Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
... приказали ждать. А когда пришла наша
очередь, показали на дверь - входить. И оказались мы за решеткой, посреди
суда, перед самим судьею. И тут же свидетели - вчерашние полицейские.
Сперва обратился судья к Андрюше.
Выспросил все точно, о роде занятий, а главное, не знается ли с
большевиками и какое имеет отношение к забастовке. Понял я по его вопросам,
что подозревают нас в большом деле.
Отвечал Андрюша на суде вполне вежливо и все точно и по полной правде.
Рассказал и о нашей нужде.
Обратился судья ко мне:
- Вы подданный чей?
- Российский.
- Большевик?
- Нет, я не большевик.
- В России все большевики! А что вас заставляет жить здесь?
Рассказал я ему подробно о своем положении. Выслушал он будто с сочувствием
и, опросивши свидетелей, объявил приговор: оштрафовали Андрюшу
на полфунта.
XII
Второй месяц не получали мы жалованья, ни копейки, и прошел в те дни
слух, что переходит завод в другие руки, а нам доведется тугонько.
А перед рождеством приехали на завод двое: наш рыжий и с ним другой,
- высокий, в черном, молчаливый. Было у черного лицо неподвижное, бледное,
руки держал в карманах, на нас почти не взглянул. Рассыпался перед
ним рыжий мелким бесом. Осмотрели они завод, черный ни слова.
Поручили мне наши переговорить с ним.
Подошел я к нему, остановился. Вижу, глядит в землю.
Начал я очень вежливо:
- Позвольте, - говорю, - спросить: беспокоимся мы о нашей судьбе, потому
прошли здесь слухи, и не получаем жалованья, даже в половинном размере,
как было обещано...
Посмотрел он на меня мельком, передернул плечом, и этак твердо:
- Да, - говорит, - завод может стать. - Жалованье вы получите, когда
окончится забастовка, и у нас будут деньги. Теперь могу вам выдать немного...
по одному фунту.
Стал я было о крайней нашей нужде, о наших долгах, а он мне так-то
небрежно:
- Как вам угодно. У вас полное право с нами судиться. Беспорядка и
неподчинения мы не потерпим: здесь не Россия.
- Очень, - говорю, - понимаю, и нет у нас никакого желания с вами судиться,
желаем мы жить миром, интересует нас наша судьба по вполне понятным
причинам.
Поднял он голову, - глаза чужие и темные:
- Хорошо, - говорит, - мы вас известим.
Остались мы после того в полном расстройстве, и пошло у нас как-то
все неладом. Переехал от нас корнет, получил место у консула, писцом, -
видно, взяли его из милости. А мы остались без дела. Похуже это самой
тяжкой работы. Бегал Южаков по знакомым, кормился, как птица небесная. У
меня опять пошатнулось здоровье, томило по ночам в груди, и много изводила
бессонница. Почти не спал я, тогда и голова у меня была пухлая,
тяжкая, и дрожали руки. Голод мучил не сильно, приучил я себя есть мало,
и была даже от того особая легкость в груди и ногах. Равнодушно засматривал
я в магазинные окна, где на больших липовых досках лежало мясо, -
розовое, с белыми жилками, большими кусками: замечательное здесь мясо!
Думал я, какой теперь голод в России и, может-быть, погибают люди, а
все-таки не знать им нашего горького горя: тоски по своему родному! И
частенько вспоминал я Заречье, и как живая передо мною стояла Соня. Видел
я во сне своих стариков и всегда очень живо, и почему-то частенько
мне представлялся отец: будто молодой и веселый, и бывало мне после тех
снов жутко, и думалось, - не случилось ли в доме худое?
А через короткое время пришла на мое имя записка от местного консула.
Рука, вижу, знакомая, с росчерком, писал, видно, наш корнет. Сказано было
в записке, чтобы зашел я по нужному делу.
Подумал я, что с недобрым.
Так и вышло.
Пришел я в назначенный час, постучался. Открыл мне корнет, чистенький,
бритый. Был он, видимо, за секретаря. Со мной поздоровался сухо.
