Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...нька... Быдто летит это змей огленный!
Д о м о в л а д е л е ц. В городе-то, на Дворянской-то, и-и-и...
Г о л о с а: А што?
Митрь Митрич, как те Бог спас?
Ну-ну...
Д о м о в л а д е л е ц (убегая). И-и, Царица Небесная, Заступница,
Богородица, Троеручица...
А д я - Б а д я. За гриву лошадь не удержали - за хвост не удержат.
З а д у й - З а п л ю й. Наше дело телячье - поели и в хлев.
А к с и н ь я. Вокзал, грят, сгорел, званья ня сталось.
Д а р ь я. Батюшки. А у меня деверь в депе!..
А д я - Б а д я. Архирейский дом, сказывают, провалился. Быть беде.
А к с и н ь я. Утрысь все в собор анафемы пуляли.
П р о ш к а. Да уж скорее бы, как ни-как...
Д а р ь я. Ты все в дезертирах состоишь. Моли Бога, кадеты придут,
какое ни на то, а облегченье будет.
З а д у й - З а п л ю й. Можа казенки откроют?
А к с и н ь я. Кто про што, а шелудивый про баню.
П р о ш к а. Жди от кошек лепешек, от собак пирогов.
А д я - Б а д я. Все по ветру пустят, быть беде.
Г о л о с а: Резать будут.
Воды бы запасти.
Горький час пришел.
Наказанье Господне.
На душе-то и боязно, и радостно.
З а д у й - З а п л ю й. Хлеб-от почем ноне стал, и все, чего ни коснись...
(По улице несутся Пашка Рябой, Курук и Андрюшка Горбыль.)
П а ш к а. Хлещиха в погребе задохнулась.
Г о л о с а: Угораздило...
Чорт с ней...
У меня на ней капусты полведра...
П р о ш к а. Откроет хозяин магазин - опять прикащиком буду.
З а д у й - З а п л ю й. Самый клей... прикащик гривну хозяину в
ящик, полтинник за голянищу. Это дело не в пример лучше войны.
П а ш к а (Куруну). Ну пойдешь, говори?..
К у р у н. Я-я...
А н д р ю ш к а. Я-я... лежачей корове на хвост наступил...
К у р у н. Там стреляют, боюсь...
П а ш к а. Эх, баба.
А н д р ю ш к а. Белого пришьем, шпаллер и сармак себе.
П а ш к а. Оденемся. А сапожки достанем со скрипом, мягки - во: хоть
за щеку клади.
К у р у н. А звенеть они будут?
П а ш к а. Оглушат: тень-дзень, тень-дзень. А девки за тобой табуном.
К у р у н. Ладно. Идемте.
П а ш к а. Уговор дороже денег, чур...
А к с и н ь я. Идут, батюшки!
(Все шарахаются. К перекрестку подходит вооруженный рабочий отряд.
Обыватели возвращаются.)
Г о л о с а: Свои...
Мотри с заводу...
О, Господи, вот дураки...
П а ш к а. Дяденька, возьмите нас.
О т р я д н и к и: Вояки: нечего сказать.
Кто вам будет сопли вытирать - у нас нянек нет...
Подростите малость.
Да это никак Ваньки Оловяного сын.
А н д р ю ш к а. Я сильный, одной рукой пуд поднимаю.
(Из толпы мать берет Андрюшку за руку и, награждая шлепками, уводит.)
А д я - Б а д я. Быть беде - собаки воют.
З а д у й - З а п л ю й. Сбесились. Куда идут? Зачем идут? Сбесились...
Г о л о с а: Далеко ли, товарищи?
Аль жить надоело?
О т р я д н и к и: В лес за ягодками собрались: за грибами за поганками.
Ха-ха-ха...
А к с и н ь я. Дарьюшка, твой-то идет!
Д а р ь я. Где?.. Ах, пес, ошалел, Митрошка...
К р а с и в ы й. Эк грохнулась, как над покойником.
Д а р ь я. Митроша!..
К р а с и в ы й. Ни на век ухожу... Ну, подерусь денек-другой - вернусь.
Д а р ь я. Митроша, убьют тебя... Чует мое сердечушко, Митроша!
К р а с и в ы й. Э-эх, бабья ваша нация...
Д а р ь я (хватает за ноги). Пожалей ты меня да дите малое... Не ходи,
Митроша!
