Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...газетных вырезок и секретных приказов.
Обернувшись на восток, скрытый розовой кисеей, товарищ Гантман смотрел,
как по небу, суживаясь к востоку, бежала дорожка барашковых облачков,
и думал о том, что через несколько часов он должен покорить, подчинить
своему разуму, растворить в своей воле спящее сейчас село, которое
придет на площадь парой сотен ног: босых, в развихлявшихся лаптишках,
или сапогах, сморщенных старичками, которое при первом же слове взорвется
в воздухе каиновой свистопляской, злыми молниями мужичьих глаз, хитрым
хихиканьем мироедов.
И еще товарищ Гантман думал: как просты, понятны, непреложны формулы,
заключенные в книгах, созданных порывом, волей, человечьей вещей проницательностью,
и как эти простые, понятные, непреложные формулы разбивает
простая, непреложная жизнь, пролагающая путь грядущему кровью, скорбью
всей земли.
Товарищ Гантман не знал, что под Петербургом, далеким и снежным, стотысячная
армия рабочих, остановив биение заводского сердца, разбрелась
волчьими стаями грызть Юденича, голодная, замерзающая, а в самом Петербурге
на главной улице, старичок-профессор задушил ребенка из-за куска
гнилой щепки. Эта щепка, заключенная в тлеющий пепел, возгорелась, и помогла
профессору дописать последнюю главу книги, очень умной и очень
нужной. А когда о невский гранит раздробился тяжкий орудийный вздох,
вдруг долетевший с фронта, этот вздох был услышан, и старичка-профессора
упрятали в подвал, как пособника капитала и контр-революции...
... А утро шло, золотом наливаясь, заражая движением округу, несло
радостное бытие в каждом шорохе приветливо-теплеющего ветра, в тугих,
высушенных корнях скошенных трав и по ним снова двигались, запыляясь,
куцые стада коров, глупо-равнодушных ко всему, останавливались на перекрестках,
взревывали пароходными гудками и снова тянулись к берегам ленивой
реки, как добрая мать поящей скот и землю.
---------------
IV.
Веселый разговор.
Высоко вскинулось солнце.
В синем бездонье реял большой коршун, вычерчивая крылами правильные
круги.
По площади в припрыжку бегал юродивый человек Алеша, крутился в толпе,
оживленно жестикулируя. Лицо его дергалось от возбуждения и любопытства,
глаза были лукавы.
Глухой говорок висел над площадью, потонувшей в солнце, и солнце было
доброе, пригревающее, последнее в лето.
Кучки народа лепились у Совета, а над вывеской колдовал коршун, холодный
в своем полете и недоступный.
Товарищ Гантман сидел на перилах с прорезными петушками, курил. Он
удивлялся своему спокойствию, тому, что мысли его стали необыкновенно
четкими, что он нашел, наконец, слова и сейчас раскидает их щедро.
Юродивый Алеша вынырнул вдруг из-за чьей-то спины, увидел Гантмана и
застыл с приподнятой ногой, выпячивая глаза. Гантман улыбнулся.
Внесли стол, стулья, установили на крыльце. Гантман перешел к столу.
Кучки народа сомкнулись, двинулись ближе.
- Граждане! Это первое наше собрание. Оно должно подружить вас с Советской
властью - властью ваших братьев-крестьян и рабочих. Оно должно
помочь нам сообща выполнить трудную задачу. Поэтому, граждане, будьте
деятельными и называйте в состав нашего собрания тех, кому доверяете.
Понятно?
Тишина.
Гантман, покусывая губы, цепко обшаривал глазами народ и вдруг,
взглянув в небо, увидел коршуна: он снизился, плавно совершая круг, втягивая
в себя голову.
- Ну?
И в тишине заблеял елейный голос:
- Игната Маркелова можно.
Народ двинулся еще ближе. Головы поворачивались в ленивом любопытстве.
Маркелов - прямой в линейку, - тонколицый, вышел, молча поднялся по
ступенькам, сел к столу, опустив глаза.
- Одного недостаточно, - крикнул Гантман. - Еще двоих назовите.
Тишина.
И в тишине десятки глаз смешливо вонзились в Игната Маркелова. Гантман
выбил по столу дробь.