Вышел ко мне консул, подал руку. Был он маленький черный, и как муравей,
быстрый. Посадил меня в кресло.
- Так и так, - говорит, - должен, я вам сообщить неприятность.
- Что ж, слушаю: нам к неприятностям не стать привыкать.
А мне и в самом деле было в тот раз все равно, хоть на какую беду.
Разглядывал я его кабинет: большой, заставленный мебелью, и был он между
столами и стульями, как в поленнице мышь.
Угостил он меня папироской. -
- Получил я от вашего начальства извещение, что вы и другой, как
его... Этчис, здешний подданный, ваш сослуживец, больше не состоите на
службе, и присланы вам для расчета деньги, по четыре фунта. Уполномочен
я передать эти деньги.
Запнулся как-будто:
- Вижу, - говорит, - по вашему лицу, что вы нездоровы. И зачем вам
было путаться с Зайцевым? Имя его тут давно нам известно.
- Да что, что такое?
- Очень, - говорит, - неприятно, - известно нам, что были вы в сношении
с врагами государственного порядка и сами сочувствуете... И даже судились.
Очень я удивился:
- Да кто это, - говорю, - вам наплел?
И тут мне в глаза: в углу, за столиком, сидит наш корнет при полном
порядке, костюмчик на пуговке, в руках карандашик. И прячет глаза.
Усмехнулся я про себя.
- Нет, ни в чем я невиновен, и все это очень странно. Жить, говорю,
нам действительно нечем...
Вижу, на меня смотрит: верить или не верить? - и в глазах его сожаление.
Повторил я еще раз.
- Можете, - говорю, - мне поверить.
Выдал он мне деньги, по четыре фунта, потом повернулся неловко, вынул
бумажку пятифунтовую, подает мне:
- Извините, - говорит, - это от меня вам в долг, на время... Когда
получите жалованье, возвратите.
Поглядел я на него: от чистого сердца! Понял я тогда, что видно нехорош
у меня вид, коль этак жалеют люди. Поблагодарил я его и отказался от
денег.
Проводил он меня до двери и сказал еще раз на прощанье:
- Так-то, друг, держитесь этих людей подальше.
- Что же, так и не верите мне?
- Вам, - говорит, - верю, но русских людей я знаю, их слабость... Разумеется,
ваше дело, только уж лучше вы образумьтесь.
Вышел я от него с легким сердцем, точно вдруг свалилась с меня гора.
Так-то вот в лихом горе бывает частенько.
XIII
Правильно я тогда ему сказал: нам не стать привыкать! Поговорил я с
Андрюшей, и порешили мы ехать немедля, назад, в главный город. Приглашал
он меня к своим жить, пока не найдем места.
Южаков оставался. Выходило ему где-то место, на пароходе, и поджидал
он окончания забастовки. К сообщению моему он отнесся равнодушно, а меня
пожалел: не мало с ним помыкали горя!
А я в своем характере стал замечать перемену, стал я точно смелее и
глядел на людей прямо.
Обменялись мы с Южаковым на прощание письмами, каждый на свою родину,
и положили друг-дружке крепкое слово: кто будет жив и первый попадет в
Россию, - тот передаст письмо. Думалось мне почему-то, что не увижу Южакова,
и что прежде меня он проберется в Россию.
Уехали мы на другой день поутру. Провожал нас Южаков и наши "рыжие",
знали они от нас несколько слов по-русски и кричали громко: "Прощай!
прощай!" - и махали руками. Понял я, что хорошие девушки и к нам привыкли.
Андрюша очень бодрился. Был он в летнем пальтишке, длинный. Вагонов
здесь не топят, и порядочно мы промерзли.
Всю дорогу держались мы весело, шутили над своею судьбой, и было нам
от того легче.
Приехали мы еще засветло, и повел он меня прямо к своим.
Сколько народу! - и этот воздух, городской, особенный, помирать буду,
- узнаю. Хорошо я приметил, что в каждом городе свой особенный запах, и
можно узнать даже с завязанными глазами. И опять почувствовал я, что
нездоров, холодно стало дышать, и подумал я с большим страхом: что стану
делать, если опять захвораю?