О т р я д н и к. Не плачь, баба, затевай пироги, к утру вернемся.
К р а с и в ы й. Пусти, пусти... Эх, назола...
(Прибегает Андрюшка, - после короткого совещания с Пашкой и Куруном
все трое бросаются в догонку за отрядом. Уже за сценой отряд затягивает
"Дружно, товарищи, в ногу". При первых словах песни опускается занавес.)
З а н а в е с.
КАРТИНА ПЯТАЯ.
Бой на площади города. Белые отходят. Слышится далекое "ура". Наступает
редкая цепь красных.
И л ю ш к а. По золотопогонникам!.. Пли!
Р а н е н ы й п о д р о с т о к (падая). О-о-о... Красные-е, вперед!
(Перекатывается недалекое ура.)
И л ю ш к а. Вперед, товарищи! Ура-а!
(Цепь бросается в штыки.)
Б о й ц ы: Ура-а-а!..
Даешь город!..
Рви кадетню!..
Ура-а-а!..
(Вслед за отступающими белыми, как вихрь проносится наша конница.
Надвигаются сумерки.)
Н а б л ю д а т е л ь (с крыши). О-го-го-го-оо... Пошло-о,
по-шло-о-о-о...
(Ведут пленных.)
Б о й ц ы: Гляди, пленных ведут...
Хреновские вы вояки...
Не терпите...
Раскуделили...
В расход их пустить и шабаш...
Не стоит рук марать...
Вишь, они и так ровно помоями облиты...
(За конницей громыхают запряжки легковой артиллерии. Выстрелы замирают
в отдалении. Быстрым маршированным шагом движутся колонны пехоты. Оркестр
исполняет Интернационал. Дружно гремит боевой гимн.
Улицу быстро заполняет толпа городской бедноты, ремесленников и мелких
служащих. Подхватывают гимн.)
Р а б о ч и й и з т о л п ы. Да здравствует Рабоче-Крестьянская Красная
армия!
(Перекатывается могучее ура. Из толпы кидаются, обнимаются и целуют
красноармейцев.
Ночь. Выделяясь на зареве пожарища войска все идут, идут...)
З а н а в е с.
М. Стронин.
ВАСКА.
I.
Про Савку Кляву и про галку. Тут и про Васку и про парнишек разных.
Не такой, как вы, читатель, был Савка Клява, и говорить про него я
буду по-другому.
Ну так буду говорить, как рассказывал комсомолец Митька Пирожок.
Братва с "Ящичной" сразу же признала Кляву, как его прислали с биржи.
Да и Клява парнишка был что надо. Мог держаться против любого, да и "бобика",
говорил, не боится.
- Меня замел милюк один с самогоном в живопырке. Ну и "дуру" в нос,
чтоб за ним хрял. А я ему: "Скинь, говорю, дуру, а то не пойду, вези на
извозце тогда".
Ну, известно, братве и крыть нечем. А чтобы не поверить ему - и в голове
не было. Потому, кто как горловит: шпана, револьвер в пример, шпаллером
зовет, а милицейского - милифраном. А Савка - "милюком", да
"мильтоном" его, а револьвер - "бобиком", да "дурой". Значит из грачей,
из настоящих...
Признавала Савку и комсома после того, как он частушки на попа сочинил.
- Кляву бы в работу взять, парнишка полезный.
Это организаторша комсомола, Васка Гривина говорила.
А он тут как тут, за куревом в коллектив прихрял.
- Даешь, братва, дыму, - частушку настучу.
Ну, дали. А он и начал. Вначале все честь-честью выходило. А потом
такого начал лепить горбатого, да все матом, что только на его боках бы
и отыграться, кабы дисциплина комсомольская позволяла бы.
- Хулиган! - не устояла все же Васка, да как хлестанет его по басам -
только щелкнуло, и вся щека как из кумача стала. И выгнали его.
Само собой комсома не знала, что Клява впервые частушки свои вслух
читал. А как же, по его выходило: горловить что-либо вслух и не крыть
матом? Думать и то никак нельзя без мата... Да и девчонки его слушали.
А девчонок он презирал хуже чего нет на свете. У него и язык бы не
повернулся назвать какую-нибудь девчонку по имени. Шкица или шмара - самое
настоящее их имя.
А назови его кто-нибудь Савой, в пример, - сдохнет со стыда от такого
уничтожения. Хулиган, братишка, жиган - вот самые истинные слова.
