Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...чкой. Ведет
- и сам не знает, куда поведет через минуту. В кухню? Валяй в кухню.
Вокруг печки? Вокруг печки. Под стол? И все лезут - под музыку, с выкриками
и приплясом - все лезут под стол. Через лавку? Катай через лавку...
Потому что "Метелица".
И никто не знает, куда он в ней - в какой угол-закоулок - попадет
сейчас. Несется, не рассуждая, не раздумывая, не чувствуя почти.
А гармонист в "Метелице" злодей: увидит, все приноровились плясать
под "барыню", он пустит "камаринского". Значит, меняй ногу, бей чаще
каблучком. И смех, переполох, катавасия. Но вот справились все, - злодей
к чорту "камаринского" - и - р-раз! - "во саду ли в огороде"...
Так скачет неровно пестрая цепь, не знает, куда попадет через минуту,
не знает, под какую музыку плясать будет...
Потому что "Метелица".
На фронте еще, далеко от города родного, встал Гараська в цепь революционной
метелицы.
- Жарь!
И запрыгал, заплясал, пошел в цепи с выкриками, и руками, и ногами, и
всем телом плясал, - весь отдался бешеному плясу. Зажегся, как огонь
бенгальский. Вниз головой в самую гущу кинулся. И не думал, не рассуждал.
Да и не привык он к этому трудному делу. Просто:
- Жарь!
Этот революционный пляс стал сильнее его воли, потому что будил в нем
подземное, прадедовское, повольное, и звал, и не давал покоя.
Недельку всего прожил Гараська дома. По гостям ходил, подарки дарил,
все раздарил да прожил, что привез, только два револьвера себе оставил
да брюки мятые, офицерские. Как-то услыхал в похмельный день, что в Саратове
буржуи забунтовали, туда стегнул, Митревна опомниться не успела.
- Гаранюшка, Гаранюшка!
А Гаранюшки и след простыл. Женить хотела, внуков хотела; сохи, бороны,
телеги берегла - ничегошеньки Гараське такого не надо. Помануло волка
в лес.
Плясом крепким пошла революционная метелица по городам, селам и деревням.
Гром, свист, выкрики, стрельба. Кто знает, где завтра будет: под
столом или на столе?
Двух недель не прошло - слышь-послышь, про Герасима слух по Белоярью
пошел:
- Такой храбрец, передом у них идет, нигде не дрефит.
Чудаки люди! Где же и перед чем Гараська сдрефит?
Это же в нашем Белоярье, городе буйном, песню-то поют во всю глотку:
Наша матушка Расея
Всему свету голова.
Пляши, товарищ! Гуляй!..
И когда эти бородатые кулугуры мещане - белоярские пупыри - забунтовали
(каждый город на Руси бунтовал), их усмирять пришел Гараська с товарищами.
Как же, здесь же ему ведомы все пути-переулочки, он как дома.
И прокляли его, и Митревну проклинали за то, что породила такого, дом
сжечь хотели, не успели, потому что коршуньем налетел Гараська с товарищами
на город родной, сразу в ста местах сражался, такого страха нагнал
и на дьяволов бородатых, и на офицериков блестящих - все от него - кто
по щелям, кто по полям. В той метелице, что через Белоярье прошла, через
тихий угол этот - Гараська передовым был, заводилою.
- Жарь! Бей!
Двух месяцев не прошло, в Белоярье ревком появился, а в ревкоме - Гараська
главный.
Но тут-то вот, когда метелица закружилась на одном месте, в ее цепь
ввернулась Ниночка Белоклюцкая - закружилась вместе с Гараською, на Гараськину
голову закружилась...
А Ниночка - вот она.
Был в уезде помещик Федор Белоклюцкий, деды его Белым Ключем владели,
большим селом, с мужиками оборотистыми. У самого Федора Михайловича от
прежних владений осталась только усадьба при селе и старинный дом в городе.
Остальное все было прожито и пропито. Хорошо жил Федор Михайлович
- со смаком: выезды, дамы, пиры, а когда война стукнула в дверь - глядь,
от прежних богатств одни дудоры остались да дочка Ниночка - глупенькая
немного, но хорошенькая, словно куколка. У Ниночки было одно очень ценное
достоинство: она умела отлично одеваться и причесываться. И между
уездными ленивыми воронами - она была как пава... Всю войну она с офицериками
пробегала - летом в городском саду, а зимой на улице на Московской.
