Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...У меня есть.
И немного подождав:
- Только вы уж Оленьку, пожалуйста...
Сквозь сон что-то лепечет в ответ хлиплый чухонский голосок.
А на утро, с молочным рассветом, по запорошенным дорожкам, глубокой
снежной котловиной пробирается Анна Тимофевна к третьему корпусу.
У входа в двадцатую палату, в коридоре, ей всегда жутко. Здесь ходят
люди в полосатых халатах, которые свисают с плеч, как с вешалок. Здесь
всегда сидит на крашеной чугунной батарейке высоколобый старикашка. Желтой,
как мед, рукою сеет в воздухе крестики - осеняет чуром невидимых
супостатов. И всегда - вот уж вторую зиму - кланяется старикашке Анна
Тимофевна низко, как привратнику, а он, испуганно подобрав на батарейку
ноги, сжавшись в комочек, осыпает ее спину градом крестиков.
В окна двадцатой палаты глядит молочное небо, густо свисая через оголенный
костяк осинника, расклеивая свет по голым беленым стенам палаты.
И вот, напрягая все силы, чтобы пронизать глазами топкую муть рассвета
и увидеть у крайнего окна матрац, постланный на полу, мимо привинченных
к половицам низких коек, между нескончаемых рядов их, в дальний
угол, к крайнему, последнему матрацу, - там, на полу - скорее, скорее,
бегом, через всю палату - домчаться, упасть, охватить, прижать к груди,
к лицу, к животу теплое, тучное, мягкое тело и дать волю стиснутому зубами
стону:
- О-лень-ка-а!
И услышать в ответ:
- Ум-м-ум-а.
И спросить жарко, тормоша неповоротливое, как тюфяк, тело:
- Узнала, узнала?
- Ум-умм-ма-а.
И обмануть себя, обмануть еще, еще раз легко и радостно:
- Узнала, узнала, деточка!
Потом кормить ее, подбирая кашу, деревянной круглой ложкой, с подбородка,
с груди - как в давнем детстве Оленьки, на чердаке многооконного
дома.
Мыть шершавую, острую голову, залеплять пластырем царапины и ранки,
целовать обложенную жирными обручами шею и слушать, слушать целый день,
до сумерек, не подымаясь с пола, ее голос, голос Оленьки.
- У-у-мм-а...
И плакать тихо, в сумерки, перед уходом.
На заснеженных бахчах горбатыми скелетами стоят чигири, чернея позвонками
своих ковшей. Вправо и влево от шоссейного полотна катятся подсиненные
сумерками снега, ныряет в них рыжий молодняк перелесков, скалят
гнилые зубья растасканные изгороди огородов.
Через горы, бахчи, перелески, мимо них, медленно увязая в сугробы,
медленно вытаскивая из сугробов ноги, - итти, итти, итти.
В порошу, буран, пургу, от котловины с кирпичными домами, как колоды,
с белеными комнатами в них, как соты, по проглоченным ночью снегам - итти,
итти.
В упавшем наземь тяжелом небе дрожит оранжевое пятно далекого города.
А позади Анны Тимофевны зарылась во тьме Медвяная гора с доктором
Штралем на вершине. За Медвяной горой - пятый корпус, через дорожку от
него - третий. В нем двадцатая палата, в нем Оленька.
Думать об этом.
И еще о том, как бы не забыть распороть атласную старую юбку и принести
ее Оленькиной сиделке на подкладку для летнего сака.
Глава одиннадцатая.
Анна Тимофевна даже рассмеялась, когда услышала:
- Вам надо вставить зубы.
Посмотрела на доктора так, словно сказала:
- Шутник!
Оделась и ушла.
И правда, разве не шутник? У Анны Тимофевны давно болит что-то под
ложечкой, болит не переставая, нудно и тупо. Анна Тимофевна пила солодовый
отвар, ела пареную айву и клала на живот припарки. Но когда стареешь,
приходят недуги, а перед тем, как умереть, надо хворать.
И вдруг:
- Начнем с того, что сделаем вставные зубы...
Нет. Нет у Анны Тимофевны никакой веры ни в лекарей, ни в лекарства,
и пошла она к доктору, чтобы отделаться, отговориться как-нибудь от советчиков.