Но тут от Васкиного "хулигана" впервые Савка скривил рожу.
Само это слово, говорю, привычное, и никакой в нем обиды. Но то-то и
оно, как оно было сказано. По-настоящему было сказано, всурьез, без всякой
похвалы выходило, а с самой что ни на есть обидой. Положим, бабы и
всегда норовят без похвалы и с обидой говорят, только ничего не получается
у них, а тут получилось. Потому Васка не какая-нибудь мокроносая, а
самый делаш, которую хоть в налет бери, кабы не комсомолка...
И стало в Савке что-то крутить с той поры. Присмирел будто. Так что
братва и решила:
- Сошел Клява. Барахлил только... А бухтел, что его матка шмарой на
Лиговке, а батьку китайцы на мыло сварили. Вот барахло.
---------------
Треск был в "ящичной" такой, что в ушах зудилось. Круглая пила с гудящим
шипением резала доски, словно они не деревянные были, а из податливого
сливочного масла. Только брызги душистых опилок выдавали дерево.
Но больше всего стуку и треску было в углу мастерской, где сколачивались
ящики.
Кипы фанеры, пахнущие кисловатым столярным клеем, не успевали еще отлежаться
и просохнуть, как уже складывались в огромные короба и накрепко
сколачивались.
Братва в парусиновой прозодежде прямо кипела. Каждому скорее хотелось
выработать норму. Вескоголовые стальные молотки прямо горели в руках и
меткими клевками аппетитно загоняли упругие гвозди в дерево. Ящики грохали
и гудели как барабаны.
Хлеще же всех работал Савка. Его ящики вертелись, словно сами; горки
гвоздей перед ним таяли через каждую минуту. Ну и работа же была чистая.
Не успевал еще гвоздь почувствовать своим кончиком доску, как с одного
удара молотка до самой шляпки пропадал в дереве. Чистая была работа.
И Савка скакал стуканцем по ящику, словно его лихорадка била. И никакого
внимания к Васке, которая пришла из коллектива газеты раздавать.
- Налетчиков, налетчиков ведут! - заверещал шкет Филька и выскочил от
работы на улицу.
Вся "ящичная" за ним высыпала. Кругом народ.
И верно: ведут милюки двух делашей, а третий, говорят, совсем
мальчишка, затырился в четвертом этаже и не выходит, "бобиком" грозится.
Людей насыпало - и не обобрать. И хоть открыто все стояли, а будто
жались друг к другу: "гляди еще застрелит".
Вдруг Савка бухтит всякому:
- Даешь, кто хочет, пачку дыму, - достану жигана, а так не буду.
Известно, покосились только. А Петька Волгарь и подкусывать Савку
стал.
Только подкатывается к Савке како-то фрайер и стучит, доставая осману
горсть:
- Держи. А достанешь - добавлю.
Клява дым в зубы, стуканец из-за пояса переслал в шкировой карман и
скок на водосточную трубу. Да по ней и пошел наматывать в четвертый
этаж.
Дивятся, охают. А на третьем этаже, глядят - ух, труба!
- Ох! - зажмурился народ.
Ан нет, видят, схватился Клява рукой за ухват, который трубу поддерживал,
и дальше. Да и все равно, назад-то уж нельзя было.
Добрался. Труба в аккурат рядом с окном была, а окно открыто. Ну и
скок в квартиру. Там и пропал.
Вот минута - нет, две - нет. Кто-то уже пожарных хотел вызвать. Глядят,
смотрит Савка из окна и горловит, что значит готово.
Оказывается и верно: подкрался он к жигану, который в другой комнате
затырился, да как кокнет его стуканцем по кумполу, - тот и с катушек долой.
Ну вернулся к братве как ничего не было, только сплевывается стрелкой,
да стуканец свой обтирает будто от крови. А братва за ним, тоже без
внимания к народу. - Наши-де и не такие вещи могут. И тоже сплевывают,
да османа клянчат у него. - Свои-де все.
Только подошла тут к Савке Васка и показывает ему лимаш.
- Дам весь - поцелуй кобыле копыто.
Заозирались парнишки, сгорбили этак щетинисто свои плечи, потому ясно
было, хошь и баба она, а возьмет ее Клява в резку, тут и думать нечего.
Отполощет шкицу, чтоб не барахлила вкрутую.
Но не то вышло.