Идет, бывало, по улице, каблучком четко постукивает, смеется, - колокольчик
звенит, - а офицерье гужем за ней и смотрят на нее жадно, как
коты на сметану. Лишь под утро возвращалась она в старый отцовский дом,
пьяная и от вина и от угара любовного; прикрикивала на няньку ворчунью и
ложилась спать вплоть до вечера, чтобы с вечера начать все снова... А
отцу... Не дело было пьяному отцу смотреть за Ниночкой. Нянька бывало
ему:
- Внуши ты ей, Федор Михайлович. Непорядки ведь, люди смеются.
А он:
- Цыц, хамка. Не твое дело.
Пойдет нянька - старая старуха (лет сорок у Белоклюцких жила), пойдет
в свою комнату, станет перед иконой "Утоли моя печали" и начнет поклоны
бить. Все выложит, все свои горести. Начнет просить и Богородицу, и Николу,
и все святых - и гуртом и по одиночке - чтобы внушили они разум
глупенькой девочке Ниночке...
Да нет уж, где уж...
Вся жизнь не только в городе одном, а в мире целом с панталыку сбилась,
все стали с ума сходить, так где же тут Ниночке справиться - неустойчивой,
листочку под ветром.
Стали поговаривать про Ниночку в городе - видали ее и на Песках на
Волге ночью, будто она с офицериками... купалась будто...
Подруги от нее, как овечки от волка, смотрят испуганно и жалостливо и
брезгливо, а пересудов-то, пересудов горы.
Но густым басом залаяла революция, и сразу смолкли пискливые голосишки.
Встрепенулось все, закружилось, словно вихрь, и жизнь помчалась,
будто молодая кобылица, - хвост трубой. Офицеры, солдаты, мещане, рабочие
с заводов ходили гурьбами по улицам - под руку - угарно пьяные от
радости и выкрикивали непривычными голосами непривычные песни:
- Вперед, вперед, вперед...
Ниночка уже в этой толпе, тоже под руку, грудь колесом, прямая, голову
вверх, вся задор, горячая. Ох, умела она ходить! Вот есть такие:
пройдет по улице, кто увидит, до другого года помнить будет.
И, поглядывая на нее, толпа серых солдат и истомленных рабочих задорнее
и громче пела привычные песни.
Где-то по углам бабы толкали одна другую в бока и, показывая на Ниночку,
говорили:
- Гляди-ка, она уже тут.
- Ах, чтоб ее.
Но в шуме радостном, в песнях задорных голоса эти проходили неслышным
шопотом.
А дни - гужем, гужем непрерывным, и скоро унесли с собою радость первых
дней. Все лето праздный город грыз семячки. И томился от праздности.
Чего-то ждали люди, на что-то надеялись. А чего - никто не понимал. Ну,
вот как есть никто.
Потом пришла осень, и задорным конем жизнь вздыбилась, заупрямилась,
закружилась на месте.
Конечно, Ниночка была против этих, новых-то законодателей. Офицерики
еще кружились возле нее, пристально посматривая, как колышатся ее бока
при походке, но уже были они новые, порой испуганные, порой теряли свой
блеск и неотразимость, и шипели часто, а Ниночка смотрела на них растерянно,
и даже ей почему-то не хотелось в эти дни слышать о любви.
Потом через немного месяцев в городе - в тихом, благочестивом - была
стрельба прямо на улицах, и люди убивали друг друга. Две недели Ниночка
высидела в старом доме безвыходно, с пьяным отцом, одряхлевшим, словно
заплесневатый пень.
И какой острой ненавистью пылала она к этой бунтующей солдатне...
Вспомнит, как тогда, весной, она ходила под руку, и вся вспыхнет:
- Уф...
Но странными путями жизнь скачет по российским просторам.
Они, эти серые, резкие, крикливые - они стали у власти.
Пропали офицерики. Выйдет Ниночка на Московскую, а там, то-есть, ни
одного приятного лица, ни одних закрученных душистых усов.
