Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...рные шаги,
и дверь распахнулась, как бы под сильным ударом.
8.
Добровольное условие, дано в городе Вюртемберге в день седьмой мая
месяца, года 14.
Закреплено в оный день советником магистрата Фридрихом Бауером.
Мы, бургомистры и совет, выслушав согласные речи нижепоименованных
граждан Вольных Германских городов о добром путешествии, ими замышляемом,
с целью разысканья многих, полезных науке, мираклей и соответствуя
твердому настоянию, ими утвержденному, сим положили:
В день восьмой, месяца мая, года 14.. доктор и магистр философии и
многих наук Иоганн Фауст из Вюртемберга, схоласт и также магистр многих
наук Освальд Швериндох, шут из Берна, именем Гансвурст и мастеровой из
Вюртемберга, цеха стекольщиков, именем Курт, покидают город для вольного
путешествия сроком на полтора года. По прошествии же положенного времени
должны возвратиться в город наш и кто из них возвратится ранее прочих,
имея цели свои решенными, тот получает право на, остальными странниками
открытые и полезные науки, миракли.
Таковая воля магистратом утверждена и печатью вольного Вюртемберга
запечатана.
Советник магистрата: Фридрих Бауер.
Примечание к памяти: Упомянутый мастеровой Курт города нашего, подлинного
телесного вида, при заключении сего договора, показать не пожелал,
отговариваясь неимением. Однако звучал голосом и был признан существующим
по уверению почтенного доктора и магистра философии Иоганна
Фауста. Советник Фридрих Бауер.
Глава II.
Путь схоласта Освальда Швериндоха.
1.
Дни проходят и дни уходят и Рейн протекает так же, как он протекал
сотни лет тому назад. И как сотни лет тому назад на берегу его виден
Кельн, сложенный из камней. Город этот очень древний город, но камни, из
которых он сложен, - древнее его. Старая ратуша не однажды жаловалась
дому бургомистра: - разница лет между мною и моими камнями все та же и
та же, меня огорчает эта неизменность - и она двигала стрелками своих
часов с неизменной последовательностью: час за часом, минута за минутой,
пока сторож Фрунсберг из Шмалькальдена не позабыл завести часы.
Это было ранним утром и в тот самый день, когда схоласт прошел через
городские ворота. Он первый увидел, как стрелки часов дрогнули последний
раз и остановились.
- Увы, - сказал он, пораженный горестью, - граждане города Кельна
расточают драгоценное время - бесплодно.
И так как он был человек добрый, то не замедлил сообщить о своем открытии
первому встречному бюргеру.
- Herr, - начал он, подступая к нему с вежливостью, - Herr, простите
меня за то, что я столь нечаянным образом нарушаю ваше спокойствие. Никакие
обстоятельства не могли бы принудить меня к такому поступку, но
судьба наша неведома нам совершенно и сторож ратуши, быть может, и не
подозревает даже, какое ужасное событие случилось с ним.
- Herr, - отвечал бюргер, так же с вежливостью, однако же и с
чувством собственного достоинства. - Ему впрочем, чрезвычайно понравилась
обходительность Швериндоха. - Herr, не тревожьтесь о моем спокойствии,
ибо мое спокойствие есть плод долгих размышлений и зрелого
возраста. Впрочем, если вы чужой в нашем городе, то я сочту своим долгом
дать вам приют. Позвольте также переспросить вас, какое замечание изволили
вы высказать относительно сторожа ратуши?
- Herr, - отвечал Швериндох, отступая на шаг и низко кланяясь, - ваша
догадка относительно моего происхождения поражает меня своей прозорливостью.
Я, действительно, пришлец в вашем городе и ваше гостеприимство
делает ему честь. Впрочем, Herr, я упомянул о том, что наша судьба нам
совершенно неведома и сторож ратуши, быть может, напрасно не заботится о
своей безопасности.