Второй голос отдал гулом:
- Будя... Неча рассусоливать.
Через площадь перебежали смешки и потонули в кривых проулках.
- "Почему я не вижу, кто говорит", - подумал Гантман и свел брови в
одну черную линию.
- Граждане, нельзя так! - В голосе его почувствовалась обида. - Новое
правительство не может справиться с делом без вашей помощи, как вы не
понимаете? Закон о земле - необходимый и важнейший - не может пройти без
вашего участия.
Тишина.
И снова Гантман выбивает по столу дробь, а за столом одинокий Маркелов
крутит ус, уйдя в небо глазами, и в тишине опять блеет невидимый голос:
- Что ж. Сам говоришь, что крестьянская ноне власть: аль самим не управиться
с землицей? Стыд, хе-хе!
- Хо-хо...
Гантман пробежал глазами конспект, низко склоняясь над столом, выпрямился
и начал речь.
---------------
А день уходил, одеваясь в золото. У Спаса перед воротами взвилась
винтовыми столбиками пыль, встревоженная стадом.
И над покоем странной музыкой звучали слова человека. И человек говорил
о свободе, о далеких, бесславных смертях, о подвигах, которые отметит
история, неизвестных сейчас. И еще человек говорил о России - прекрасной
стране, сдавленной порывом миллионных воль, о жизни, что смело,
широко вошла в города, в сталь, гранит и, захлестнув океанским размахом
незыблемое, подарила новые дни, налитые соком крови всеочищающей.
День плыл, крался вором к небу, пугаясь близких сумерек.
А другой человек - юродивый Алеша - жаркой щекой прижался к петушкам
на перилах, плакал и думал мучительно: что он говорит?... Что он говорит?...
И было Алеше радостно и радость его пугливо жалась к губам, сухим
и недвижным.
И вдруг крикнул коршун с неба, и Игнат Маркелов опустил волосатый,
страшный кулак на стол, проломив середину:
- Ты жид?
Товарищ Гантман оборвал на полу-слове. Вздрогнул, удерживая улыбку.
За правым ухом синим ручейком вздулась на шее артерия.
Гантман повернулся к Игнату.
- Я - еврей, - спокойно ответил он. - Стыдно, Маркелов!
Народ подвинулся, сковываясь тишиной.
Игнат дернул усы, поднялся тяжко.
- Сказывают, вы в немецкой шкуре работаете, а?
Гантман сжал кулаки. К лицу бросилась кровь. Повернувшись спиной к
Игнату, он крикнул в толпу:
- Это ложь!... Как вы можете верить, граждане! Вы клевещете сами на
себя.
Тот же невидимый, блеющий голос спросил:
- Это поп врет, выходит?
Вспыхнули злые молнии мужичьих глаз. Заговорили, задвигались, наметая
пыль и пыль плыла к солнцу - доброму, пригревающему, последнему в лето.
Подняв кулак, Игнат Маркелов медлил с минуту, метнул глазами в сторону
Спаса и разжал пальцы.
- Зовите попа: узнаем доподлинно!
- Верно.
- Тяни его к ответу!
- Поп правде служит.
Гантман сел, сгорбившись.
Пылающее солнце ложилось за селом на поля, таящие тишину.
Когда Гантман поднял голову и перед собой увидел о. Александра, его
охватило жгучее омерзение: священник был бледен, глаза его смотрели таинственно-скрытно.
Ворот серой рясы был загнут за шею и шею охватывала
серебряными квадратами толстая цепь.
Игнат Маркелов снова выступил вперед, усмехнулся.
- У нас тут, батя, спор вышел с товарищем. "Мы, - грит, - не немцы.
Кто так говорит, врет!" Это про тебя, батя, выходит.
Священник задрожал, посмотрел Гантману в глаза: они жгли, впиваясь в
сердце. Правда, прекрасная правда была в глазах человека, а выше правды
было голубое бездонье и в нем колдовал коршун.
О. Александр усилием отвел глаза.
- Ну как же, батя, а?
И тишине, покою осеннему, ответил священник глухо, мучительно медленно:
- Я говорил неправду. - И схватился рукой за сердце, побледнев внезапно.