А советчики у ней новые, не те, что прожили с Анной Тимофевной длинную
жизнь в многооконном доме, на тихой улице, где ползает конка. Советчики
- разбитные, ловкие ребята из конфетной фабрики купца Докучина,
словоблудные приказчики конфетной его лавки, где стоит у кассы Анна Тимофевна.
Вот сказать им, что прописано на старость Анне Тимофевне, пусть позубоскалят.
А ей не до того.
Она идет за город, где грязно-зеленым одеялом принакрылась поляна,
заставленная башенками кизяков. За кизяковым башенным пригородом - кирпичные
сараи, за ними - почерневший тесовый навес. Под навесом сравнялась
с землей бурая насыпь, бестравная, мертвая с холерного года, когда
заливали известью плотную братскую могилу. За навесом братской могилы -
каменная ограда кладбища.
На могильной горке, уползшей по весне в землю, пучеглазят лимонно-желтые
одуванчики. Кружевными пальцами показывает во все стороны осока.
Из черной, холодной трещины у креста неслышно выползает змееголовая
зеленая ящерица. Ртутной каплей перекатывается на соседнюю могилу,
кальковыми, как у курицы, веками затягивает глаза. Шустро дышит чешуйно-белым,
ярким животом, вся в солнце, вся в осоке, вся точно сотканная
из осоки, солнца и лимонно-желтых одуванчиков.
Голая прямолинейная чаща крестов ровно растет под ровной синью неба.
Плотным недвижным настом лежит на земле запах богородской травы. И ничего
не слышно.
Анна Тимофевна сидит на могильной насыпи, скользнувшей по весне в
землю. Глаза ее желты, как глина, и, как глина, сухо потрескалось лицо.
Она смотрит в черную холодную трещину у креста и ртом вдыхает холодок,
застрявший в кружевных пальцах осоки.
Ящерица много раз ртутной струйкой скользнула в трещину, много раз
перекатилась с одной могилы на другую. Солнце начало падать на землю.
Анна Тимофевна положила земной поклон и потянулась к кресту.
Там, вместе с четырьмя деревянными ножками от гроба, почерневшей веревочкой
привязан образок равноапостольной княгини Ольги. Анна Тимофевна
поцеловала образок, еще раз поклонилась и пошла сквозь ровную чащу крестов
хорошо проторенной тропинкой.
Из больших кладбищенских ворот дорога вела к вокзалу, и чем дальше,
тем шумнее становилось кругом, больше встречалось народу, гуще опутывали
машинные запахи.
У вокзальной площади на Анну Тимофевну накатилась толпа солдат, ребятишек,
стариков и женщин. Бабы висли на обложенных узлами солдатах, истошно
ревели, утирались руками, размазывая по круглым щекам рыжую клейкую
грязь. В жирной закатной краске шевелились люди, как дождевые черви
в банке, тащили, мяли, скатывали, взваливали на горбы узлы, мешки, котомки.
С мешками и котомками волочили солдаты вопящих баб, горланили,
зевали вразброд песню, похожую на бабий рев.
И шумно, как ливень, пронеслись мимо, обрушившись куда-то за вокзал.
Анна Тимофевна очутилась одна посреди пустой площади, лицом к лицу с
какой-то бабой. Баба вздохнула сердобольно, спросила:
- Сына что ль угнали?
Анна Тимофевна покачала головой. Баба прищурилась, шагнула в сторону,
раздумчиво молвила:
- А я смотрю, что-й-то ты заливаисся?
И тогда очнулась Анна Тимофевна и заспешила.
И вдруг вспомнилось ей так четко, будто случилось это всего какой-нибудь
день, может - час, назад. Вспомнилось четко:
Остановилась она в переулке, у самых ворот убежища, как всегда - в
тугом камлотовом платье, устгой, как серп, косичкой на затылке, в толстокожих
чоботах. Остановилась и, прижав к груди кулаченки, смотрит.
По пыльной дороге чернобородый мужик тащит на веревочном аркане маленькую
шершавую собаченку. Собаченка изо всей силы поджимает под себя
дрожащий хвост, перебирает часто-часто лапами (кажется, что она бежит
назад), костяной дробью мелких зубов колет пустую тишину улицы. А чернобородый
грузно передвигает по пыли тяжелые сапоги, волоча собаченку к
телеге с клеткой, скучный и злой. В клетке жмутся взлохмаченные разномастные
морды и заслоняет их другой мужик, такой же скучный и злой, с
арканом и кнутом в руке.