Пошли мы пешком большой и широкой улицей, и опять нам навстречу катились
автомобили и рекой текли люди. Закружилася у меня голова, и даже
пришлось придержаться. Справился я с собой скоро.
Шли мы пешком версты две. Отец Андрюши жил, по-здешнему, недалеко, -
в темной и глухой улице, где по обе стороны чередой тянулись ворота,
большие и темные, будто не открывавшиеся никогда. В одни такие ворота
зашли мы.
Был это гараж для автомобилей, большой и мрачный. Поднялись мы со
двора по узенькой лестнице наверх, постучались. Жил отец Андрюши сторожем
при гараже, в двух комнатушках.
Встретили нас с большою радостью. Старик - отец Андрюши - был маленький,
легкий, в морщинках. А мать - высокая и крупная, и на нее всем
своим обликом походил Андрюша.
Выбежала к нам сестренка его, девушка, тоже высокая и лицом чистая,
как брат. А за нею два мальчика в курточках. И чем-то сразу напомнила
она мне Соню, какою-то черточкою в лице, своею улыбкою, и так это вышло,
что вдруг забилося у меня сердце... Понял я тогда, что живут они в
большой нужде и очень теснятся: пять человек на две комнатки, - и пожалел
я, что, не подумавши, согласился на Андрюшино предложение.
А тут они на меня все:
- Вы - русский, русский?
- Да, - говорю, - русский, самый, что ни на есть.
- Ну вот как хорошо, как мы рады! Ведь вы Андрюшин приятель, он нам
писал.
И больше всех Андрюшина сестренка - Наташа, - глаза так и блестят:
- Так мы здесь по России скучаем и о русских людях!..
Понял я, что и впрямь рады сердечно, - хорошие люди. А старик вокруг
нас ходит, тоже доволен, поглядывает на Андрюшу.
Поставили для нас кофей, усадили, все по-семейному, и первый раз почувствовал
я себя так, точно вдруг перенесся в Россию, такие были ласковые
и простые люди.
Разглядел я всех. Понравилась мне Андрюшина мать. Была она совсем
простая, и лицо у нее бабье, деревенское русское.
Помню, спросил я у нее между прочим:
- Как же, - говорю, - привыкаете к чужой стороне?
Взглянула она на меня:
- Никогда, - говорит, - не привыкну и не думаю привыкать! Тут мне
каждый камушек лежит поперек.
И опять я загляделся на сестренку Андрюшину. Было у ней что-то от Сони,
нет-нет и проглянет, где-то в улыбке ее, в самых губах. А так была
непохожа: выше ростом, и держалась смелее. И почему-то билося у меня
сердце.
Попервоначалу ничего не объявил Андрюша о нашем положении, о том, что
остались мы без работы и приехали искать места.
Просидели мы так весь вечер в разговорах. Рассказал мне Андрюшин
отец, как выехали они из Петербурга сюда, на хорошее жительство, и как
вот тут приходится мыкать горе. Старые-то корни давненько подгнили.
А сестренка знай режет свое:
- В Россию, в Россию! Видеть, - говорит, - не могу здешних.
Улеглись мы в тот день поздно, наговорившись. Потеснились для нас в
комнатенке, освободили место, и долго я лежал не засыпая, сдерживал кашель.
Не выходила у меня из головы Соня, а с нею Россия. - Когда-то увижу?
Есть у меня примета: всякий раз перед болезнью, теснит в груди и немеют
ноги, и чувствовал я, что не выдержу долго.
Поутру объявил Андрюша, что выгнали нас с завода и приехали мы искать
места. Рассказал все подробно.
Выслушал нас старик, покачал головою:
- Все это прискорбно, но не следует падать духом. Время, конечно, такое,
- и безработных в стране очень много...
Присоветовал он нам итти в контору, требовать наше жалование, и тут
мы и порешили начать с того день.
