Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...а на него посмотрела, как будто бы он был кислый. И тут же
заторопилась сказать.
- Вот что, товарищи, бросимте всю эту трепологию. Право же тощища.
Давайте-ка лучше перезнакомимся. - Настя Карасева, - протянула она руку
сбитому с позиции Суфлеру.
- Катя Иг... Птицина, - сунула Катя ладонь Дворняжке.
- Тоня... Зверева! - хлопнула Тоня по рукам с Володькой Блином.
- Виш-невская, - плавно поднесла Шура Васильева к носу Фильки пальцы,
как это делают в кино графини, чтобы, значит, приложиться к ноготкам.
Глянул на нее Филька этак дерзко и замашисто, да как чмокнет ее в руку
и завизжал что поросенок, колесом завертевшись на месте.
- Го-го-го!
- Ха-ха-ха! Ура! - загрохотала комса с парнишками как один.
Сразу в сквере точно просветлело.
И что было дальше, Митька Пирожок так говорил:
Тут и шмары прибежали. "Что такое?" "Да Филька шкет". А комсома уже
не зевает и кренделем к ним, знакомиться лезут. Те хихикают в платочки,
не соглашаются, на своих сначала глядят. Но видят, что свои-то парнишки
- и все равно им, начали они тоже со строгостью, по-буржуйски фамилии
свои отвечать.
Комса же как по заданию и очухаться никому не дает: "Где работаешь?"
- "Да там". - "А у нас вот что". - "А я на Бирже". - "И я, и я". Кто
представлять начал всякие злости веселые. Парнишки в цвет, им не сдают.
Жилкин затянул:
Провожала меня мать
Прово-жа-ла-а! - подхватили все.
И пошла.
---------------
- Волгарь! Петька идет!
Это Коська вскрикнул и мячом отскочил от комса.
Весь хохот точно захлопнуло крышкой и смяло. Чужое и враждебное повернулось
к комсомольцам.
Из темного угла выходил Волгарь.
Вся гамазуха, точно проглотив холоду, подалась к Волгарю и встала
против комсомольцев как-то боком, как бы наготове ударить хлеще или убежать.
И хотя поза эта сейчас была смягчена какой-то нерешительностью и
даже, может быть, смущеньем, все же видно было, что присутствие Волгаря
быстро овладевает парнишками.
После вчерашнего примера Волгаря выперло из уровня местной шпаны заметной
силой. Эта сила, как и всякая новая, привлекала особенное внимание,
порабощала и обязывала. Было почти сладко подчиниться ей, встать
под ее покровительство, ознакомиться и проверить ее, чтобы через все
это, овладев ею, снизить ее до обыденности, то-есть отомстить хотя бы и
за временное превосходство.
Но пока Волгарь властвовал. И он, это чувствуя, так и рвался еще более
выдвинуться и окончательно подавить гамазуху.
Колесом изогнув руки и подпрыгивая, точно собираясь начать чечотку,
он пятерней зачесал в паху и расставил ноги перед комсомольцами.
- Парле-марле со шкварками, га, га, га! А это какая же растыка со
мной-то познакомится, э? Какая же она, э? Нет что ли такой, га, га, га!
- глумился Волгарь над молчащими комсомольцами.
Шмары подстрекающе хихикнули. Парнишки встали боком резче и определеннее.
Перевернулось что-то и среди комсомольцев.
Волгаря же так и задвигало от сознания своей силы. Он заворочал плечами
и уже злобно, с прямым вызовом, крикнул:
- Которая же, говорю! Ну?
Нависла грузная тишина. И ее нарушить смел только Волгарь. Но когда
эта тишина сгустилась настолько, что душно стало дышать, в эту тишину
вонзилось короткое и четкое:
- Я!
Против Волгаря встала Васка.
- А хочешь и я, ха.
Это сквозь закуриваемую папироску подал Клява.
Две дюжины разинутых ртов повернулись к Васке, и в тот же миг эти рты
искривились и стиснули челюсти, вернувшись к Волгарю. Покривились и
стиснулись они так же как и у Волгаря, точно лица парнишек были зеркалами.
Но эти зеркала все же не отражали всю ярость Волгаря.