Правда, счиркнул Савка стрелку сквозь зубы, потом даже папироску перебросил
языком с правого угла рта в левый и... похрял в "ящичную".
- Пачкаться со шкицей не хочет, - решила братва.
И также счиркивая стрелки, да перебрасывая во рту папироски, покатилась
за ним. На Васку они даже не посмотрели.
Только Митька Пирожок, задумчивый парнишка, хоть и дрался в кровь,
сказал про Савку себе с совестью:
- Застыдился.
---------------
После шабаша братва гамазом валила из "ящичной" и прямо в сад. Это
потому, что жиган Петька хвастался наворотить Кляве ежели один-на-один.
Ну и решили перехлеснуться "пока кровь", - кто кого.
Петька все время ежил плечи, да клеш подтягивал и кепку приминал. А
Савку и не разберешь. Хоть и счиркивал он стрелки, но будто от привычки
только, а не для страху. Так и думалось, что "спутал" Савка. Ведь не
знали парнишки, что замутилось что-то в нем после Васкиных обид.
Вдруг:
- Лови, лови! Держи! - загорловил шкет Филька и повинтил к дереву.
- Птенец! лови! - Сорвались и остальные за выпавшим из гнезда галчонком.
Тут воронье как увидело, что за галчонком бегут, повисло всей оравой
над братвой и закаркало, как ошалевшее. Даже клеваться лезли другие. А
парнишки еще пуще в задор от того. И пошла травля.
Но галчонок уже летал чуть и никак не давался. Филька уже было и накрыл
его, да из рук почти вырвался. Ну, никак не давался.
Тут Петьку словно торкнуло что, и как сорвет он с Клявы кепку и на
галчонка с ней.
У братвы даже дух захватило. Ну, сейчас подлетит Савка и всего искрошит
жигана за такое дело. Тут хоть шабаром пощупай - так и надо. Больно
уж жиган Петька сволочь был. Филька и тот бы не сдержался за такое дело
- шапки сдирать.
Петька же, как ничего не было, загнал галчонка в кусты и хлоп его
кепкой.
- Готов! - полез он под кепку и вдруг отскочил, как на гвоздь напоролся.
- Ох, сука! - засосал Петька кровь на пальце и зашарил кругом камень
или палку.
Галчонок же выскакнул из-за куста и изо всех сил полез по воздуху на
сук. Еле взлез, до чего заморился.
Вот тут-то Савка и подскочил, да только не туда, не на Петьку. Подхватил
он с земли свою кепку и ну пугать ею галчонка с сука вверх. Галчонок
и прыг было, но вместо верха в траву сковырнулся и барахтается в
ней, да рот открывает с измору.
Галки же! - будто они совсем очертели, орут, как режут их.
Вот в это время и подоспела та галка, которая как раз была маткой
этого галчонка.
Как увидела она, что происходит с ее птенцом, ухнула камнем на Кляву
и ну его долбить куда попало. Она даже не каркала, она шипела, как змея,
и все норовила глаза ему выклевать.
Как раз тут Петька нашел здоровенную палку и уже замахнулся ею удохать
птенца.
В секунд Савка хвать галчонка из-под Петьки, за пазуху и на дерево с
ним.
Петька палкой на Савку.
Галка, потеряв из виду птенца, но видя Петьку с палкой, разлетелась и
что есть силы долбанула его в щеку. Кровь брызгами.
Петька за щеку, да вместо Клявы как шибанет галку. И так ловко пришлось,
по самой голове. Не пикнула, сковырнулась в траву, потрепыхалась,
помигала глазами, посучила лапами и околела. Ловко пришлось.
А Савка лез на дерево, да лез. Да и долез до гнезда.
- У, ты, шкет, - вытащил он из-за пазухи галчонка и пустил его в
гнездо.
Мигом, даже чудно как-то стало, все воронье смолкло и расселось по
сукам. Все, значит, на своем месте, и нечего, значит, зря горло драть. А
что недочет подруги, то она вон там лежит и не двигается, значит не боится,
да и ее никто не трогает, чтобы опять же драть горло.
И верно, что галку никто не трогал. Парнишки даже дальше отошли от
нее и во все рты зекали за Савкой.
Но дальше что произошло - и не выдумаешь.