XIV
Тогда же поутру пошли мы в контору, а по-здешнему в "офис", куда давненько
приходили с Южаковым, чтобы сговориться о месте. И опять сидели
на кожаных стульях и видели, как за стеклянною дверью перебегают люди и
блестят у них на головах проборы.
Держали нас очень долго.
Принял нас тот черный, что был у нас на заводе. Сидел он перед столом
в вертящемся стуле и писал быстро золотой ручкой, и запомнил я его
пальцы - длинные и костлявые.
Положил он ручку и поворотился к нам на винту вместе со стулом:
- Что хотите сказать?
Объявил я ему точно, что уволены мы с завода, по неизвестным причинам,
и выплачено нам жалованья всего лишь по четыре фунта.
Было мне почему-то неловко, и глядел я на его руки: я по рукам узнаю
человека.
Усмехнулся он тонко, взглянул исподлобья.
- О причинах вам неизвестно?
- Да, - говорю, - понять мы не можем и не знаем за собою вины.
Стал он очень холодный:
- Так, - говорит, - вы должны понимать, что мы не можем держать у себя
лиц, могущих нас скомпрометировать в глазах державы, давшей нам приют.
Вы, разумеется, помните, что взяты по рекомендации консульства, и
тем более должны были себя соблюдать.
И дальше, дальше, - все очень чисто и точно.
Даже вступился за меня Андрюша:
- Как же так, мы вместе работали, и мне все известно?..
Перебил его черный:
- Ваше дело иное, вы подданный здешний и не можете класть пятна. -
Деньги мы выплатим вам теперь же с условием, что вы дадите расписку в
том, что ни теперь ни вперед не будете иметь к нам никаких претензий.
И тут нам бумажку, что писал при нашем приходе.
Переглянулися мы с Андрюшей: подпишем?
Выдали нам деньги, по шести с чем-то фунтов. На том и покончили навсегда.
И, выходя из конторы, опять я подумал: так вот мне всегда, еще со
школы, всегда я без вины виноватый.
В тот день перебрался я на новое жительство. Не пускали меня в Андрюшином
семействе, и сам Андрюша грозил запомнить навек, но понимал я их
тесноту и сослался на свое нездоровье.
Остановился я в частном доме, в "хоузе", в другой стороне города, у
самых доков, где беднейшие люди. Был это большой дом, мрачный и старый,
видавший виды. Через улицу начинались склады. По вечерам там тускло горели
фонари, было темно, и потом узнал я, худая ходила о тех местах слава,
мне же было тогда безразлично, и не было во мне никакого страху.
Комната досталась мне большая и мрачная, как подземелье. Встретила
меня хозяйка, седая и говорливая, сказала цену: два шиллинга за неделю.
О том, кто я и откуда почти не спросила, видно, такой был порядок.
Долго и буду помнить те три недели.
Стояли в комнате две большие кровати, рядышком, как в семейной
спальне. Мне указала хозяйка на одну, что была подальше. А на другой
спал человек, и виднелся из-под одеяла стриженый его затылок, волосы
редкие, рыжие. И тут же обочь стул, и на стуле пиджак черный и подтяжки.
Валялись под кроватью грязные сапоги.
Спросил я у хозяйки тихонько:
- Кто этот человек будет, и с кем мне доведется жить?
- А это, - говорит, - норвежец, безработный, человек честный, и вы,
пожалуйста, будьте покойны.
А я ко всему попривыкнул и даже обрадовался, что вот опять не один
буду.
Остался я жить в той комнате вместе с норвежцем.
Великие стояли туманы, и в комнате всегда было желто, как в могиле, и
с утра надо было зажигать газ. Ложился я и вставал рано и уходил на целый
день, не мог я тогда сидеть в комнате один-на-один, точила меня тоска,
и бродил я по городу, сказать можно, бесцельно, куда заведут глаза.
Вредят мне туманы.
И каждый вечер меня знобило. Приходил я рано, забирался под одеяло,
накрывался с головою своим пальтишком. Донимал меня в те дни холод. И
придумал я каждое утро покупать большую газету: хватало мне под фуфайку
и в сапоги на стельку. Шелестел я как мешок с сухим листом, но от холода
было надежно. И смеялся я тогда над собою: что вот и газета может спасти
человека!