Он, по-бычьи выкатив глаза, задвигал нижней челюстью, точно растирал
песок зубами. Его руки бросались то в один, то в другой карман, что-то
отыскивая и не находя. Он всем своим видом как бы говорил: "Ну уж погоди!
Теперь-то погоди! вот сейчас, вот сейчас я! сейчас, сейчас!"
И эта подлинная ярость как-то жестко восхитила парнишек, возбудила в
них чуть ли не жалость к Волгарю и толкнула их на его сторону. Не струсь
Волгарь, и все бы ему простилось, даже сегодняшний обман, что он утопил
Васку. Но в нравах не было у парнишек легко сдавать свои позиции.
Волгарь же, не найдя ничего в карманах и даже в своей ярости (а может,
просто в ошеломленности) почувствовав, что "ждать" больше не будут,
надо действовать, побежал к мусорной куче.
- У будки! У будки! - крикнул ему в помощь Коська и дьяволенком глянул
на Васку.
Но уже Волгарь полубегом надвигался на Васку, как-то деловито взвешивая
на руке полупудовый камень.
- Васка! Ай-яй!
- Стреляет!
- Петька!
Шарахнулась гамазуха. Волгарь же встал как врубленный.
Он встретил направленную на него Васкину руку, которая угрожала
смертью.
Оторопь еще слепила глаза отскочивших парнишек, но и сквозь ее они
все устремились к Волгарю. Жаль, до злости было жаль такого скорого и
бесславного поражения Волгаря. У всех рвались слова: "Эва, лярва, с бобиком-то
тебе можно, лярва". И почти дрожа от нетерпения, парнишки мысленно
подталкивали Волгаря: "А ну же, ну! докажи! Сделай что-нибудь!"
- Хвати ее и хряй! - визгнул Коська и убежал.
И Волгарь "хватил". Но он что есть силы хватил своим полупудовым камнем
по дереву. И, всплескивая клешем, пошел из сквера.
- Спутал! - скорее с облегчением, чем с сожалением проговорил Дворняжка.
И точно сдавливающий горло ворот расстегнули парнишки. Только тут они
почувствовали, что Волгарь их все же насиловал.
- Фи-й! - беспощадно, хотя и трусовато пустил ему вдогонку Филька и
торнулся, было, к своей новой знакомой Шуре.
Но, взглянув на Васку, шибко захлопнул свой рот ладонью и уставился
на ее протянутую руку.
Да и верно, что это она. Вот Волгарь уже вышел на панель. Вот он уже
подобрал с дороги чинария и закурил. Вот он уже завернул за угол, а Васка
все еще ведет за ним протянутую руку. Одурела, что ли?
- Теперь видели его? - спросила всех Васка, держа попрежнему руку.
И вдруг все разом задвигались, заговорили, захохотали, указывая на
Васку.
Никакого, оказывается, бобика у Васки и не было. Просто она все время
указывала на Волгаря пальцем. И все.
А в темноте показалось, что она бобиком ему грозит.
---------------
- Ну, а как же потом было?
Это комса у Митьки Пирожка спрашивала.
Пирожок сдунул пылинку с бюста Ильича, потом подтолкнул пальцем свисившийся
со стола журнал в обложке с мавзолеем и поддернул клеш.
- Волгарь запоролся. Сходил он раз на чердак, бельишко себе сменить.
А хозяйка жабра была и за милюками. Милюки: "Слезай!" говорят. А он кирпичом
в одного: "Не ваше, грит, дело в мою внутреннюю политику касаться".
Тут мильтон ему рукояткой шпайки в рыло. А Волгарь - в бутылку.
- Я, - грит, - на вас, лярвы, прокурору касацию вынесу. Нет вашего
права чужой рыльник портить. Не вор я вам какой.
Ну, его в дежурке и спрашивают: "Как же ты не вор? А узел?"
- Дык очень просто. На октябринах я был. Известно, не выдержал, выпил.
А утром, отчего и не знаю, спать захотел. Вот я пошел искать, где
покимарить бы. Да и позвонился в одну квартиру.
- Кого дьявол сунул?! - заорал мне кто-то.