У Нюрки стучат зубы, как у собаченки, слезы арканом душат ее горло,
она топает по земле ногами, точно пособляя собаченке упираться, и в ознобе,
без памяти кричит мужикам:
- Дураки, дураки, дураки, дураки!
Сквозь слезы не рассмотрела Нюрка кто подошел к ней и жестко спросил:
- Твой, что ль, щенок-от?
- Не-ет, - южит Нюрка.
- Чево ж скулишь-то?
- Жа-алка-а!
- Мало что жалко, - становясь чуть слышным, произносит голос, - на
каждое жалко не наплачешься...
До последней черты, до последнего слова вспомнилось все это Анне Тимофевне.
И, как катушка ниток, стало раскатываться прошлое.
И вот именно в этот день и в тот час, когда вошла Анна Тимофевна в
бойкую улицу, где торговал купец Докучин, и когда нитка прошлого докатилась
до нестерпимой, на всю жизнь прекрасной жути, именно в этот час началось
для Анны Тимофевны чудесное, как во сне.
Улица была цветная, крикливая.
По одной стороне расселись вперемешку - биллиардные, пивные, казенные.
По другой - лавки, постоялые дворы, торговые бани. Пестрый по улице
шнырял люд, смекалистый народ, деловой и дельный. У ворот облупленных
домов - на-ходу, по-пути, раз-два - играют в наперсток, в кольцо и картинку
- игры надувные, быстрорукие. У заводил-шулеров, парней гибких,
как прут, глаза крутятся рулеточным волчком в блюдце. Все видят, чуть
чего - ищи ветра в поле. И люди на улице - точно глаза шулерские - шмыгают,
посуляют, торопятся.
Итти по этой улице - словно плыть в качкой бударке: вот-вот зачерпнешь
воды, перевернешься, упустишь весло. Вот-вот вырежут карман,
вот-вот зазеваешься, попадешь в кучку озорников - засмеют, затолкают. А
сквозь перламутровые стекла гостиниц жужжат шмелями песни, из форточек
торговых бань валит пьяный, тяжкий дух березы, через ворота постоялых
дворов несутся раскаты жеребиного гогота. Захватывает дыханье, мчит, качается
утлая бударка.
И наседает на плечи грузная синь неба, тяжкая, как банный дух. Небо,
синее небо, надо всей цветной улицей.
- Эй, эй, торопись, барынька! Пропустишь свиданку!..
Толщей вопля и ржанья, мимо вертких шулерских глаз, пробивалась Анна
Тимофевна в лавку конфетника Докучина. Раскатывалась катушка прошлого,
доходила нитка до единственного на всю жизнь, давнего, неразгаданного. И
глохло что-то в сердце, как глохнет в ушах от железного звона.
- Эй, эй, торопись, барынька!
И вот, когда перешагнула порог лавки и приторная волна паточных запахов
обдала с головы до ног, опять на мгновенье, но ясно, как тогда, увидела,
будто -
разорвалась бескрайняя синь, грузная, как небо, там, над улицей, и по
всему золотому коридору, из самой глубины, сминая языки огней, прямо
навстречу Анне Тимофевне пронеслось лицо, живое лицо человека.
И будто ощутила, всего на секунду, как -
тут же сильные, сухие руки спутали сзади расплетенные косы, обхватили
сзади шею, отогнули назад, смяли голову.
И еще, опять на один миг, почувствовала, что -
нет уж ни свечей, ни зеркала, а только одни губы Антона Иваныча, и
палят они и тушат.
Вскрикнула Анна Тимофевна...
Докучинский разбитной молодец справился:
- Уморились, Анна Тимофевна? Нынче аж камни трещат!
- Уморилась, - сказала Анна Тимофевна, и вдруг крепко охватила руками
свою грудь, точно наглухо запахнувшись от ветра.
Перед ней стоял чуть сутулый, полысевший, с обвисшим животом студент
путейский, Антон Иваныч Энгель.
Видно вырвалось из затверделых ее губ это имя. Он посмотрел на нее в
упор, потом перевел неясные глаза на улицу, точно прикидывая про себя, в
каком он городе, потом надтреснуто и гулко протянул:
- Н...не вспоминаю...