Гантман вздохнул. Маркелов угрожающе шагнул вперед и круг человечий
замкнулся перед священником.
Подойдя вплотную, Маркелов лениво поднял руку. Гантман увидел, как о.
Александр откинулся назад, все еще держась за сердце. Кто-то из толпы с
силой оттолкнул вперед. Священник упал на грудь Игната.
- Так ты мутить тут приставлен?... Ты... божья пешка... Ух! Маркелов
размахнулся.
- Стойте! - повелительно крикнул Гантман. - Он... прав. Оставьте его!
О. Александр поднял голову, глаза стали сумасшедшими. Смешно захлебнувшись,
он взмахнул широкими рукавами рясы и упал замертво.
---------------
Прилетел сумеречный ветер, поиграл пылью: взбросил ее серым дождем.
Человечьи спины пригнулись к земле в уровень, как на молитве. Человечьи
уши слушали, как звенит тишина.
Никто не двинулся. Только Игнат Маркелов обернулся к крыльцу: Гантман
исчез.
Сдвигая брови, Маркелов долго смотрел на пустой стол, на шапку свою,
прикрытую листом бумаги.
В потемневшем небе кружил коршун, вытягиваясь сладострастно в ожидании.
---------------
V.
Творожнички.
Всю ночь, не выпуская из рук нагана, Гантман просидел на стуле против
окна, не зажигая лампы, а ночью была буря.
В этом краю всегда ранние весны, веселые, в солнечных пятнах. Прилетают
журавли: ими всегда полны соломенные крыши. И, когда солнце, журавли
хлопотливо копошатся в соломе и без конца кричат от тепла и радости.
А когда солнца нет, прячут клювы в широкие крылья глубоко, зябко и втягивают
лапки свои в оперенья, согревая их по очередно. Так, прокричав,
положенное время, улетают журавли - бездомные странники - в одну из ранних
зорь туда, где доброе солнце, где дольше лето и можно без конца кричать
от тепла и радости.
А здесь осень уходит сразу. Вчера огненный шар солнца еще ложился за
поля, а сегодня - утро пришло, налитое свинцом и вымостило небо в асфальт.
И серо-сырое лицо было у хозяйки.
Войдя, она поставила на стол миску с молочной кашей, тарелку с пирожками,
и в комнате сразу запахло постно.
- Ишь, удумали что... Дурь-то какая...
- Вы о чем? - спросил Гантман, садясь к столу.
Хозяйка вздохнула, утерла передником сальные руки.
- Вчерась-то... Хулиганы. Босотва. К человеку пристали, а человек хорошее
к ним замыслил.
Гантман молча ел кашу. Ел впервые за сутки. Хозяйка стояла у стола и
на столе забытый лежал револьвер.
- Я этого шуму как боюсь...
- Какого шума?
Ткнув пальцем в наган:
- От орудий.
Гантман внимательно посмотрел на женщину: лет тридцать, лицо рыхлилось
от сливок и масла и рот был купеческий, широкогубый, сочный.
"Кулачье" подумал Гантман, вонзил ложку в кашу и каша стала невкусной.
- Слобода... Палку нужно. Бесштанные. Царя нету и - хорошо. Слушать-бы,
что умные скажут... Жид, жид. Ну и что? Какое дело? Повсегда
жиды царя бывшего допекали народу на пользу. Я жидов знаю.
Задумалась, раскачивая плечи.
За окном шумел ветер, бил в стекло мокрыми ветвями ракитника.
- Покушайте творожничков: хороши...
За дверью в хозяйской половине что-то передвигают и, кашляя, зовет
хозяин:
- Паша, а Па-ашь!
И Паша - Пелагея - берет со стола миску с недоеденной кашей, отходит
чуть и смотрит на Гантмана.
- Не были вы раньше: что тута натворили... Пожары по ночам, воровство...
Страх. Все от Паскевичевой усадьбы поживились (она усмехнулась).
Богатыми стали. А посмотреть - мужик мужиком, необразованность,
страм. Позабрать чужое, си...
- Паша, Па-ашь, - зовет голос за дверью.
Пелагея морщится.
- Да иду-у... А попа нашего жалко. Маркелова Игнашку взять да повесить-бы,
убийцу.
- Как... убийцу...