Вижу, горловить может, а думаю, мне бы твою плевательницу увидеть,
может и сплантуем.
- Дайте, - говорю, - попить, гражданин. Страсть хочу.
- Сейчас дам, подожди.
Гляжу выносит он целое ведро, даже плещется сверху.
- Пей.
Я пригубил глоточек и в сторону.
А он:
- Пей все, коли пить хочешь.
Я было пятиться, а он забежал за меня и ни в какую.
- Пей, - грит, - все! - и только.
Почти полведра выкачал.
- Хватит, - говорю, - гражданин, напился теперь. Дай, - говорю, - вам
и вашей распромамаше вечной памяти.
Опрокинул тогда он мне на голову ведро с остатками, хряснул кулачищем
по донцу и захлопнул за собой дверь.
Отряхнулся я и по лестнице выше. Иду, иду, вижу чердак. Ну и лег.
- А узел зачем?
- Чево узел? Я его под головы сделал.
- Тогда для чего же ты милиционера-то кирпичом резнул?
- А спросонья! Думал, что налетчики какие.
Засмеялись милиционеры и заперли его. А потом оказалось, что он с
мокрого дела смылся тогда. Не иначе "налево" поведут. Семью вырезал.
Этим, видно, и кончит.
А с Ваской так было.
Когда она пальцем-то Волгаря прогнала, гамазухе хошь не хошь, а смешно,
да и Васка фортач. (Ведь заметь тогда Волгарь, что только с пальцем
она, убил бы.) Обступили, значит, Васку а самим все же завидно: не соглашаются,
что она такая.
- Я видел, что палец, не говорил только.
- А я не видел? - это Дворняжка обиделся. - Бобик блеснул бы, а тут
сразу видно.
Комса же только поддакивает. Потому ведь все по Васкиному плану было.
Она так и сказала на собрании.
- Комсома виновата, что у нас еще хулиганов много. Одни на пару с ними,
другие же наоборот, воротятся, презирают их, гордятся, а их же
только и ищут, милюкам сдать. Вот и вся борьба. А к чему она приводит?
Только разозлит и все. Давайте-ка, ребята, вспомним, что они дети таких
же, как и мы, да пойдем вот прямо с собрания в сквер и перезнакомимся с
ними. А когда они начнут выделывать всякие штуки, то не кислить рожи, но
и не ржать на это, а молчать пока. Конечно, они начнут, может, подкусывать
да разводить нас, а мы мимо ушей. По несознательности же. А главное,
самим примером быть. Хорошие примеры куда заразительнее худых.
Только надо от них отодрать Волгаря. Его уже не исправить нам. Но за это
я берусь.
Тут Клява в азарт.
- Я его! Дай мне его!
Васка как глянет на него. Но смолчала.
- Ты, Клява, в резерве будешь.
Так и вышло.
Сначала парнишки было бузить перед комсомолками. Без этого у них считалось,
что и силы в тебе никакой нет. А девчонки ихние нет-нет да для
отчаянности и отхватят мата. Только видят, что нет того жиганства в
этом, худо как-то, барахлисто получается. Потому не принимала этого комса
и виду не говорит. А кто виду никогда не дает - еще понятнее все делается.
И сошли.
Тут Васка и билеты в клуб стала раздавать комсе, да как бы заодно и
гамазухе раздает. Что значит - все одинаковы.
Так и задрыгало все в парнишках и девчонках.
- Благодарствуйте, - заговорили они с тихостью.
Конечно, прихряли.
А через два-три месяца почти вся гамазуха прикрепилась к Клявинскому
коллективу.
Васка-то сошла. Через полгода по декрету пойдет. Ведь она так и зарегистрировала
на себе Кляву. А пока она на рабфаке.
Вот и все.
Николай Ларионов.
ТИШИНА.
I.
Тишина...
Раньше было:
С волостей наезжали шумными стаями господа - охотники на рябчика, в
резиновых, или зеленого брезента сапогах по пояс, в ремнях, сумках. Иные
- круглопузые, с мясистыми лицами, с одышкой. Иные - молодежь, сынки,
племяннички из военных, либо статских, - белые, выхоленные пуховой, сытой
благодатью дядюшкиных, либо тетушкиных усадеб.