- Herr, - отвечал бюргер с величественностью, - вы должны были знать,
что наш город, это самый гостеприимный город во всей Германии и мне, как
бургомистру этого города, вдвойне и втройне надлежит оказать гостеприимство
гостю. Впрочем, позвольте узнать, о какой беде, грозящей сторожу
ратуши, изволите вы говорить?
- Herr, - отвечал Швериндох с нежностью прикладывая руку к сердцу, -
сам Яков Шпренгер не мог бы ожидать в вашем городе такого счастья, которое
посетило меня, в виде встречи с одним из самых высоких его представителей.
Я - ученый схоласт Освальд Швериндох, а, впрочем, упоминая незадолго
перед тем о стороже ратуши, я имел ввиду некоторое странное событие
случившееся на моих глазах в пределах вашего города.
- Herr, - отвечал бургомистр, - поверьте, ничто не заставило бы нас
нарушить святые законы и что сам Яков Шпренгер остался бы доволен тем
приемом, который мы оказали бы ему в нашем городе. Впрочем, Herr, что
именно подразумеваете вы под странным событием, случившемся на ваших
глазах?.
- Herr бургомистр, - отвечал Швериндох, глядя на него с сожаленьем. -
Наука бессильна перед законами природы, ничто не в силах задержать собою
их течение, и лишь великий Аристотель est praecursor Christi in rebus
naturalibus. Впрочем, уважаемый Herr бургомистр, под странным событьем,
случившимся на моих глазах, я считал нечто действительно странное, случившееся
действительно на моих глазах.
- Herr scholast, - отвечал бургомистр, - я вполне согласен с истиной,
только что высказанной вами. И тем более, что сам я именуюсь в грамотах
города "Magister civium". Впрочем, позвольте также узнать, что именно
подразумеваете вы под чем-то действительно странным, случившемся
действительно на ваших глазах?...
Так, говоря, они дошли до дома бургомистра и лишь подходя к своему
дому бургомистр узнал о проступке сторожа Фрунсберга из Шмалькальдена. И
он вернулся и отправился в магистрат, а к вечеру сторожа повесили, потому
что часы не останавливались со времени короля Карла и король Карл завел
их своими руками.
2.
- Гомункулюс, - говорил Швериндох, поздней ночью ложась в постель в
доме бургомистра, - Гомункулюс, ты слышишь меня, Гомункулюс. Я принят в
доме бургомистра, я - учитель его сына, но минет год и я должен буду
вернуться в Вюртемберг с пустыми руками. Я говорю тебе, а ты не слышишь.
Он с горечью смотрел на колбу, а в ней по-прежнему плавал голенький
человечек и во всех членах его тела видна была полная беззаботность.
- Схоласт, - промолвила медная статуя воина, что стояла в углу комнаты,
отведенной схоласту, - каждую секунду я ощущаю шлемом, как мимо меня
протекает время и пройдет еще 600 лет, прежде чем ты оживишь своего Гомункулюса.
- Рыцарь, - отвечал ночной колпак, с горделивым видом сидевший на голове
Швериндоха - опустите забрало и крепче сожмите губы. Я говорю: нет
ничего проще, как оживить Гомункулюса.
- Я сплю, - сказал Швериндох, - я боюсь, что мне это только снится.
- Ночь еще только что началась, - отвечал рыцарь, - расскажите мне,
что думаете вы об этом.
- Ночь приходит к концу, - сказал колпак, - еще не время оживить Гомункулюса.
Четыре странника еще не прошли предназначенного им пути.
- Освальд Швериндох, баккалавр, magister scholarium - ты спишь? - И
он ответил сам себе: - Я сплю, но вижу странные сны похожие на правду.
- Вижу лишь одного странника, - ответствовал рыцарь, - и не знаю,
спит он, или бодрствует. Ночь еще только что началась, расскажите мне о
том, как оживить Гомункулюса.
- Ночь приходит к концу, - повторил колпак, - но чтобы оживить Гомункулюса,
стоит лишь подыскать для него подходящую по размеру душу.
- Это надо запомнить, - сказал Швериндох, натягивая одеяло до подбородка,
- это мне нужно запомнить.
И он уснул окончательно.
3.