Тогда она бросила ему скороговоркой:
- Антон Иваныч Энгель, сын Энгеля... чулочной мастерской...
И, передохнув, еще:
- А я - Нюрка. Помните, Нюрка, Нюра, - когда еще вы студентом?..
Тогда у него лысина вдруг поползла с темени на затылок, и глаза заслезились,
и толстые губы зачмокали смачно, и он потянулся к ней обеими
руками.
И она не дала, а отдала ему свои руки, сняв с груди, и он мял их небольно,
потряхивая, пожимал и, точно животом, поговаривал одно слово:
- Да, да, да... Да, да, да... Да, да, да...
И тут же то выдавливал из живота и выдувал вместе со словом да, то
всасывал в себя короткие хорошие смешки:
- Дак-ха-ка-ах, дак-ха-ках!..
А она, как запыхавшаяся девочка, только дышала шумно, сжимая дрожавшие
губы и не сводя с него своих стоячих желтых глаз.
Потом он обернулся и сказал:
- А это - мой сын... Володька... Пряники себе покупаем...
Володька, с длинной, вылезавшей из воротника голой шеей, потной ладонью
мазнул по руке Анну Тимофевну и скучно заерзал глазами по полкам с
леденцами.
И из всего, что говорил Антон Иваныч и что говорила ему Анна Тимофевна,
ничего не сохранилось в ее памяти.
Одно запомнила: когда прощались, взглянула она на обручальное кольцо
Антона Иваныча.
Было оно тоненько, поцарапано, тускло и носил его Антон Иваныч на левой
руке, на безыменном пальце.
Плавным молочным кругом дыма обойдены зеленые зонты ламп, и свет от
ламп волочится следом за дымом бессильный и тупой. Пожелтелые костяные
шары, как слепые, неслышно и осторожно катятся по суконному полю.
- Левка, помели!
Левка-маркер подхватывает кий - упругий и звонкий, точно из стали -
вынимает из лузы мелок - привычно, как табак из кисета - потом не спеша,
с достоинством натирает кий мелом.
- Я вас, Антон Иваныч, сразу понял. Такому, думаю, в рот палец - не
тае... Разве Пашка Косой может с вами, а то нет...
- Пашка Косой отыгрывается. Я ему десять фору всегда дам.
- Ну, и кладет тоже, Антон Иваныч: вчерась о трех бортах рассчитал,
словно по чертежу, так и всадил!
Антон Иваныч вырывает у маркера кий и вопит:
- Ставь, как хочешь! Закладывай трешку, ну?!
Левка-маркер в развалочку удаляется.
- Разве я говорю? Разве я говорю, Антон Иваныч? Биллиардер вы, несомненно,
правильный...
Володька берет у отца кий, долго примеривается к пятнастому битку,
потом коротко ударяет.
Шары носятся по зеленому полю, как оголтелый от грома табунок жеребят.
Антон Иваныч наливает в стакан пива, говорит:
- Шумно ты играешь, Володька, - не в шуме дело. На, выпей.
Володька смотрит пиво на свет, потом скучно тянет клейкую жидкость
через зубы. Видно, как по длинной его шее медленно ходит вверх и вниз
молодой кадычек.
- Мало налили...
За грязным окном, в знойном свете дня дрожат, громоздятся уличные шумы.
В тени, у каменных оконниц, неподвижными кисеями повисли ошпаренные
солнцем толкуны. В биллиардной тихо стынет кисловатая плесень.
Антон Иваныч смотрит на часы:
- Ну, я поехал...
Володька кривит улыбочку, показывая коричневый оскал, и говорит немолодо:
- Любовь крутить?
Антон Иваныч натягивает чесучевый пиджак, поправляет галстух, отхаркивается,
плюет, растирает плевок подошвой долго и шумно, говорит, словно
жует халву:
- Чорт тебя знает, Володька, в кого ты? Пьешь пиво, да и водку, поди,
потихоньку с девчонками ходишь, а из реального выставили...
- А вы за ученье внесли?.. Дайте-ка лучше на папиросы...
Антон Иваныч кидает на стол полтинник, одергивается и выходит на улицу,
потрясывая отвислым, мягким животом.