Как только спрыгнул Савка с дерева, видит, откуда взялась Васка и
кроет, почем может, Петьку, да милюком ему грозится. А тот - вот уж сволочь
был - осатанел жиган, и с палкой на нее. Видят парнишки, что не
удержать его теперь, до чего зверем стал. Проломит он ей голову, измесит
всю ногами, как он сестренку свою раз бил за что-то. Филька даже убег со
страху.
- Живодер! Живодер! Тебя бы так! - отсыпала ему напоследок Васка,
и... смешные эти бабы - шмыг от Петьки хорониться за Савку. А ведь и вся
братва не смогла бы его сдержать теперь.
Только Клява всю братву покрыл.
Ощерился он, как собака, сгорбился весь.
- Даешь! - крикнул и пошел молотить.
Вдрызг разделал жигана. Палку его в кусты, кепку под ноги и всю ряшку
так разрисовал, хоть в "Безбожник" посылай.
- Довольно уж, - запросил Петька и, не встряхнув даже свою кепку, навернул
ее на голову и похрял вон.
У парнишек же прямо сердце мрет от геройства за Кляву.
- Разъе... - замахнулся было матом один, да одернули из-за Васки.
А Васка, глядят, с дохлой галкой возится.
Ну парнишки стали, не всерьез, а для смеху в роде, помогать ей могилу
рыть для галки. Васка говорит: "На своем посту геройски погибла", а Савка
даже серп и стуканец на могиле потом начертил.
Вот какие вещи происходили.
---------------
Теперь Клява через Васку в комсомольцы записался. Ясно, что братва,
кроме Фильки и Гнуча, за ним. Филька да Гнуч - шкеты еще очень. Только
Петьку Волгаря не пустили. Васка говорит, проверить еще его надо. Я,
грит, всякого наскрозь вижу.
И верно.
II.
Про Штаны-Трубочку, про Гнуча и про Васку. Тут и про Фильку есть и
про всякую шпану.
Никто не знал Гнуча, даже матка его. А что Гнуч знал про себя, он и
себе бы не сказал. Ну как можно сказать даже себе, что вот хотелось бы
как и комсомольцы эти представления представлять в клубе, или на музыке,
которая с зубами, играть. Умереть можно с совести от такой мечты. Ну и
позабыл бы Гнуч про это в себе, позабыл бы... Да Васка одна, комсомолка,
узнала Гнуча... И все стало хорошо.
---------------
Братва и раньше горловила, что Гнуч "брал дела", только мало ли барахлят...
А тут так вышло, что и горловить не о чем. Ясно. А началось с
клеша.
Хряли раз Гнуч с Филькой на брахолку одров проверять. У Фильки клеш
на зекс был; не клеш, а две юбки. А у Гнуча - трубочка. Ну, Филька, известно
шкет, развести Гнуча вздумал и стучит:
- Сенька Дворняжка тоже клеш справил. Жиганство!
А это самый яд для Гнуча, что не клеш у него, а трубочка. Озлился разом.
- Трубочка! У Сеньки трубочка, говорю! Понял, говорю?
И тут же сказал себе, что врежет Фильке барахлу, если еще он. А
Филька, вот шкет, не отстанет, пока не навернешь, и дальше бухтит... Я
бы сказал, как он начал, то-есть словами какими, только для кого этакие
слова и ничего не составляют, просто для разгону и веселости они, а для
других и не скажи... воротятся... и матом этакие слова зовут. Ну вот и
повернул Филька к тому, что у Дворняжки все же клеш, а не трубочка.
Разогнался на его Гнуч, - что какая-то задрыга голенастая воробьем
так и порскнула в ворота и сказал:
- Трубочка у Сеньки, у Дворняжки! Говорю трубочка, а то налью барахлу,
пласкухе! - да раз, два ему и начал шалабушек отмерять.
Да бросил. Скусу не было. Потому, как взглянул на свою трубочку с
волдырями на коленках, аж душник сперло. Ну какой он делаш, коли без
клеша. Матку удохаю, а чтоб клеш был, вот и делаш тогда.
- Маньку Балалайку возьму в собаку, шмару мою. Даст. Она на брахолке
политань для мяготи лица молочницам всучивает, а ночью, от матки по-тихой
на фронте ходит. Значит только сунуть в нюх своего - и все отдаст.
Может и на кожанку.
Только Филька, лярва, и тут подкусил.
- Петька Волгарь с Манькой вчера с фронта на золотой бережок слиняли.
Сама зазвала.