Жестоко я в те дни простудился. Известно, ноги сырые, калош здесь не
носят. И каждую ночь колотила меня лихорадка.
Сожитель мой приходил поздно, и за три недели ни единого разу не видел
я его лица. Приходил он осторожно и ложился, не зажигая огня. И каждый
раз слышал я, как засыпает, и тянуло от него легонько джином. Утром
я поднимался раньше и опять видел его затылок и на стуле подтяжки, - сиреневые,
с узором. И за три недели ни единым не обмолвилися мы словом.
Спали мы почти рядом, и я чувствовал его теплоту. Было мне по ночам
трудно, мучили меня виденья, и радовался я, приходя в себя, что вот лежит
со мной рядом живой человек. Прислушивался я к его дыханию, и становилось
мне легче. Был мне тот чужой человек ночами, как близкий родной.
И в который раз передумывал я свою давнишнюю мысль, что человек человеку
не враг, не совратитель и не супостат: человек человеку - кровный брат.
Никогда не забуду тех дней.
Ходил я как не в своем уме. Бывало, закружится, закружится голова, и
сам я легкий, - вот-вот вознесусь, и в груди, как голубь крылами. Даже
страшился: думал, как бы не умереть невзначай.
Бегал я по всему городу, куда носили ноги.
Мне на людях легче. Бывало, брожу по базарам, - люди, люди, люди, и я
меж людей, как пылинка. А на базарах я люблю с детства: базары везде
одинаковы, - здесь и у нас, в Заречьи, и также ходуном ходят люди.
Забегал я разок к Андрею, но и у него не мог усидеть долго, не мог я
тогда говорить с людьми, и все-то точило меня бежать. Даже Андрюша заметил:
- "Ишь, так вас и подмывает, ну куда, - говорит, - спешите!"
А сказать правду, подойди ко мне такой человек, что бы в силе:
- Вот тебе, мол, вольная дорожка, снимай сапоги, беги босиком в твое
Заречье, как мать родила!
И побежал бы! Вот мне как было, и совсем я был невменяем.
Бывало со мною и так: бегу, бегу и забудусь. Какая улица, где бегу?
Стану, как полоумный и уж когда-то приду в свою память.
Так-то раз со мной на базаре. Остановился я перед одним человеком.
Очень он мне напомнил дьякона нашей заречинской, Николы Мокрого, церкви,
- черный, горластый, волосья по ветру. Продавал он какую-то мазь для рощенья
волос. Тут таких шарлатанов и жуликов много. Стоял он на помосте,
лицом к публике. Лицо грязное, в синих угрях, волосье, как у льва, из
рукавов манжеты оборванные. Остановился я близко и все на ботинки его
смотрел, на серые гетры с круглыми пуговицами. И много зевак его слушало.
А он, нет-нет, и обернется на публику задом, запустит лапищи в свою
поповскую гриву: смотрите, мол, лэди и джентльмены, что делает моя мазь,
убедитесь!..
И вдруг меня словно копытом в лоб:
- Пропадаю!
Так это мне, точно спал и вдруг пробудился, и поплыла подо мною земля.
Навек запал мне тот кудластый. И уж не мог я отделаться от той пронзительной
мысли:
- Пропадаю!
Не сознавал я себя толком, было передо мною одно: что вот вокруг люди,
дома, магазины, - и стены, стены, стены, и что тут человеку погибнуть,
как где-нибудь в сибирской тайге... Никто даже и не заметит, ни
единая не сдвинется точка. Так мне это стало тогда страшно, что хоть головой
о камень. Разумеется, был я в болезни и не в себе.
Тогда-то и побежал я опять в наше консульство, не помня себя хорошо.
Как там меня приняли, чего я наговорил в лихорадке?.. И, мало того, уж
дома, вернувшись, накатал я самому консулу письмецо, и только опомнился,
когда получил ответ: мое же письмо с малой припиской, что, мол, повидимому,
"не по адресу".