Бургомистра города Кельна звали Иоганн Шварценберг и он имел сына Ансельма,
школьника. На утро Швериндох дал первый урок своему ученику.
- Sub virga degere, - сказал он, усаживаясь в кресло и кладя подле
себе огромную розгу, - sub virga - magistiri constitutum essue.
Ансельм выкатил глаза и поглядел на него со страхом.
- Так, так, - сказал бургомистр, - точно, Herr Швериндох, вы говорите
святые истины.
- Ансельм, - продолжал учитель, - вот книга, которую ты будешь читать
вместе со мной.
Ансельм издал звук весьма неопределенный и во всяком случае не вполне
одобрительный.
- Первое, что ты должен будешь изучить, - продолжал схоласт, - это
наука грамматики. Septemplex sapientia заключает в себе семь наук и на
первом месте - грамматика.
- Точно - повторил бургомистр, с удовольствием поднимая палец, - на
первом месте - грамматика.
Gram. loquitur; dia. Vera docet; ih verba colorat.
Mus. canit; ar. numerat; geo ponderat; as colit astra.
Пропел Швериндох.
- Grammatica loquitur, - повторил он, - грамматика читает.
Ансельм снова издал довольно гулкий звук, на этот раз неясный по месту
своего происхождения.
- Точно - сказал бургомистр, и с одобреньем посмотрел на Ансельма, -
точно, Ансельм, повтори ка.
- Способный мальчик, - вскричал Швериндох, - у него удивительная память.
Ансельм повторял теми же звуками и так они занимались много дней.
4.
Однажды ночью схоласт сел на постели и принялся укорять себя.
- День проходит за днем, скоро уж минет положенный срок, а ты не достиг
еще намеченной цели. К чему ведет тебя пребыванье в доме бургомистра?
Если память не изменила тебе, то ты должен похитить для Гомункулюса
небольшую, но добротную душу. Но у кого же тебе похитить эту душу, схоласт?
Он сидел на кровати и чесал голову в недоумении.
- У бургомистра, - сказал колпак шопотом, - я отлично знаю все качества
характера бургомистра Шварценберга. Он в меру чувствителен и в
меру благороден.
- Я полагаю, - продолжал схоласт думать вслух - что лучше всего похитить
душу у бургомистра. Я его знаю. Он обладает чувствительной и благородной
душой. Но как это сделать? Какие меры принять для этого, схоласт?
- Я думаю, щипцами для сахара, - сказал колпак, - щипцами для сахара,
бургомистр спит с полуоткрытым ртом.
- Эта мысль делает честь твоей сообразительности, схоласт. Щипцами
для сахара, поздней ночью.
- Ты присваиваешь себе мои мысли, - сказал колпак, огорчившись.
Но схоласт повернулся на другой бок и уснул.
5.
Дом бургомистра был очень велик и имел предлинные коридоры. В начале
каждого коридора горела свеча и всего в доме бургомистра каждую ночь горело
17 свечей.
Схоласт зажег восемнадцатую, оделся и отправился по коридору от комнаты,
ему отведенной, до лестницы, над которой помещалась комната бургомистра.
- Gloria tibi, Domine - сказал Швериндох, когда добрался до этой
лестницы, - самая трудная часть пути пройдена.
В одной руке он держал свечу, а в другой большие щипцы для сахара. И
в кармане имел еще свечу и еще щипцы, поменьше.
- Не торопись, схоласт, - говорил он, поднимаясь по лестнице и, от
дуновенья, в его руках колебалось пламя свечи. Он поднялся и уже собирался
проскользнуть в комнату бургомистра, как вдруг на повороте он
встретился с Анной-Марией, молоденькой служанкой в доме. Она, увидев
учителя в таком странном виде, со свечой и со щипцами в руках, очень
удивилась, но сказала со скромностью:
- Добрый вечер, Herr Швериндох.
- Добрый вечер, - Анна-Мария, отвечал смущенный схоласт.
Так они стояли молча, покамест кто-то не затушил свечу. И схоласт,
хоть и не вернулся до утра в свою комнату, однако же не дошел в эту ночь
до комнаты бургомистра.