Гантман встает. Он ниже Пелагеи. Она снова ставит миску на стол и,
наклоняя грудь, улыбается озорно:
- Ну да! Кулак у него урожайный, спаси господи.
Гантман опускает глаза: в них отчаяние и бессилие. Ими не убедить в
неправоте, а слова мертвы вдруг.
Значит, все видели только поднятую руку. Только. И когда священник
упал, эта рука стала рукой убийцы...
- Что вы... Помолчите.
И вдруг темнеет комната: рот Гантмана смыкается с силой ртом Пелагеи
- сочным, раскрытым жадно и слышен в мгновении скрежет зубов.
Под тяжестью скрипнул стол - Гантман дернулся назад, ошеломленный, а
Пелагея вздыхает, выпрямившись:
- Молчу-у.
---------------
VI.
Пистолет-с.
На дворе хозяйский работник, натужившись, ладил хомут, прижимаясь к
кобыле. Хозяин, запахнувшись в шубу, стоял на крыльце и приказывал:
- Им, сукиным сынам скажи, чтоб мололи чисто. А ежели уворуют... Сам
перевешаю, не доверю.
Гантман вышел в пальто. Хозяин метнул бородкой.
- Раненько нынче, хе-хе... Кушали?
- Спасибо!
Подняв воротник, Гантман быстро пошел через площадь и площадь была,
как ржаная лепешка, отсыревшая в воде, а утро застывшим свинцом свисало.
Улицы были пусты. По ним удало шагал ветер, взбрасывая в небо рваные
кафтаньи полы человека Алеши. Он устало передвигал ногами, спеленутыми
желтыми обмотками. Прилаженный к плечам мешок смешно телепался по спине,
сморщившись от пустоты: это недоброе утро замкнуло все двери и хлеб
превратился в камень. Люди были злы, встревожены чем-то, совали в Алешину
руку корки наспех, косясь враждебно.
И бродил Алеша по улицам, где все знакомо, ворочая во рту языком корки,
а от желудка шла тошнота.
Алеша зяб тоскливо, голова ныла от ветра, а ветер рвал небо в клочья
и падали тучи кусками шерсти...
... Не согревает больше Алешу крапивная заросль у реки: ушло солнце.
Которую осень уходит оно так, и берег пуст, как Алешин мешок. Сож не рябит
больше синью, как лента в косе девичьей: река, как и утро, свинцовой
окрасилась краской, движется от берега к берегу, за валом мутным рождая
вал.
И на новую зиму, глубокую, нудную, нужен приют человеку - доска под
крышей - тепло запаклеванного теса, чтобы вьюга казалась далекой музыкой
там, на просторе, чтобы под музыку снега на теплой печи танцевали старые
тараканы...
---------------
А через площадь - так приказал упродком - идут уныло первые снаряженные
подводы, первая гужевая повинность. Идут в город, один из тех, куда
смело, широко вошла новая жизнь, где мозг человеческий пляшет нестерпимо-бешеный
галоп.
И Гантман, зло искривляя рот, смотрит в окно на подводы, и сельские
старосты, - от квартала по одному, - став полукругом, слушают слова его,
простые как гвозди:
- Завтра выгнать восемнадцать. Чтоб каждый из вас работал, а не кисель
разводил. Город не спросит, хотим или нет. Восемнадцать - так восемнадцать,
тридцать - тридцать, а не пять. Нажать на имущих, чтоб видели,
гады! Нарядить не медля, чтобы в семь часов утра все восемнадцать!
Старосты поворачиваются молча. Гантман идет к столу.
- Позвать ко мне Маркелова!
Ушли мужики и - снова пусто. За окном стучит болт по бревнам. С плаката
на стене ползет задорная улыбка красноармейца, штыком проткнувшего
вошь.
Село вымерло будто, и старосты - каждый в свой квартал - подпрыгивая
на ветру, пошли наряжать подводы.
И каждая хата приплюснута злобой, и ненависть скалится в оконца, плачущие
дождем. И на каждом дворе стынут под навесами мохнато-рыжие стога,
сочно жуют урожайный овес еще полнобедрые кони и в каждом амбаре шепчется
рожь - горы темно-медных песчинок.