Так мне стало неловко за мою поспешность.
Оправился я немного и пошел извиняться. Принял меня секретарь холодно,
или так уж казалось. Рассказал я ему о своем положении, извинился.
Да и рассказывать было не нужно, вид мой за себя говорил сам.
Вижу, отошел он немного, на меня глядя.
- Как же, - говорит, - рекомендовал я вас за свой риск и страх на
службу, а вы такую нам неприятность... Была у нас даже о вас переписка с
полицией.
И уж совсем отошел, спрашивает:
- Где вы теперь обитаете?
Рассказал я ему подробно, где живу, и о своей болезни. Почесал он ноготком
переносье:
- Вот что, - говорит, - устрою вас в нашем общежитии при посольской
церкви. Там уже есть жильцы. А если случится какой-нибудь зароботок, известим
непременно.
Выдал он мне записку, на окраину города, в местность, называемую Чижик,
все написал точно.
XV
Такие стояли туманы! - Ходили люди, как после дождя в пруду рыба. И
город был страшный, невидный и мертвенно-желтый.
Было у меня пальтишко, легонькое, на резине. Бегал я в том пальтишке,
и очень меня пронимало: забирался туман снизу, оседал на резине, и ходил
я всю зиму промокший.
Поехал я по адресу на другой день.
Тут по утрам удивительно, когда спешат люди на службу. В вагонах полно,
и все читают газеты, только и видно: торчат из-под раскрытых газет
человечьи ноги.
Сошел я в указанном месте.
Лило от тумана с деревьев. Пошел я по улицам, по незнакомому месту:
тут, в предместьях, улицы ровные, чистые, и домики, как один, очень все
гладко. Отыскал я наш домик - небольшой, двухъэтажный, ничем неприметный,
- и в голову мне тогда не пришло, что придется прожить в нем немалое
время.
Помню первый день чижиковского моего новоселья.
Открыла мне старушка, наша "собашница", заговорила по-русски. Было
мне приятно услышать. Объяснил я ей мое дело, и повела она меня на верх,
к заведующему.
Теперь вспоминаю, - посадил он меня за стол, просмотрел бумажонку и с
первого слова стал жаловаться на судьбу. Узнал я от него, что имел он в
Петербурге три фабрики, а теперь его до тла разорили, и приходится мыкать
большую нужду. Узнал я потом, что и впрямь был он в России большим
миллионером и тут проживал с семьей и очень нуждался. Долго он томил меня
разговором и уж под конец объяснил, что поместит меня внизу в общежитии,
где одинокие.
Провел он меня вниз, в нашу общую, показал мое место.
А было о тот час в комнате из всех жильцов один человек, - старичок
легкий, в очках, - наш Лукич. Варил он что-то у окна на спиртовке и на
меня взглянул боком, через очки.
Показал мне заведующий койку, раскланялся деликатно, и остались мы с
Лукичем один-на-один.
Помню, поглядел он на меня еще раз от своей спиртовки, - бороденка
сквозная и легкая:
- Ну, что, - говорит, - и вы в нашу Лавру?
- То-есть, - говорю, - как?
- А у нас тут прозывается Чижикова Лавра. Скоро узнаете сами.
Вижу, - смеется, и глаза у него простые и добрые. Рассказал я ему о
себе, что из офицеров, интернированный, и болел долго, и что направили
меня сюда из российского консульства.
- Ну, вот, - говорит, - значит, прибыло нашего полку.
Угостил он меня чаем. Просидели мы долго. Про себя он рассказал мне
немного. Сказал, что из России, из южного города, - и уж только потом
узнал я, сколько пришлось пережить человеку.
Объяснил он, что сами обитатели прозвали наш дом в насмешку Чижиковой
Лаврой, по названию местности и по горькому нашему горю.
И в первый же день многому пришлось подивиться.
Под вечер собралися жильцы нашей общей. Обратил мое внимание - огромный,
волосатый и черный, очень похожий на того шарлатана, что продавал
на базаре мазь, - лежал он у стены на своей койке, заломив за голову руки
и задрав ноги на спинку. На меня он посмотрел равнодушно, точно не
видя. Был это бас Выдра, и много впоследствии довелось нам над ним посмеяться...