Переправившись плотами и лодками (фыркавшие лягаши бесновались, норовили
в воду) на лесную полосу, за которой начиналось бугристое, дымное
поле, шли к лесничему в избенку, там опорожняли баулы, плетушки с едой,
вкусной всячиной, щелкали пробками, шумно и много говорили, икая, швыряя
объедки собакам, бившим хвостами упруго, хлестко, как нагайками.
Насытившись, господа шли под липы, в тени расстилали плащи, пледы,
ложились в приятном спокойствии вздремнуть до заката, до слета.
---------------
Бывает время, когда над землей плывет тишина. Тогда каждая щелка в
лесных, вьющихся сплетениях, пятнисто-выпуклых в заре, в закате, каждый
клочок поля, ямка в бурой воде бугристого болота, гнездышки сочного моха
- покрываются безмолвием. Ни жизни. Ни биения. Ни вздоха.
Сож - река-лента синяя, колеблющаяся на ветру в косе девичьей. Река
неторопливая, леностью своей медленная, ныряет, скрываясь, рождаясь
вновь, в неустанном борении с жаркой, жадно пьющей землей - опоясывает
все местечко.
Называется оно Корма.
И потому, что сытно на земле, травы наливаются крепким соком, потому,
что скоту привольно и людям радостно, - называется село так.
Август и сентябрь лучшие в Корме. Большое солнце с утра обжигает землю.
У лесных озер нежатся лягушки, лупоглазые, брюхатые, и блестящим
мгновением возникают и в блестящем мгновении исчезают хвостатые ящерицы.
И весь мир кажется Кормой и Корма кажется всем миром; там, в бесконечно-далеком,
неизмеримо-глубоком соприкосновении земли и неба, за
гранью убаюканного туманом торжественного безмолвия, строятся города из
стали, камня и железа, взрывают дымную пустоту хрипы огромных машин, пишутся
книги о бессмертном слове ВПЕРЕД, рождаются и умирают, не кончив
пути, тысячи тысяч живых существ. Там жизнь смерти заключена в холодном
стекле профессорской реторты и смерть жизни несет, непреложная в законах,
история, в перегораниях, бунтах тысячи тысяч.
И только вечно, только едино - начало мужа и начало женщины, совершающих
оплодотворение земли.
... И ныне:
Так же река изогнутым кольцом сжимает село, так же приветствует новое
солнце широкий переклич дроздов по утрам, так же сгорает цветущее покрывало
тумана в бесконечно-далеком соприкосновении земли и неба, когда тихо
померкнет последняя светящаяся капля последней звезды.
Но - тревожен воздух: в нем как бы живые отзвуки той жизни, что смело,
широко вошла в сталь, гранит, что захлестнула океанским размахом незыблемое,
подарила новый день, новые книги, преобразилась вторым лицом -
оскаленным, но неизбежным.
И до Кормы надвинулся чудовищный хаос двух потрясений. И в этих двух
зажглись леса, усадьбы охотников на рябчика, что под липами ложились некогда,
в приятном спокойствии.
Зажглись таинственные белорусские сады, вытаптывались заповедные тропы,
величественные аллеи - до боли близкие, по крови родные, жаркие.
Хаос, пришедший оттуда лишь отзвуком, опрокинул безмолвие здесь, вырвал
из его цепких объятий сельчан. Они сотнеголовым Адамом учуяли звериную
радость бытия, влекущий захлест вихря: единым воплем обрушились на
барские дворы, крошили все, забыв о добром солнце, которому поклонялись,
выходя в поле с ядреным скотом, о сумеречном плеске ленивой реки, поящей,
как добрая мать, скот и землю, забыв о зыбучих мхах болотных, где
красным горохом рассыпалась клюква...
И в глухие багровые ночи (багровые от тлевших развалин, от съедаемых
пламенем скирдов) весело прыгали языки зажженных лучин по мужичьим спинам,
склонившимся над добром, схваченным без разбора в страшный час.
... Ураган прошел. Умер взлет огненной волны. Стерся в синей глубине
последний столб дыма - стало тихо.