Ну, Гнучу и крыть нечем. Волгарь - делаш. Два магазина со лба закурочил.
Лучше не трошь его...
Ых, и взъерошило же это Гнуча! Что, что рубаха до пупа расстегнута?
Что, что шмар бил своих? (он не вспоминал, как Дунька Саповка ему зуб
раз выпустила), но без клеша - шпана. Будь клеш, забузил бы, весь гамаз
бы развел! Ых.. - вот что бы он сделал!
---------------
Вот Гнуч с Филькой и сплантовали раз. Филька сразу пошел в долю, хошь
и сказал себе, что чуть что - смоется, али плакать начнет. А Гнуч у матки
кочергу заначил и шабар наточил.
Темно было и дождиком сыпалось. Уж дядя Саша на свою пивнуху наложил
висячку и ухилил на хазу. Мильтон Васька с 45-го отделения Верке дырявой
у ворот вкручивал. Две шмары на фронт ходульками защелкали, а за ними
какой-то немыслимый фрайер с собачьей радостью под зобом погнался. Потом
мильтон слинял с Дырявой - куда лучше - и стало тихо. Только с труб плевалось.
- Зекс... Гляди милюка... Иду.
Это Гнуч на ухо Фильке застучал. А сам пригнулся, шабар рукой сжал и
глазами закосил. Страшно так вышло...
- Со лба брать будешь! - Это Филька ему, что значит прямо с улицы закурочишь.
- Зекс. Может и по-мокрому... Не бухти...
И опять закосился и шабар со скулового в верховой переслал: "ну в
карман другой". И Филька тоже косится, бровь червяком крючит и в кармане
брошенный ключ для силы жмет. А кругом хошь бы стукнул кто... Самый момент.
- Ну, греми... Шарики! - это Филька, - али не будем?..
Кольнул Гнуч глазами по улице, зажался:
- Не бухти, говорю... Знаю чего...
И... ух к пивнухе. Разом загнал кочергу в висячку: треннь, хрусь -
подалось... Но, вдруг - цок-зинь...
Тут... хошь и не слыхал никто, как кочерга на стекло сорвалась, а
будто тыщи мильтонов со всех окон высунулись и все разом:
- Ага-а-а-а!.. Вот они!.. Держи, держи, держи!
И ничего не видел больше Гнуч, как себе нарезывал.
А Фильке матка клеш потом застирывала.
---------------
Сегодня, скажем, весь гамаз со шмарами в клуб один на танцульку прихрял.
Да и как же иначе. Гнуч брался Савке Кляве сплантовать. А Савку
трогать нельзя было - всякий знал. Фартач, хоть и комсомолец парнишка.
Даже Волгарь только тем и отыгрывался, что у клеша все пуговицы на
прорехе отрезал, да мимо Васки, Клявиной шмары, так и ходил. А в открытую
и с шабаром не пошел бы, хошь и не скажи ему этого другие.
А тут вот Гнуч брался навернуть Савке верхушек. И парнишки горловили,
что так и будет. Потому Гнуч на-один со лба пивнуху закурочил, а кто в
такую играет - перебора не будет. А то, что у Гнуча все же трубочка осталась,
да и на танцульку его вместе с Филькой лохом протиснули - в расчет
не принималось.
- Матка, - грит Гнуч, - лопатошник и четыре черваша захомутала. Она,
- грит, - сволочь завсегда так, когда после дела я. Хошь не спи, - грит.
И вот, значит, сразу, как прихряли - гамаз бузить начал. Перво-наперво
сказано было, чтоб на представлении все ходили взад-назад и кашляли.
Это для Клявы, он попа представлял. Потом, значит, для писку, шмар за
жемчужину щипать. Потом, значит, чтоб танцовать по-новому, хошь и не велено
было. А Гнуч взялся и соловья пустить на Кляву.
Так и было. Только Гнуч не свистнул. Позабыл он. Уж больно у Клявы с
Ваской лучше всех выходило. "Вот бы я так!" - сказал себе Гнуч, и даже
зазнобило его будто, до чего хорошо было бы. Только и Фильке не сказал
про это:
- Векша, - грит, - за мной, вышибала здешняя, завклуб, следил за
мной, потому и не свистнул.
И закосился было, да загорбился для страху, как и делаш должен. Но и
не знамо почему не получилось это у него... Не по-настоящему получилось,
а как точно неохота было.