Но во все времена Ниночка - Ниночка. Она чувствовала, как со всех
сторон жадно смотрели на нее эти серые, эти с резкими лицами - смотрели
откровенно, как кривились толстогубые большие рты в улыбках. Взгляды
впивались остро в каждую частицу ее тела. И крик порой:
- Э-эх, малина!..
А подземное, звериное уже бьется в сердце, привычно трепетом проходит
и брызжет в смехе, глядит в улыбке, в походке... Ниночка-Ниночка.
Но дорога направо, дорога налево, дорога вперед. В этой кутерьме воистину
никто не знает, где он будет завтра.
Дума. Старинное здание. Те же двери, окна, полы, надписи, сторожа. Но
не дума это - совет. И новых барышень в нем тьма.
- Товарищ Ефимова, вы занесли в книгу эту повестку?
- Занесла, товарищ Высоцкая.
- Товарищ Белоклюцкая, вы куда?..
Здесь уже, здесь Ниночка. Шашки передвинулись. Служит, пишет что-то.
Никому не нужное, в ненужных книгах. Ниночка, писавшая до этого только
любовные записочки, да прежде задачи в тетрадках.
В этой массе новых служащих она, как канарейка среди воробьев, потому
что у Ниночки было одно великое достоинство: она умела прекрасно со вкусом
одеться и причесаться к лицу.
И всяк, кто войдет в совет, всяк глазами зирк на канарейку. Это же
закон - к хорошему тянуться. Комиссары ли там, солдаты царапают взглядами
Ниночку, воровскими, острыми...
И месяца не прошло, еще раз передвинулись шашки - Ниночка стала секретарем,
знаете ли, секретарем у самого Бокова, о котором и в совете, и
в городе, и в уезде говорили со странным смешанным чувством ненависти и
страха.
День. Товарищ Боков - за большим резным столом, где прежде городской
голова. Товарищ Белоклюцкая - сбоку, за столом маленьким. На лице - деловитость
и важность. Боков толстыми негнущимися пальцами перебирает ворох
бумаг.
- А это вот что?
Ниночка словно пружина.
- Это просят сообщить.
- А это?
- Это нам сообщают...
Все об'яснит точно и понятно, повернется и пойдет к своему столику, а
Боков воровским взглядом поверх вороха бумаг - трах! - так и пронизает
Ниночку всю, всю...
В голове разом кавардак.
И через минуту опять.
- А здесь про что?
Ниночка к его столу.
От нее духами. Ноздри у Бокова ходенем ходят. Вот бы всю втянул ее...
Угрюмым взглядом он подолгу смотрел на нее, откровенно смотрел, как
двигались ее круглые плечи, вздрагивала грудь, и вздыхал, и пыхтел, как
запаленная лошадь, и лицо становилось шафранным...
Время было темное, полным-полно было тревоги кругом.
Горели восставшие села и деревни.
Боков ураганом носился по уезду, - там, здесь, везде.
Как острая игла в кисель, врезывался он в эту бунтующую, безалаберную,
нестройную жизнь. С ним были люди, для которых было ясно все.
- Вот как надо, Боков.
И Боков делал быстро и решительно, потому что он был на самом деле
человек храбрый и решительный. Прадедова кровь, старая повольная бурлила.
В город он возвращался победителем, будто уставший, как гончая собака
после охоты, но готовый хоть сейчас в новый поход.
- А, контреволюция? Я-а им... Вот они у меня где.
И показывал широкую, будто доска, ладонь, и сгибал ее в кулак, похожий
на арбуз.
А Ниночка - хи-хи-хи да ха-ха-ха, серебряным колокольчиком рассыпается.
- Ах, какой вы храбрый, Герасим Максимович!
Боков рад похвале.
А вокруг него закружились разные люди - ловкие да юркие - советники.
- Товарищ Боков, как вы думаете, не надо ли этого сделать?
Боков пыхтел минуту, морщил свой недумающий лоб и брякал:
- Обязательно. В двадцать четыре часа.
Что ж, у него - живо. Революция - все на парах, одним махом, в двадцать
четыре часа.
Ниночка теперь - правая рука у него.
- А ну, прочтите, что вот здесь.
Ниночка читала. Боков на нее этак искоса - на ее тонкие руки, на
вздрагивающую грудь, на... на... вообще так глазами и шпынял.