По утрам люди сходились, нечесаные, недоспавшие (не спавшие вовсе),
сами на себя не похожие, словно схимники, сдавленные жизнью, переборовшие
в себе борьбу двух начал - природы и духа. В глазах отражалась пустота,
недосказанная жалоба и тоска. (Так тоскует добрый, старый пес,
выгнанный в непогоду любимым хозяином.)
Расходились по хатам к заполдню, слепой походкой, беззвучно.
Порой, как снегирь, пущенный из клетки, вылетал вздох из чьей-нибудь
груди, и босая черная нога, развихлявшийся лапоть, или сапог, сморщенный
старичком, растирали тот вздох в глубоком песке.
Снова пустели проулки, кривые, кажущиеся нескончаемыми в границах,
люди укрывались в садах плащами зелени. Только куцые стада коров глупо-равнодушных
ко всему, шли, запыляясь к пастбищам, взревывая пароходными
гудками, останавливались на перекрестках, взревывали снова и снова
двигались туда, к шепчущему плеску ленивой реки, поящей, как добрая
мать, скот и землю.
Только колокол Спаса, охрипший от набатов, звал в воскресные дни, и
голос его дробился множеством звуков, звенящих разно, разлетавшихся
стрекозами в проулки, улочки, в притаившиеся хаты с притаившимися
людьми, сочился в дверные неприкрытые щели, просеивался сквозь соломенные
настилы крыш, словно мука сквозь сито, тысячью невидимых, жужжащих
стрел впивался в уши, ширился в черепе, поднимаясь к мозгу и там - застывал,
как расплавленные гвозди: что же дальше?.. Что же дальше?..
И не было сил не слышать страшного голоса Спаса на Соже-реке неторопливой,
что рябит синью, как лента в косе девичьей на ветру в праздничном
хороводе.
---------------
Обветшала церковь.
Молчаливым укором смотрится на село накренившаяся колокольня.
С нее, как с древнего маяка огонек, вел сельчан колокольным звоном
юродивый человек Алеша, скаля зубы, опрокидывая упорно свисавшие, потные
отрепья волос. Вел сильными взмахами крепких рук, и мускулы свинцовыми
шарами катались по его спине. Вел тогда, в хаос.
Как постигнуть эту жизнь? Какими нитями связать наезжавших с волостей,
шумливых господ - охотников на рябчика, наезжавших на луга, признаваемые
своими, в леса, завещанные им уже истлевшими мертвецами, наезжавших
в мягких, баржеобразных тарантасах, перешедших от отцов, - какими
нитями связать их с играющим в пламенном окружении рассыпанным бисером
искромсанного стекла барских построек, с зияющими впадинами на месте
когда-то заморской резьбой испещренных ворот?
Обветшала церковь. Голубая краска осыпалась яблочным цветом, и вечерний
прилет речного ветра развеивает ее, словно скорлупу с пасхальных
яиц. Порыжело железо на крыше, выцвело, встопорщившись под напором солнца,
а зимой - под сдавливающими прессами снежных мятелей.
Когда пронесся смерч, когда опустил долу уставший язык церковный колокол,
в первые месяцы безвластья никто не вспомнил о кресте над воротами:
он, как головка ребенка, прорубленная топором от шеи, запрокинулся
на бок, сраженный в одну из ночей камнем.
Спас был забыт, и все, что было внутри, яркое когда-то, подъяремным
потом истекавшее, и одинокая фигура священника о. Александра, маячившая
в сумерках за искривленными прутьями железной ограды, и доносившаяся откуда-то,
из-под темно-синей шапки заросшего дуба, песенка юродствующего
человека Алеши, понятная только ему, все - уходило мимо глаз и ушей, мимо
сельских хат, проулков, кажущихся нескончаемыми в границах, и таяло в
зовущей выси.
II.
О крапиве.
На второй месяц осени дни потускнели в долготе. Ночи стали выпуклыми,
такими широкими, что загораживали движение зари: она медленно сходила с
неба, задевая нежными запястьями острые шишаки дряхлеющих перелесков.
Они, омытые свежестью зари, сгибались, приветствуя и как-бы следя за ее
тихим спуском. Опускаясь, заря роняла в болотные ямки белые блики и они
зажигались в застывшей воде недвижными светляками.