---------------
- Клява! И с Ваской! Савка Клява! Где Гнуч?.. Гнуча даешь!
Это гамаз забухтил, когда Савка со своей шмарой в залу вкатился. И
зараз будто тихо стало. Парнишки - по углам которые. Горбатятся, косятся
- страшно. Другие танцовать не стали, шмары сами с собой начали и не
особо по-новому, а со скукой.
Клява же как глянул по нашим - ему и говорить не надо - бузит братва.
Тут, который другой был, в отделение бы он позвонил, али сам слинял бы,
потому ясно - в резку брать будут, а Клява, говорю, делаш. Только сказал
скосо Васке про чего-то и сел с ней, как ничего нету, - у выключателя.
Потому знал Клява, что гамаз, что собака; струсишь - обязательно за
штаны хватит, али облает, а не трусь - и не тронет. Да и сознательность
эта, от дисциплины была в нем.
- Милюки не дело. Только ожгут ребят. Тут подход нужен, и милюки не
крайность.
- А я попробую, нет ли кого в работу взять.
- Опять одиночку.
- А ты зазови всех. Кабы каждая комсомолка брала на себя одного этакого
- все бы они вывелись.
- И почему ты, Васка, за парнишек берешься?
- А потому, что за девчонок ихних вам надо браться. Понял? Только
меньше любовь крутить...
Тут Клява даже рот растопырил, до чего огорошила его Васка словами
этими. Уж больно в самый цвет было сказано. Уж так сказано, что ежеля
думать очень, то и чепуха будто, а сразу принять - то самая правда и
есть. Только не время было разбираться. Дворняжка в открытую к выключателю
подбирался. Волгарь же так и заходил.
- Ну, - сказал он про Гнуча, - ежели барахлил только - измутохаю!
И вот обсели, значит, Кляву всем гамазом; Гнуч с Волгарем наперед, а
Фильке сказали, чтоб Васку подколоть:
- Намажь Дырявой али другой шмаре по басам. Стукни которой ни есть.
А Васка комсомолка ведь и значит за баб - на "дуру" полезет ежели
тронешь. Да, Клява, говорю, стерва парнишка: такого не сделовишь
на-плешь. И только что Филька навернул Дырявой, Васка - скок было на
Фильку, а Савка - хвать Васку, назад ее и бухтит, чтобы все слыхали:
- Постой, Васка. Кабы по-настоящему тронули девчонку, она бы соплей и
всех-то их разом пришибла бы. А тут просто братва с аршина треплется.
До чего тут взъело шпану! Которые вскочили, гляди схлеснутся... А
никто ничего. Только жиганье опять своих шмар захомутало, и начали
по-новому танцовать с дрыганьем, да со свистом.
А Гнуча и неразбери - поймешь чего он: зекает на Васку, рубаху застегнул
и кепку в карман затырил. А парнишкам говорит:
- Чичас Васку на вальц позову... А там уж знаю чего.
И опять весь на Васку. А тут и Васка взглянула как раз на Гнуча, да
этак, что и не расскажешь как, заулыбалась ему и хошь верь-не-верь -
чуть-чуть язык ему высунула.
Так и полыхнуло жаром на Гнуча. Позови вот тыщи задрыг наших и у всех
клеши ему - не надо сказал бы, ежели Васка еще так ему. Да... эх-ха...
не случится уж больше этого... эх-ха...
А Клява опять, как ничего нету, бухтит Васке:
- Гляди, гляди! - ну и жиганство! Примерно говоря, ежели кто чужой
сюда бы прихрял... ну который отродясь не видывал бы этакого жиганства?
подох бы с хохоту! "Чего они тут делают такое?" - подумал бы он. "Сидят
в углу какие-то дяди и в трубы дудят. А посередь залы другие дяди; одни
в одной юбке да две ноги, а другие на обе ноги по юбке натянули и вот
скачут, да ловят друг дружку. Вот пымались, значит, склещились и ну лягаться,
и ну торкаться, и ну ногами брыкаться. А рожи! - умрешь, до чего
глупые. Но вот расцепились, отскочили друг от друга и ну ковырять пол, и
ну дрыгаться, и ну спотыкаться. Поковырялись, подрыгались и опять -
хвать друг за дружку и ну мяться и ну опять все сначала. А в углу наяривают.
Рожи! - Не иначе человека сожрать хотят о
...Закладка в соц.сетях