Но в следующую ночь он снова собрался итти и снова зажег свечу и взял
с собою щипцы для сахару и другие щипцы поменьше и повторяя в уме молитвы,
он добрался до комнаты бургомистра.
Маленькая лампочка горела над кроватью бургомистра и он спал, полуоткрыв
рот и вытянув вперед губы.
- Sanctum et terribile nomen ejus, - прошептал схоласт, - initum
sapientia timor domini.
Колпак плясал на его голове, потому что голова тряслась неудержимо.
Но он плясал от радости.
- Памятуя гостеприимство, - прошептал он на ухо Швериндоху, - вы не
должны бы были, разумеется, этого совершать. Но Гомункулюс оживет, а пути
судьбы неведомы нам совершенно.
- Nisi dominus custodierat civitatem, - шептал схоласт, наклоняя свечу
и пытаясь осветить бургомистра, - frusta vigilat, qui custoditeam.
- Щипцами для сахара, - говорил колпак, размахивая кисточкой, - стоит
только поглубже засунуть щипцы, покрепче сжать их в своей руке, и вы,
дорогой ученый, непременно вытащите душу. И эта душа соединившись с вашим
детищем узами химических соединений, подарит миру нечто вполне необыкновенное.
Решайтесь, решайтесь, любезнейший Швериндох.
И видя что Швериндох уже просунул щипцы сквозь полуоткрытые губы, он
засмеялся и заплясал на его голове снова.
- Conquissabit capita - шептал схоласт, зажимая концы щипцов и переступая
охладевшими ногами - conquissabit capita interra multorum.
И он потащил щипцы.
Душа бургомистра, со одной стороны как бы коренастая и неуклюжая, с
другой являла вид вполне очаровательный. Она повисла на щипцах с необыкновенной
легкостью и переливалась всеми цветами радуги и не-радуги, при
свете свечи и лампы.
Схоласт стянул с головы колпак, подхватил бургомистрову душу другой
парой щипцов и, не касаясь пальцами осторожно, уложил ее на дно колпака.
Затем бросился вон из комнаты.
Бургомистр перевернулся на другой бок и крякнул. Немного погодя
вздохнул с сожаленьем и опять крякнул. От сильного дыханья ночник погас.
6.
- Пока луна еще не побледнела и звезды на небе, - скорей! Ученый,
баккалавр, magister scholarium, скорее, скорее!
Он открыл колбу и вытащил из нее своего Гомункулюса. И маленький человечек
лежал перед ним с равнодушием и спокойствием, и во всех органах
его тела видна была полная беззаботность.
Схоласт дрожащими руками открыл его рот, взял щипцами бургомистрову
душу и, сотворив новую молитву, попытался вложить ее в Гомункулюса, подобно
тому, как после урока с Ансельмом вкладывал в футляр очки. И вдруг
остановился с изумлением:
- Схоласт, - говорил Гомункулюс, - четыре странника не прошли еще
предназначенного им пути, а бургомистрова душа не подходит для меня по
размеру. Ступай в ад, ступай в ад, схоласт, там много душ, и среди них
ты найдешь для меня подходящую.
Тут он умолк, и Швериндох опомнился от своего изумления.
Но душа уже воспользовалась этой минутой и из открытого колпака улетела
на небо.
- Anno domini, - сказал колпак, прыгал в руках схоласта от огорчения.
- Anno domini, ante lucem, vobiscum.
7.
И тогда Освальд Швериндох вновь закупорил колбу, застегнул свою тогу
и, даже не успев одеть на голову колпака, отправился прямо на дно, от
крайней растерянности и огорчения, не получив от бургомистра платы, следуемой
ему за уроки, которые он давал сыну бургомистра, Ансельму,
школьнику.
И пятый странник захлопнул за ним крышку ящика и промолвил: "А вот".
Путь сына стекольщика, именем Курт.
1.
- Память мне говорит - будь тверд, а судьба говорит иное. Я устал.