Гантман читает дневную почту и ему смешно почему-то до странности.
Почту всегда привозит один и тот же верховой-неизвестный, заморенный человек
в черном прикащичьем картузе и валенках. Гантман знает только, что
человек этот - курьер уисполкома, а кобыла должна околеть от непрерывных
загонов...
Служебная записка.
1) Люди все в расходе. В наркоме я, Крутояров и курьер.
2) Есть районы похуже вашего: туда бросили много.
3) Нажмите на гужналог, учтите продзапасы: требует фронт.
4) На помощника и продотряд рассчитывайте не раньше месяца.
5) Телефон будет.
Подписано: Н. Быстров. Он-же - председатель укома, исполкома и чека.
... Долго, долго еще быть одному, как ягненку в западне волчьей...
Сумерки не успокоили ветра в звенящих его наскоках, и шумела река гулом
близкого бунта.
При свете поплевывавшей лампенки, странным гигантом вырос красноармеец
на плакате и с веселой улыбкой, казалось, бодро подмигивал Гантману.
Если бы, сойдя со стены, внезапно, винтовку поставив в угол, стал
плакать человеком, он бы сказал, наверно: "Крепись".
... Долго, долго еще быть одному, как ягненку в западне волчьей...
---------------
Уже перед ночью пришли мужики и сказали, что Игната Маркелова нет,
что скрипит замок на дверях его хаты, а ставни сбиты гвоздями, что на
дворе склонилась на бок телега и на ней два колеса. И нет ни Маркелова,
ни лошади его.
---------------
Когда Гантман вернулся домой, хозяева спали.
В кухне было тепло, пахло гвоздикой. В углу перед образом белел язычок
лампадки.
Хозяин, заспанный, жаркий, зябко потирая руки, вышел из спальной.
- Вот.
В руке его что-то заблестело ярко. Гантман вздрогнул.
- Что это?
- Пистолет-с... Забыли утречком.
Гантман нахмурился, опустил револьвер в карман. Хозяин стоял рядом и
все время потирал руки. Гантман шагнул к двери.
- Э-э... Тут в заполдник староста приходил, э... э... В подводы опять
требуется. А у меня, знаете, подбилась окончательно, с мельницы на обратной
дороге, да. Так вот, нельзя-ли ослобонить, в роде как?
Стариковские глаза заискивали.
- Ведь, у вас три лошади?
- Верно, три. А те там заночевали, на мельнице, да. Так можно, значит?
Гантман молчал.
На кухонном столе разлегся большой белой муфтой кот, а рядом - опрокинутая
дном тарелка, и к белому кругу дна будто прирос золотой.
Гантман взял тарелку, поднес к глазам и усмехнулся: в кругу была золотая
корона и надпись под ней: Pascevith.
---------------
VII.
Новая весна.
Девятнадцатого года весна пришла очередями у лавок, вспухшая тифом. И
никогда еще земля не была так похожа на человечьи лица.
... четверть...
... полфунта...
... золотники...
И пусть этот город был Энск, пусть мудрая математика упродкома в лице
товарища Крутоярова ухитрялась разделять золотники на тысячи ртов, раскрытых
одинаково жадно; пусть в каждом доме, где любят еще белую булку и
цимус, этими золотниками сколачивали гроб совету депутатов, - была весна.
А по весне, когда ручьи играют в пятнашки, человек-прохожий всегда
остановится на углу и беспричинно улыбнется.
---------------
Во дворе казарм Русско-Орловского отряда солдаты красной гвардии проходили
строй.
Перед ротой в тридцать человек, заложив руки в карманы пунцовых галифе,
прохаживался помощник командира Егорюк. Он был пьян, глаза его расширялись
неестественно.
Опустив губы злой усмешкой, Егорюк вдруг круто остановился перед ротой.
- Кузменко, скажи-ка мне номер своей винтовки.
Красногвардеец потоптался нерешительно и вздохнул, выкатив глаза.
- Стать, как по дисциплине! - выкрикнул фальцетом Егорюк. - Ну? Не
знаешь? А кто должен знать, ты, или моя тетка? Чем будешь поляка бить, в
три святителя твою...
Хотел сказать еще что-то, но покачнулся, махнул рукой.
