышел из сырого мрака степной грозовой ночи, когда до одури пахло -
и лесною, и земною, - благодатью. Легкие бухнули, как рубка от воды, -
хорошо пахнет, когда неклены топятся солнцем. Оторопелый белый дом ящерками
и осколками стекол грелся на солнце, и с виноградника на террасе,
едва лишь коснуться его, зрелые падали капли дождя. Волга над обрывом
плавила солнце, нельзя было смотреть. Если вставить рамы, привинтить
дверные ручки, вмазать отдушники и дверцы к печам, застлать растащенный
паркет новым полом, - дом будет попрежнему исправен, все пустяки! - И из
дальних комнат, глухо отчеканивая потолочным эхо шаги, в комнату, где на
наружной двери была вывеска - "контора", - вышел бодрый человек в синей
косоворотке, в охотничьих сапогах, - красавец, кольцекудрый, молодой.
Пенснэ перед глазами сидели как влитые, - совсем не так, как непокорствовали
волосы. В к
...Закладка в соц.сетях