- Подписывать?
- Непременно.
И Боков подписывал:
- Г. Бокав.
Каракульками. Пыхтя. И губами помогал, подписывая.
Неделька прошла, другая, третья... В уезде тихо, в городе - тихо.
- А-а, поняли?..
Так-то.
Прежде вот от утра до вечера бумаги, бумаги, бумаги. Строгость во
всем. Теперь нет. Ловкие советники пооткрыли отделы, все дело себе забрали.
По реквизициям ли там, по контролю, по уплотнению... К Бокову
только особо важные. И еще - по знакомству.
Раз пришла баба. Без бумаги. Ниночка ей:
- Изложите просьбу письменно.
А та:
- Неграмотна я. Да мне бы просто Гарасеньку повидать.
Ниночка сказала Бокову.
- Впустить.
Зашла баба в кабинет (теперь уже не в думе заседал, а в особняке купца
Плигина), оглянулась на темные резные столы, этажерки, поискала глазами
икону, не нашла и перекрестилась на гардину крайнего окна.
- Еще здрасте.
- Что надо?
- Аль не узнал, Герасим? Ведь это я, Варвара Губарева.
Боков осклабился.
- А-а, тетка Варвара; ты зачем же?
- Да вот говорят, будто ты все могешь. Леску бы мне на баньку ссудил.
Все равно, лес-то вот со складов все зря тащут.
- У, это можно. Для тебя, тетка Варвара? Все можно.
И после этого попер свой народ к Бокову... Только вот мать... не приходила
мать-то... Заговорят с ней соседи, Варвара та же:
- Вот он, Герасим-то какой. Вот банька-то - из его лесу.
А Митревна угрюмо:
- А ты молчи-ка, девага. Я про него и слышать не хочу. Бусурман.
- Да ты гляди...
- Нет, нет, не хочу.
Вот ведь - радоваться бы, что сын - герой, так она не-ет.
Будни. У ворот плигинского дома часовой с красной лентой на рукаве.
Другой на углу, третий в саду, что по яру сбегает до самой Волги. Они
всегда маячат - часовые - и оттого дом глядит жутко, как тюрьма или крепость.
Но идут люди, хоть и мало, идут в дом, всяк за своим, скрываются
в белых каменных воротах, кружатся. И в городе, и в уезде клянут Бокова,
а в дому уже бродят улыбистые, угодливые люди, спрашивают почтительно:
- Принимает ли товарищ Боков?
И много их закружилось здесь.
Ходит по комнатам благообразный, волосатый с полупьяными наглыми глазами
- Лунев, адвокат, тот самый, что защищал на суде Павла Бокова.
Этот знает и жизнь, и пути к людскому сердцу...
А за столом в зале, со странной надписью на дверях: "политотдел", сидит
чернявый, суетливый, с очень серьезным лицом, деловитый такой - товарищ
Любович. Это - чужой, не белоярский.
И в других комнатах: в пятой, десятой, пятнадцатой - велик-превелик
купеческий дом, - в каждой люди: кто войдет, увидят деловитость, а дела-то
нет - зевают, слушают, лущат семячки; ждут четырех часов, чтобы
поскорее домой.
Только Ниночка - она вся деловитость. Каблучки тук-тук-тук. Платье на
ней из креп-де-шина, все в волнах, черное, ярко оттеняет белизну шеи и
рук.
Тяжелые Гараськины глаза, как магнитная стрелка - все на Ниночку, все
на Ниночку. А Лунев жулик, - знает, чем раки дышат, - Ниночка за дверь -
он к Бокову:
- Хороша девица?
Улыбка блудливая.
- Целовал бы такую девку, целовал, да укусил бы напоследок, - брякнул
Боков и рассмеялся скрипуче, с хрипотцой.
- Да дело-то за чем стало? Удивляюсь я.
- Чему?
- Раз, два и готово. Или вы женщин стали бояться?
Герасим лицом сунулся в бумаги. А Лунев на него с улыбкой так, из
уголка, с дивана.
- У-ди-вля-юсь вам.
И замолчал.
И раз так, и два. Скажет вот такое, что у Герасима все печенки
вздрогнут, и весь он, как струна станет. А Лунев только посмеивается в
гладкую шелковую бороду.