Так, пядь за пядью, будто упорствуя, отдавала плотная тьма заре -
распростертую наложницей землю, и первый молние-острый луч солнца рождался
под тревожно-радостный переклич просыпавшихся дроздов.
---------------
Движение наступило с приездом трех коммунистов из города.
Боязливо переглянулись оконца, выглянули на площадь: захлестанный болотным
илом, по-собачьему фыркал автомобиль, будто отплевывался от насевших
слепнями детишек.
Товарищи, смущаясь, очевидно, новизной положения, долгое время стояли
молча. (Так туристы немотствуют восторженно перед величием собора Парижской
Богоматери, такие же испуганно-любопытные глаза иностранцев следили
когда-то, как в Москве у Мартьяныча широкая русская натура давилась
четвертым десятком русских блинов.)
Потом прошли в бывшее присутствие, и в тишине резко хрустнуло стекло
под ногами. Молча кивнули друг другу на спящую мышь на столе, вышли обратно
и разбрелись в стороны.
Сидевший в передке машины шофер докурил папиросу, окатил толстой
струей дыма завизжавших ребят, ловко щелкнул пальцем по окурку, взлетевшему
спиралью. Сказал, усмехнувшись, сам себе: - Чудно!
И, пересев в коляску, зарылся глубже в кожу, надвинув на глаза мохнатую
кепку.
---------------
Вечер обернулся невидимкой, душистый, запахом напряженный...
И ветер шопотом рассказал, как сентябрьским вечером пахнет крапива -
при солнце неприглядная, сухая, жгучим ядом насыщенная. Ее сторонятся
люди, ее вытравливают с корнем, всосавшуюся в огороды.
Крапивная заросль у реки, прямо от Спаса, на берегу, приветливо наклонившемся.
Она густа своей ощетинившейся лавой, зеленой дремучестью,
ибо только она бережно сохраняет зелень почти до заморозков, разливая
вкруг себя опьянение.
В крапивной заросли у реки, словно крот в никому неведомой норке,
прячется тепло, подаренное дневным солнцем. Этим теплом тянется к жизни
крапива, этим теплом пышет каждый ее шершавый, страшный лист, словно гигантский
конь, разгоряченный безудержным бегом.
Гордой непреложностью, соединившей в себе мудрость полей и тихий шум
перелесков, вознеслась та заросль над опустевшим уже берегом Сожа.
В той заросли ночует все лето юродивый человек Алеша.
Длинной бечевой опоясал он гибкие, высокие стебли, отклонил их назад
полукругом, утоптал под ними податливую землю, укрыл ее настилом из своего
тряпьевого богатства и - Алеше тепло, мягко и радостно.
Никто не сыщет Алешу, если понадобится, в вечерний час. Да и кто его
искать будет?.. Живет человек - тихий, немой - что-ж: господь его благослови,
юродивого!..
Днем, если пройдет по хатам, всякий свой кусок подаст. Алеша немо помолится
за подавшего в церкви.
Крапиву и церковь любит Алеша и еще гусей. Крапиву за то, что излучает
крепкий сон, оседает пьяным запахом в голове, церковь за сладость
тоски, за грусть, сочащуюся из золотых риз, гусей - за свободу.
Любит Алеша сентябрьский запах крапивы. Лежит в заросли на настиле,
руки за голову - костлявой подушкой - смотрит в реку: в ней прыгают белые
звезды, играют в чехарду, плюются в огрызок смешного месяца. Глухо
кашляет в бессоннице дрозд и звук его кашля рассыпается по реке горстью
звонких монет.
И весь мир кажется Алеше Кормой и Корма кажется всем миром...
... Почему люди почитают человека Алешу за юродивого? Он в минуты,
когда сердце наполняется обидой, рад бы закричать всем, у кого не сходит
с губ жалостливая улыбка при встречах, всем, кто бросает в Алешин мешок
куски по утрам, отворачивая взгляд к солнцу, - что неправда это, ложь,
пиявками всосавшаяся в человечьи души.
Если бы крикнуть!..