Володька подмигивает маркеру:
- Разобьем пирамидку?..
Неустанно стонет пестрая улица. Мечется стон ее по дворам, раскалывается
дверьми, застревает в окнах. Беспокоит, влетев в комнату, Анну Тимофевну,
торопит, теребит ее неотвязно.
Проворно снует в руке Анны Тимофевны блесткая игла, быстро бегают
пальцы по ломкому шелку, мнется, выгибается на коленке каркас.
Прекрасная получилась у Анны Тимофевны шляпа, - пышная, кружевная,
взбитая, как яичный белок, и ленты лиловые падают с примятых полей на
плечи, точно кольчатые змеи. И такие роскошные вокруг тульи цветы!
А накидка у Анны Тимофевны песочно-розового цвета, такая нежная, и
расшита горящим аграмантом, по краям и воротнику. А юбка - совсем как
новая (никогда не подумаешь, что перевернута) и колоколом. Правда, давным-давно
не носят уже накидок и не шьют юбок колоколом, но, ведь, Анна
Тимофевна вовсе не так молода, чтобы гнаться за модой. Довольно того,
что она наденет пояс из бледно-зеленого атласа с массивной бронзовой
пряжкой в камнях, прозрачней изумруда, и возьмет зонт, перевитой на краю
гирляндой роз. Он сохранился у нее с давних лет, этот зонт. Она оденется,
как подобает немолодой вдове - просто и со вкусом. Конечно, ей рано
еще рядиться в темные краски. Ей очень к лицу розоватые и песочные материи.
В этих цветах лицо ее кажется даже моложавым. Право, вспомнить, как
она не узнала себя, придя от дантиста и взглянув в зеркало! Так хотелось
все время смеяться, блестя эмалью ровных, гладких зубов, не отходить от
зеркальца, говорить и улыбаться самой себе от радости и неловкого ощущенья
полного, жесткого рта. Удивительно, что вставные зубы расправили
не только морщинки вокруг рта, но, кажется, и на лбу и под глазами. Все
лицо Анны Тимофевны разгладилось, будто налилось молодыми соками. Впрочем,
это уж только кажется, право, кажется! Да и не в том дело, что на
лице Анны Тимофевны сгладились морщинки. Важно, что тупую, неуемную боль
под ложечкой как рукой сняло. Только ради этого и вставила она себе мастиковые
зубы. С каждым днем теперь лучше и бодрее чувствует себя Анна
Тимофевна. Недаром ей всегда думалось, что доктора прекрасно знают, как
лечить больных, и все несчастье в больных, которые не слушают докторов.
Ах, как жалко, что у Анны Тимофевны это маленькое, тусклое зеркальце!
Непонятно, как до сих пор не пришло ей на ум завести себе настоящее зеркало?
Ну, что увидишь в этаком осколке? Неудобно же ходить всякий раз в
комнаты хозяина. И так он усмехается в свою жирную бороду, когда встречает
Анну Тимофевну. И откуда у него такая жирная борода? - сам постный
и сушеный, а борода густая, кольчатая, путаная. Усмехается, даже неловко.
Старик, а такой... Антон Иваныч бороду бреет. Ах, да, Антон Иваныч...
Как это он тогда посмотрел и говорил: а, ведь, вы интересная женщина,
Анна Тимофевна... Ах, какая досада - нет зеркала! Может сделать
ленты подлиннее, чтобы завязывать бантом?..
Быстро снует игла в проворных руках, неотвязно торопят, зовут уличные
знойные стоны, гулкими комьями врываясь в окна. Скорее, скорее!
Но как радостно, как весело спешить! Шуршать материями и кружевами,
собирать в кулак хрупкую косу, нацеплять галстух и брошку, нащупывать
холодной серьгой с бирюзами заросшую мочку уха, подобрав живот, затягивать
пояс с такой роскошной, прочной пряжкой!
И вон на улицу, бойкую, как горная речка, где нельзя итти, где надо
плыть, как в бударке - вот-вот зачерпнешь воды, вот-вот перевернешься.
И вот она несется в качкой, утлой бударке, и парус ее расцвечен гирляндой
красных роз, и сама она - песочно-розовая, зеленая, лиловая, синяя,
широкая, как колокол, в лентах, аграмантах, позументах и кружевах.