Сбоку, у двери, тоже на койке, лежал, не в пример волосатому, - тонкий,
худой и бледный, - мичман Реймерс, наш изобретатель. Стоял перед
его койкою небольшой столик, засыпанный табаком и бумагой. Удивила, помню,
меня его худоба и бледность.
Остался в моей памяти тот первый день.
Вечером подошел ко мне человечек. Был он весь сморщенный и обвислый,
будто ходил раньше толстым и вдруг высох, сморщился, и пожелтела на нем
кожа. Присел он рядком, на соседнюю койку, подобрал ножки и стал на меня
глядеть пристально. Костюмчик на нем был желтый, потертый и тоже обвисший,
точно на другого был шит человека. Глядел он на меня уж очень
по-жалкому, по-собачьи, и поразило меня его личико: левый глаз его открывался
широко и, казалося, плакал и был полон слезою, а правый жмурился
хитро и точно смеялся. Уставился он на меня тем глазом, не опуская, и
стало мне даже неловко: этакий, думаю, человек странный! Спросил я его о
чем-то. Подмигнул он мне одним глазом и вдруг на всю нашу комнату:
- Туды твою так-растак-так!.. - со всей вариацией, как у нас бывало
на Заречьи, по весне плотогоны.
Не знал я, чего и подумать.
Уж Лукич мне от своего места:
- Это, - говорит, - наш, жертва ханжи, не обращайте внимания...
А он, вижу, на меня смотрит, кивает своей головкой: так, мол, совершенно
все точно!..
Очень я тогда удивился:
- Как, - говорю, - почему "жертва"?
Засмеялся Лукич, похлопал его по плечу:
- Очень, - говорит, - просто: перед отъездом из России хватил он на
радостях ханжишки, и отнялась у него говорилка. Только и осталось самое
это словечко, и больше ничего не может.
И опять, вижу, он мне этак головкой согласно, - и левый глаз его плачет.
Так мне стало его жалко!..
И уж потом узнал я о нем подробно.
Тут их два брата, здешние подданные, и всю-то свою жизнь просидели в
России. Имели они в Москве оптический магазин на Кузнецком, лучший в
России, и жили богато. А в революцию магазин от них отобрали, и довелось
им принять всего помаленьку: холоду, голоду, - и натерпелися они смертного
страху. Посадили их для чего-то в тюрягу, проморили полгода, и потом
вышло им разрешение ехать на "родину". А "родины" своей они, сказать,
почти не знали, но, разумеется, от тюряги собрались с великой надеждою.
- Думали, что тут их, как званых, с горячими пирогами...
А младший всегда-то не прочь был выпить. На радостях перед отъездом
хлебнул он, за неимением лучшего, какого-то спирту, и с ним приключилось:
запал у него язык, и таким он сюда и приехал совместно с другими.
Большое получилось им тут разочарование. Надеялись на пироги а им -
горячего камня. Конечно, у кого оставались деньжонки или какие ни на
есть корни, те здесь прижились, - а таковским пришлось очень туго. И
пришлось им всем, у кого было пусто, опять итти к русским, на последние
крохи. Вот и устроили их русские к своим, в нашу Лавру - на черствую
русскую корку.
Тут и живут они вместе, - два брата, и уж потом узнал я про старшего.
И тоже чудак, молчальник, и все-то молится богу и читает евангелие. Любитель
он покушать и прячет себе под подушку, и частенько я по ночам
слышу, как что-то жует, и всегда у него на пиджачке крошки, и личико
пухлое, желтое, и непомерные торчат уши. Как видно, есть у него деньжонки,
и прячет он их от немого, держит его в ежовых.
Вот с какими довелось людьми...
Теперь, за долгий-то срок, все мне обжилось и притерпелось, а по первому
разу не мало я подивился.
Устроился я тогда на своем месте, с Лукичем рядом, - на долгое
...Закладка в соц.сетях