- Мне все едино... плевать. Рр-азойтись!
Шеренги разомкнулись, двинулись. Егорюк, повернувшись спиной к роте,
закурил. Красногвардейцы подтягивали ремни. Почти у всех шинелишки были
рваные, до колен, на ногах "мериканки", обросшие грязью, или лапти с обмотками.
Некоторые, оправившись, пошли в казармы. Кузменко, скосив глаза на
командирские галифе, фыркнул тихо:
- Буду я тебе поляка бить... на! - И опустил руку к колену.
Засмеялись.
- С поляка штаны сбондим, сел на паровоз - и домой повез.
- Ха-ха!
- На хрена и воевать-то?
Егорюк побагровел.
- Кто это?.. Молчать!
Подавшись вперед, попал ногой в глинистую жижу и упал боком.
- Хм!.. Мне все едино... плевать. Рр-азойтись!
Красногвардейцы кинулись поднимать своего командира.
---------------
Вечерами пахла прелью земля. С черного неба падали крупные звезды,
словно ракеты. Едва зажигали фонари, как на главные улицы выходили шибера
в клетчатых кепи, пыхтя дурно-пахнувшими сигарами. На углах собирались
кучки - безмолвные, безликие, разговаривали жестами, пожимали плечами
и расходились в ночь, ночью рожденные, чтобы через промежуток сойтись
снова и снова говорить пальцем.
В домах, где были расквартированы красногвардейцы, из растворенных
окон ползли горластые песни, о покатившемся яблочке, отравившейся Марусе,
и теплый ветер, подхватывая обрывки слов, нес их за город, на простор,
где тишина сковала черные, пахучие поля.
Изредка, на взмыленных конях проносились серошинельные всадники, низко
пригинаясь к луке, подсвистывая, щелкали плетками. И чуяли взмыленные
кони и знали отупелые от загонов всадники, что неслышная отсюда поступь
польско-петлюровских войск стирает последние границы, что семьдесят
верст можно пройти без всякого боя в три ночи, когда пахнет прелью земля.
---------------
В столовой тепло, яркий свет. У Маврикия Назарыча Лебядкина - заведывающего
экспедицией местной почты и хозяина квартиры - блестят на носу
очки, а на мизинце, подобно хрустальной горошине, искрится бриллиант.
Рядом с мадам Лебядкиной - всклокоченный, заспанный Егорюк. Пьют чай.
- Ах! - вздыхает мадам Лебядкина.
- Да! - подтверждают очки Маврикия Назарыча.
Егорюк звякает в стакане ложечкой, лениво покусывая сдобный сухарь, и
говорит, растягивая слова:
- Тяжеленько, знаете... Воюешь нынче невидимо с кем. Раньше знал:
германец - бей его в лоб! Подъем духа был.
Маврикий Назарыч, сняв очки, протирает их носовым платком.
- Поверите, господин Егорюк...
Тот морщится, поднимая ладонь над столом:
- Гражданин.
- Извините! Поверьте, что я никак не могу постичь происходящего,
смысл, так сказать, событий. Заварить форменную кашу, вызвать на бой кого-о?..
Польшу... Польшу, не забудьте - страну очень культурную. А зачем,
спрашивается?
Егорюк, борясь со сном, усиленно таращит глаза. Маврикий Назарыч,
разглаживая бородку, продолжает, понизив голос:
- Большевики выставили лозунг "долой войну": так зачем же воевать,
спрашивается, а? Вот вы гос... гражданин Егорюк, вы сами даже не знаете
точно - зачем? А кто пострадает? Мирные жители городов и деревень - особенно.
- Ужасно! - подает реплику мадам Лебядкина. - Четверть фунта хлеба...
Как же можно кушать, слушайте? За завтраком кусочек, за обедом кусочек
и... и... все?
Брови мадам вспорхнули птичками.
- Мудрено что-то вы говорите, - качает головой Егорюк. - Что в хлебе
нехватка - это факт, но, как я понимаю, за его большевики и идут. А неправда
какая есть - так при Николае ее бочками выкатывали.
В раскрытые окна плывет ветер, играя кружевом занавесей. Мадам Лебядкина
наливает себе чай.