А кругом - прасолы, шулера, с глазами, как рулеточный волчок, разбитные,
вострые извозчики, зазывалы, шинкари.
- Эй, паря! Держи лошадей, понесут!
- Салоп, ходи к нам, хорошо купим!
- Го-го-ооо!... Отдирай, примерзла!
- Бросила гостиницы, пошла по номерам!
Скорее из качкой бударки, скорее в сторону, в тихий переулок. Там,
как устойчивый, ровный баркас, распустить все паруса и сонно плыть мимо
мирных, слепых домов. Что в том, что мальчуганы перестают играть в козны
и, разиня рот, глядят на Анну Тимофевну? Что в том, что сокрушенно качает
головой какая-то старуха?
Анна Тимофевна несет себя в своем наряде торжественно, достойно, Анна
Тимофевна идет по делу.
Вот дом, у которого бросит якорь баркас, и вот ворота, через которые
войдет и выйдет Анна Тимофевна.
На круглой верее набита жестяная дощечка, и там, куда еще не доползла
кочковатая ржа, можно прочесть:
...такъ же предсказываю любовное отношенiе одного лица къ другому и
проч. Плата за сеансъ 50 коп. въ зависимости отъ подробностей.
Выйдет Анна Тимофевна перед сумерками, когда из-под воротен, высуня
языки, начнут вылезать отощавшие псы и навстречу холодку палисадов распахнутся
ставни тесовых домишек.
В трепете и нежности она закружится по уличкам, закоулкам и садам,
через город, который вдруг вырос из-под земли, большой, прекрасный, полный
необычайных людей, красивых и добрых.
Обнять бы, обнять бы людей, обнять дома, сады, покормить и потрепать
за уши всех псов, таких потешных, ласковых, глупых. Встретить бы старую,
старую подругу, расцеловать ее, рассказать ей обо всем - о чем рассказать?
- а так, прошептать два слова, или три, вот так: знаешь, скоро решится.
Все, все решится! Ах, как же она не замечала, как же не замечала
Анна Тимофевна, что на акациях уже стручки!..
И правда, скоро все решилось.
Собрались ехать на лодке на подгородний остров.
Антон Иваныч подстриг усы, надел вымытую панаму. Анна Тимофевна пришла
расцвеченная, гофрированная, крахмальная, в бархотке на шее, в бирюзовых
своих сережках, вся в бантах, розетках и воланах.
Володька, подсаживая ее в лодку, изогнулся складным аршином, спросил
хриповатым баском:
- Вы, мадам, в Париже обшивались?
- Не дури, - сказал Антон Иваныч.
- А шляпка у вас бо марше алле ву д'ор? Это самая теперь модная...
Антон Иваныч засмеялся. Анна Тимофевна украдкой взглянула на Володьку,
потом спросила Антона Иваныча:
- А Володя и по-французски может?
- Ничего он не может, дурак растет.
- О, как же, мадам, ву зет тре галант, перфект, поссибель - отлично
говорю, а папаша только из скромности и от зависти...
Анна Тимофевна старательно укладывала кошельки и пакетики под лавку.
Антон Иваныч посмеивался, с присвистом всасывая в себя короткие кусочки
воздуху. Потом спросил:
- Вы природу любите?
Анна Тимофевна не успела подумать, что ответить, как Антон Иваныч начал
объяснять:
- Ну, лес там, вода, цветы, все такое...
Анна Тимофевна опустила голову, завозилась на дне лодки с узелками.
- Ну, как можно, папаша, вы же видите, что мадам понимает!..
Антон Иваныч опять засмеялся.
Потом молчали до острова. Володька сидел в веслах, отец правил кормовой
лопатой. Анна Тимофевна лицом к корме, следила за водяными кругами,
катившимися от лодки. Иногда ее глаза перебегали на руки и голову Антона
Иваныча, но взор тотчас соскальзывал в воду, быстрее капель, стекавших с
весел.
Остров короткой глиняной ступней упирался в воду, и только ступня эта
была голой и гладкой. В немногих шагах от воды дружно дыбился сочный
тальник, густой и путаный, как шерсть, податливый и мягкий. Точно окунутая
в воду, лоснилась и млела жирная листва. Сверху тальник накрывала
неподвижная сетка мошкары.