Сегодня к ночи мне не дойти до Геттингена, а ночь будет дождлива и пасмурна.
О, сын стекольщика, будь тверд в испытаниях.
Так он говорил с горечью, и по дороге гулял ветер, а на небе зажигались
звезды.
- Курт, если даже ты встретишь крестьянскую повозку, то никакой
крестьянин не позволит невидимому человеку отдохнуть на своей повозке.
Точнее: когда неловкий человек загораживает собою свет, нужный для работы,
ему говорят: - отойди, ты не сын стекольщика.
Он шел неутомимо и к ночи пришел в Геттинген и, проходя через городские
ворота, повторял со вздохом:
- Память мне говорит - будь тверд, а судьба говорит иное.
2.
В Геттингене философы не живут. Живут мастера, подмастерья или просто
почтенные бюргеры, и к философии у них наклонности не имеется. День за
днем проходит незаметно, и если бы не часы, то геттингенцами вовсе не
примечено было бы время.
Фрау Шнеллеркопф содержательница гостиницы на Шмиденштрассе, не однажды
говорила своему мужу, что жизнь в Геттингене за делами продолжается
не более, как час или два, на что Herr Шнеллеркопф отвечал глубокомысленно
"ho" и смотрел на часы. Часы тикали, время шло предлинными шагами,
сын стекольщика также шел предлинными шагами, покамест не постучался
у дверей гостиницы.
Была поздняя ночь. Herr Шнеллеркопф уже спал, и его жена пошла отворить
двери.
- Кто стучит?
- Я, - отвечал сын стекольщика, - сын стекольщика, уважаемая фрейлен.
- Я не фрейлен, - отвечала хозяйка, - что вам нужно?
- Переночевать в вашей гостинице, любезная фрау.
- Да, - отвечала хозяйка с достоинством, - фрау. Подождите, я зажгу
свечу и отворю двери.
Она вернулась с зажженой свечей и отворила двери.
- Благодарю вас, - сказал сын стекольщика и ступил шаг.
- Боже мой, - закричала хозяйка, - да где же вы? Я никого не вижу.
- Вы вероятно страдаете глазами, - отвечал странник, оборотясь к ней,
- впрочем, действительно меня трудно заметить. Вы совершенно справедливо
отметили это печальное обстоятельство.
- Что такое, - говорила фрау, поводя вокруг свечею, - вы меня не испугаете.
Я не пугливая женщина.
- Боже меня сохрани пугать вас, - отвечал сын стекольщика, - я человек
грустного характера и тверд в испытаниях. Надеюсь, вы не будете возражать
мне, что твердость есть одно из лучших качеств моего характера.
- Помилуйте, - возразила хозяйка, - твердость, конечно, качество, но
вы явились сюда в столь странном виде...
- Теченье судьбы скрыто от людей, - в свою очередь возразил сын стекольщика,
- но я уверяю вас, что я совершенно невиновен в том, что мой
отец слишком любил свое ремесло.
- В таком случае я не могу пустить вас в мой дом, - продолжала хозяйка,
по-прежнему размахивая дрожащей свечей в воздухе.
- Любезная хозяйка, - сказал сын стекольщика, - вы не можете уверить
меня в том, что имеете столь жестокое сердце. Я очень давно в пути, я
устал, и вы не можете оставить меня за дверьми вашего почтенного дома.
Фрау Шнеллеркопф задумалась.
- Хорошо, - сказала она, наконец, я провожу вас в комнату, но только,
пожалуйста, с утра примите ваш настоящий вид.
- Увы, - отвечал странник, - увы, любезная фрау, вы никогда не увидите
меня в моем настоящем виде, потому что я имею только один - ненастоящий
- вид, и в нем я совершенно не поддаюсь описанию.
Фрау Шнеллеркопф проводила своего постояльца в отведенную ему комнату,
пожелала ему доброй ночи и озадаченная этим странным происшествием,
вернулась к мужу.
Herr Шнеллеркопф крепко спал, но разбуженный женой выслушал ее внимательно,
сел на постели и сказал с сожалением: "ho".