Закрыв глаза, Алеша чувствует во рту кусок мяса: это язык. Алеша запихивает
пальцы в рот, давит ими язык со всей силой и кажется ему: увязают
пальцы в горячем мясе, как в болоте лапка коростеля. Острая боль
разливается во рту горчицей, сведенные судорогой пальцы впились в язык
гвоздями.
Алеша хочет крикнуть, отдергивает руку и слышит страшное мычание...
Огрызок месяца наливается кровью. В реке беснуются миллиарды звезд и на
них - тоже кровь...
Алешины ноги начинают подергиваться. Частая, жаркая дрожь охватывает
сдавленное тело: оно танцует, оно кривляется, как рыжий в балагане, и в
танце своем диком хочет перегнать беснующиеся звезды в реке...
---------------
Ночь обернулась невидимкой, душистая, запахом напряженная.
За искривленными прутьями церковной ограды маячит одинокая фигура
священника о. Александра.
По улице, убегающей через площадь в неизвестное, в оконцах притаившихся
хат мирно горят огоньки лампад, пропадая то в одном, то в другом -
словно подмигивая лукаво, переглядываясь любовно.
О. Александр смотрит на огоньки, мысленно ищет сравнений, образов,
олицетворений, думает: огни Ивановой ночи.
Ему неспокойно, он смотрит в небо, и все его существо наполняется желанием
иметь крылья.
Заложив руки за спину, о. Александр медленно выходит из палисада на
площадь. Над бывшим присутствием мутнеет вывеска, словно большая распростертая
птица. Утром при солнце весело переливаются желтые буквы:
"Кормянский сельский Совет", сверху - "РСФСР", звезда, серп с молотом.
Когда установилась власть и в эту вывеску вбили последний гвоздь, о.
Александра вызвали в Совет.
Чужой человек, один из тех, что приезжали в автомобиле, захлестанном
болотным илом, слегка приподнялся из-за стола, усеянного планами, картами,
газетами, протянул руку, вежливо попросил сесть.
О. Александр с тревожным любопытством разглядывал горбатый нос коммуниста,
его огромную голову и толстые тупые пальцы на загорелых руках.
- Моя фамилия Гантман, - сказал коммунист, продолжая чертить по восковке.
На свеже-выбеленных стенах застыли белыми кляксами куски извести.
Шумно топорщились от ветра лубочные плакаты, изображавшие: человека в
остроконечной шапке со звездой, в солдатской шинели, протыкающего штыком
волосатую вошь, и - крестьянина с расползшимся лицом, указывающего
пальцем на трактор, более похожий на товарную железнодорожную платформу.
О. Александр сидел минут двадцать. Окончив чертить, товарищ Гантман
закурил, и между ними произошел разговор.
---------------
После припадка Алеша лежит на спине, устремив в небо остановившиеся
глаза, и по лицу его ползут слезы.
В реке прыгают веселые звезды, плюются в огрызок смешного месяца. На
оголенном берегу - крапивная заросль, таящая в шершавых листах своих
мудрость полей и тихий шум перелесков.
Уснул дрозд.
---------------
III.
Лирическое.
Туманное небо окрашивалось заревой кровью.
Товарищ Гантман отворил окно, подставил голову под свежую струю речного
ветерка, подышал, потом потушил лампу и через окно, чтобы не будить
спящих хозяев, вылез в сад.
Его сразу охватил приятный холодок желтеющего, но все еще густого ракитника.
Над скошенной травой чуть колыхалась прозрачная пелена росы.
Товарищ Гантман, тихо ступая, обошел вокруг дома. Около заросшего
мхом погреба, у конуры, всунув морду под соски, свернувшись клубком,
храпела черная сука, вздрагивая во сне. Рядом равнодушно крякала утка,
окруженная мохнатым выводком. У сараев расползалось душистое сено, сложенное
в рыхлые стога. Было тихо, торжественно, как всегда в деревенское
предрассветье.
Сев на пенек, у которого валялся ржавый топор, товарищ Гантман думал
о том, что этот мир, скованный тишиной, нужно разрушить. И первым, дерзнувшим
посягнуть на исконные ее мудрость и величие, был он - коммунист
Гантман, схоронивший эту ночь в ворохе
...Закладка в соц.сетях