- И потом эти... евреи, - закусывает губы Маврикий Назарыч. - Торгаши,
в сущности, по природе. Иуда продал Христа, ныне - продают Россию за
навязчивую идею и лезут, лезут. Извините, господа, дайте вздохнуть, пожалуйста,
избавьте!
Мадам Лебядкина сочувственно наклоняет голову. Глаза Егорюка тускнеют.
---------------
VIII.
Директива.
Однажды утром, после ротного учения, Егорюка вызвали в штаб отряда. В
комнате командира сидел политком над распластанной на столе картой. Хмуря
брови, командир пытливо заглянул в глаза Егорюку.
- Пили?
Егорюк усмехнулся, держась рукой за спинку стула:
- Отчего же? Пить нужно. Зато - драться будем - кишки вон!
Политком поднял голову от карты.
- Мне донесли, что солдаты вашей роты занимаются грабежом у евреев:
это... правда?
На лице Егорюка дрогнул мускул.
- Кто донес?
- Это правда, мать вашу?.. - взревел политком. - Так же будете Республику
защищать, как солдаты ваши мародерствуют?
- Насчет защиты, так у меня в грудях две пули шатаются, - глухо проговорил
Егорюк, - вам очков надаю... А таких жидов бить нужно, потому -
мутят они революцию.
Повернулся и вышел.
В ротной канцелярии у себя на столе нашел пакет с надпиской в углу
конверта: "Срочно. Оперативное".
Разорвал сургучные печати и долго, внимательно, отгоняя хмель, читал:
"На основе директивы штаба войск красной гвардии юго-западного района,
вверенному мне отряду предписано выступить. Во исполнение приказываю:
командирам 1, 2, 3 рот, командиру гаубичной батареи в сорокавосьмичасовой
срок закончить пристрелку винтовок, орудий и пулеметов, срочно
затребовать провиант и дополнительное снаряжение, немедленно затребовать
подвижной состав, приступив к погрузке 15 марта. Ответственность за своевременную
погрузку и полный порядок возлагаю на помощника командира 2-й
роты т. Егорюка. О получении и принятых мерах донести".
---------------
IX.
Записи Николая Быстрова.
Николай Быстров - председатель укома, он же исполком и чека - с первых
грозовых дней ведет запись великой революции.
В толстой книжке с шершавой бумагой ("Общая тетрадь уч.... класса"),
словно врач, пользующий больного, отмечает Быстров, может-быть, для истории,
часы, дни и месяцы неведомой еще, кружащейся в бешеной свистопляске
жизни родного края.
... Кабинет пуст. Только: широкий стол, два, мертвых сейчас, телефона
и пара одинаковых кожаных кресел, мягких, как пух.
На столе тетрадь раскрыта и на левой странице после кляксы помечено:
"7 марта.
Командир Русско-Орловского отряда говорил, что черносотенцы в своих
квартирах натравливают красногвардейцев на Советскую власть и евреев.
Что же делать: казарменные помещения разбиты в дым по вине немецких оккупантов,
а денег нет.
Спросил, как кормят ребят - плохо, очень, говорит, плохо. Кроме того,
много босых. Все это - плюс мерзавцам и контр-революции. Относительно
черносотенной агитации приказал выяснить.
9 марта.
Вызвал Крутоярова. Обиделся. Мы, говорит, снабжаем из последних крох,
а что они, говорит, загоняют все на толкучке, то на это никаких наркомпродов
не хватит.
Все же Крутояров - крутой упродкомиссар: посадил в подвал зав.
третьим распределителем. Уворовал четыре фунта хлеба. Это диктатура.
12 марта.
Сегодня проводил доклад о международном в 68 полку. Коряво. Это повстанческая
масса и на всякую политику им начхать. Борьба с Петлюрой для
них - грабеж, а потом домой. Много и таких (выяснил по расспросам), что
желают Советскую власть, но без жидов. Оказывается, в отряде почти никакой
политпросветработы не ведется: большинство политкомов - офицерье,
остальные беспартийные.
15 марта.
По Базарной шла женщина, уронила кулек с огурцами. Мимо шел парень в
обмотках и башлыке, поднял три штуки, упрятал в карман. Я говорю,
...Закладка в соц.сетях