3.
На утро сын стекольщика бродил по городу Геттингену, с печалью глядел
вдоль узких улиц и снова говорил сам с собой.
- Я ищу осязаемое ничто. Оно не покажется на этой узкой улице. А если
бы оно и попалось мне навстречу, я все равно не узнал бы его, потому что
я его никогда не видел.
Он тихо шел, внимательно разглядывая почтенных бюргеров и полных
фрау, что попадались ему навстречу.
- Курт, Курт, - снова говорил он, - на что ты тратишь свою злосчастную
жизнь? День проходит за днем, минута отлетает за минутой.
Тут он наткнулся на седого старика с длинной палкой в руках, который
шел по левой стороне улицы, высоко задрав голову и что-то пристально
разглядывая на совершенно безоблачном небе.
- Невежа, - спокойно сказал старик, не опуская головы, - мерзавец, не
уважающий старости и ученых познаний во всех областях науки.
- Простите, Herr, - отвечал сын стекольщика, несколько озадаченный, -
но вы немного ошиблись в вашем, поразительно полном определении моего
ума и характера. Мой характер имеет твердость во всех испытаниях жизни,
а что касается ума то он проникает в самую суть человеческого познания.
- Не вижу, - сказал старик, еще выше задирая голову, - не вижу, ибо
слежу невооруженным глазом за звездой Сириус, совершающей сегодня свой
обычный путь по ниспадающей параболе.
- Не вижу, - в свою очередь ответил странник, в свою очередь задирая
голову, - небо совершенно безоблачно и ясно.
- Что ты можешь увидеть, - с презрением отвечал старик - звезду Сириус
можно увидеть лишь по личному с нею уговору.
- Если память мне не изменяет, - сказал сын стекольщика, - то кроме
Сириуса по личному уговору можно увидеть Большую Медведицу и Близнецов.
- Левая лапа Большой Медведицы не поддается уговору, - с важностью
продолжал старик, - что же касается головы и остальных лап, то ты не
ошибся.
- Я не ошибся и относительно Близнецов?
- Что касается Близнецов, то это вопрос чрезвычайно спорный. На собрании
астрологов в Бренне, Близнецы были признаны достойными уговора.
Вообще же говоря, прохожий, ты можешь за мною следовать до вечера. Вечером
я опущу голову, увижу тебя, и мы подробнее поговорим об этих занимательных
вопросах.
- Я очень боюсь, - отвечал сын стекольщика, - я очень боюсь, любезный
астролог, что меня и по уговору нельзя увидеть. Я в этом отношении гораздо
неподатливее левой лапы благородного созвездия.
- Пустое, - сказал старик, - в твоей речи я замечаю логическую ошибку.
Большая посылка не соответствует выводу. Ты не есть звездное тело.
Следовательно, тебя можно увидеть без всякого уговора.
- Дорогой астролог, - возразил сын стекольщика, - я советую вам убедиться
в истине моих слов вооруженным глазом. Что же касается вашего
предложения пробыть с вами до вечера, то я не вижу в этом прямой необходимости.
Я буду сейчас смотреть на Сириус, а вы смотрите на меня. Посмотрим,
кто из нас скорее что-либо увидит.
- Бездельник, - возразил астролог, - не отвлекай скромного ученого,
от его высоких занятий. К тому, же если бы даже я и пожелал согласиться
с тобой, то я все равно не мог бы опустить головы, потому что у меня затекла
шея.
Сын стекольщика прислонил к его глазам руку и сказал, смеясь: "Вот
вам ясное доказательство моих слов" - и другой рукой с силой дернул его
за бороду.
- Парабола! - закричал старик, - ты заставил меня упустить нисхождение!
- Я прошу прощения за мой дерзкий поступок, - отвечал сын стекольщика,
- но взгляните на меня. Видите вы что-нибудь!
- Я ничего не вижу, - возразил астролог с спокойствием, - но не сомневаюсь,
что мог бы увидеть тебя по уговору.
Вокруг них собралась толпа.
- Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума, - сказал один
бюргер другому и выпучил глаза на астролога, - он стоит посреди улицы и
разговаривает сам с собою двумя голосами.
- Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума - сказал второй
бюргер третьему и так же выпучил глаза на астролога, - в его руках шляпа
и палка, одежда наброшена на плечо, и он говорит сам с собой двумя голосами.
Но в это время виновники странного приключения последовали далее по
Геттингенским улицам.
4.
- Если память мне не изменяет, - начал старик, когда они добрались до
его дома и уселись в кресла, - то ты ученик знаменитого ученого и философа
Гебера.
- Старик принимает меня за кого-то другого, - подумал сын стекольщика
и сказал: - Точно, Herr Astrolog я ученик Гебера.
- Давно-ли ты оставил своего благородного учителя? - продолжал старик.
- Недавно, - отвечал странник с некоторым сожаленьем в голосе, - недавно,
всего лишь года два тому назад.
- Года два тому назад? - вскрикнул астролог, - это странно. Гебер уже
8 лет как умер.
- Я не могу ответить на ваше ошибочное заключение - сказал странник,
- потому что вы, несмотря на то, что я оказал вам уважение, которое я
питаю ко всем лицам старческого или дряхлого возраста, повернулись спиной
ко мне и к моему креслу.
- Странник, - отвечал астролог и на этот раз действительно повернулся
к нему спиной, - тебе должно быть известно, что зрение у астрологов вообще
не отличается остротою. Кроме того, тебе, как ученику Гебера, ведомы
многие тайны нашей священной науки. Твое исчезновенье есть, конечно,
прямое следствие занятий магией и астрологией.
- Не совсем, - отвечал сын стекольщика, делаясь вдруг необыкновенно
мрачным, - не совсем. Мое исчезновенье есть прямое следствие слишком
сильной любви моего отца к своему ремеслу.
- Непонятно, - сказал старик, - значит, твоему отцу были известны эти
тайны?
- Мой отец, - начал сын стекольщика, - был стекольщик. А моя мать,
дорогой астролог, была пугливая женщина. Он так любил свое ремесло, что
каждую неделю выбивал все окна в нашем маленьком доме, исключительно для
того, чтобы вставить новые стекла, а что касается будущего ребенка, то
не хотел иметь никакого другого, кроме как в совершенстве похожего на
свое ремесло. Не знаю, как это случилось, но родился я, родился сын стекольщика,
и я родился, увы, совершенно прозрачным. Это обстоятельство
однажды заставило моего отца вставить меня в раму. По счастливой случайности
эта рама находилась в комнате доктора Иоганна Фауста, и вот так я
познакомился с знаменитым ученым, который руководил мною во время всей
моей дальнейшей жизни.
- Фауст? - сказал старик, - не помню.
- И он, любопытствуя, научил меня многим наукам. Я брожу по многим
городам нашей страны, но через год я должен вернуться в Вюртемберг. До
сих пор я не придумал еще каким путем итти мне к моему открытию.
- Что же ты ищешь?
- Осязаемое ничто.
- Осязаемое ничто? - повторил старик, - но что значит осязаемое ничто,
и для чего ты его ищешь?
- Я ищу его, - отвечал странник, - для того, чтобы убедиться, что
осязаемое ничто ничего не значит.
- Известно-ли тебе - с глубоким убежденьем начал старик, - что я теперь
не только не знаю худ ты, или толст, высок или мал, но даже имеешь
ли ты голову на плечах?
- Имею, - отвечал сын стекольщика, поднимая руку и ощупывая голову, -
имею. Я ее осязаю.
- Осязаешь?
- Осязаю, - сказал сын стекольщика и задумался надолго.
Задумался и старик. Но они ничего не придумали, потому что пятый
странник уже держал открытым ящик для кукол.
Вечером же старик сказал сыну стекольщика:
- В городе Аугсбурге живет некий Амедей Вендт. Явись к нему и скажи,
что тебя послал астролог Лангшнейдериус, и он направит тв
...Закладка в соц.сетях