Хорошо было смотреть, как сетка подымалась и редела, когда расступался
тальник, хорошо было ступать по прутьям, пригнутым ногами Антона Иваныча
и покорно лежавшим на топкой глине. И разве не тонул в зарослях и
чаще веток почти неслышный звон мошкары? И разве не в первый раз за всю
жизнь увидела Анна Тимофевна, как цветут травы, как кружит ястреб и расчерчивает
небо береговой воронок?
Как не опьянеть в зеленой гуще тальника, где ничего не видно, кроме
неба и листьев? Как не закружиться голове от прохлады стоячей воды и от
крепкого, как пиво, запаха глины?
Ах, да, пиво. Анна Тимофевна никогда не пила спиртного и не могла понять,
как уговорил ее Антон Иваныч выпить стакан пива. И теперь чудилось,
что еще не вышли из лодки, и что по небу расходятся и плывут водяные
круги, и что тальник растет, как отражение в реке - листвой вниз. И
голос Антона Иваныча гудел где-то наверху, над головою, и отделить его
от звона мошкары, тальника и неба было нельзя.
- А я уж беленькой, чистенькой, - говорил Антон Иваныч, наливая в
чайный стакан водки.
И продолжал:
- Да-с. Жизнь была у меня славная. Ездил я по участкам, строил мосты,
получал суточные. А вернешься домой - сын растет здоровый, хозяйство -
сад у нас был, оранжерейка - а тут юг, солнышко, виноград, жена... Жена
у меня была... Да, что, Анна Тимофевна, жена была... Эх... И так это,
знаете, сразу: не было, не было и вдруг - чахотка. Откуда? Почему? С какой
стати чахотка? Через год - нет жены. Тут пошло. Володька сорванцом
стал, дом продали, деньги - чорт их знает, куда ушли!.. Э-эх!
Антон Иваныч налил водки.
- Анна Тимофевна, а? Напрасно, выпить - это целебно. Да-с. Теперь подумаешь
- даже не верится, неужели так жить можно, а? Придешь, бывало,
взглянешь ей в глаза, и она взглянет, и все, и больше ничего... Чорт...
Он завозился, подминая под себя охапки тальнику.
Анна Тимофевна перебирала пальцами ленточки и розетки. Глаза ее остановились.
Володька ушел бродить по острову, и свиста его, криков и визгов уже
не было слышно.
- Препротивно теперь я живу, Анна Тимофевна. А остановиться... остановиться
не с кем. Володька тоже мерзко живет, в отца живет. И ему тоже
противно, конечно. Ему еще призор нужен, мать нужна, материнская ласка.
От меня ему какая ласка? Мне самому ласки надо... Без женщины, без сердца
женского пусто... Пусто, Анна Тимофевна...
Антон Иваныч мотнул головой, проглотил водку. Потом заглянул в лицо
Анне Тимофевне, подсел ближе. Плечом покатым и широким прикоснулся к ее
руке.
- Сердце женское, Анна Тимофевна, главное женское сердце...
Он придвинулся еще. Вдруг вскочил на колени, схватился за стакан,
шумно глотнул.
- Что же вы молчите, Анна Тимофевна? Неужели вам нечего сказать, а?
Нечего?..
Тогда, словно из последних сил, приподняла Анна Тимофевна голову и
проговорила:
- Антон Иваныч...
Он невнятно переспросил:
- Что? Нечего?
Она начала опять, чуть слышно:
- Антон Иваныч...
Но он тяжело ухнул наземь, перевернулся на спину, просунул голову под
ее руку и улыбаясь отвислыми губами, обдал ее лицо горячим, прокаленным
водкой дыханьем:
- А, ведь, у нас что-то было, а? Давно, давно, а? Как это, а? Нюра,
Нюрушка, что?..
Он искал ее взор, старался заглянуть ей в лицо, крепко сжав ее руки,
отводил их в стороны, размякший, красный и душный.
Она сидела прямая, вытянувшаяся, вся разряженная, накрахмаленная, под
шляпой в цветах и лентах. Дышала так, будто на всю жизнь хотела набраться
этих пряных, пьяных, прелых запахов глины, пива, тальника и стоячей
воды.
- Чт
...Закладка в соц.сетях