А Боков за дверь, он Ниночке:
- Ну, знаете, убили вы бобра.
Глаза сделает Ниночка большие, а сама ведь знает, куда тянет адвокат.
Бокова-то. Обезумел он от вас. "Целовал бы ее, говорит, целовал, да
на руках бы понес".
Ниночка - колокольчиком...
Как никого в кабинете, так и надо ей непременно отнести бумаги Бокову.
- Подпишите.
И одну за другой выкладывает. Низко нагнется, плечом заденет Гараськино
плечо, волосами его ухо щекочет. Боков покраснеет, запыхтит,
пот бисером на кончике носа выступит, ноздри, как меха. Вот бы, вот так
и проглотил бы Ниночку со всеми ее бумагами... А та смотрит ему в глаза
пристально, будто зовет, смеется глухо, в нос...
Кружилась голова у Бокова, а вот нет, смущается чем-то.
Лунев, конечно, все прознал. Ходит, улыбается, говорит:
- Не робейте.
Раз Ниночка с бумагами.
А Боков про себя:
- Э, была не была!..
Она к нему - плечо в плечо, волосы к щеке - самые, самые кончики, два
волосика, три...
Боков как клещами ее охватил, будто в озеро вниз головою кинулся,
красноватые большие руки на черном платье резкими пятнами...
- Ах, что вы, что вы, - встрепенулась Ниночка, - не надо...
- Все отдам. Все! Моя!..
И два дня после этого посетителям один ответ:
- Председатель болен...
- А секретарь?
- Тоже болен...
А когда посетители уходили, все хихикали, все, во всем плигинском доме.
Через три дня Боков и Ниночка при-ни-ма-ли. У Ниночки под глазами широкие
- в палец - синие круги, она зябко куталась в шубку, позевывала
устало, и локоны над висками, всегда завитые задорным штопором, теперь
развились и висели печально, как паруса без ветра.
Боков тоже смотрел устало, со всем соглашался:
- А ну, хорошо, пусть будет так.
И никому в этот день не отказал в просьбе.
Лунев пришел к нему, улыбаясь, кланялся и говорил:
- Поздравляю, поздравляю, поздравляю.
И Ниночку поздравлял.
- Теперь бы свадебку гражданскую сыграть. Да поторжественней.
И долго говорил что-то Бокову и все на ухо, с улыбочкой. А Боков
только головой качал.
После он побывал в других комнатах, шептал что-то своим приятелям (у
него уже много их было) и во всем плигинском доме смеялись в этот день
этаким мелким ехидным смешком.
В этот день Ниночка, перед вечером, в автомобиле ездила вместе с Боковым
домой - в старый дом дворян Белоклюцких. Дом теперь был пустой, и
жила в нем только нянька. Боков - храбрый, буйный Боков - немного оробел,
когда проходил за Ниночкой по гулким пустым комнатам, со стен которых
на него смотрели старые портреты крашеных офицеров. А Ниночка щебетала:
- Вот здесь я родилась. А это моя комната. Правда, хорошо? Смотри,
какая яблоня под окном. Это папа посадил в день моего рождения. Видишь,
она уже старенькая. А я? Я тоже старенькая? (И, смеясь, вздохнула)... А
это моя няня. Няня, нянечка, как я люблю тебя. Это кто? А это мой муж.
Герасим Максимович Боков, он все может сделать, что захочет. Венчались?
Нам нельзя венчаться. Теперь закон не позволяет. У нас брак другой -
свадьбу мы справим на этой недели. Приходи, нянечка, я тебе материи на
платье подарю. Правда, ведь, Гаря, мы подарим няне материи на платье?
Ну, да, няня, он самый главный. Его знают самые, самые главные люди во
всем нашем царстве.
А Боков бирюком оглядывался по сторонам и сесть не решался, смущался
под пристальным взглядом старухи.
Спустя неделю в городе было событие: свадьба Бокова.
Хлопот было Ниночке - горы. Этого пригласи, с тем сговорись...
- Да помоги же мне, Гаря. Ах, какой ты, право, тюлень.
Боков открывал полусонные глаза.
- Ну, чего тебе, ну?
- Похлопочи, чтоб угощение было настоящее. Все я да я. А ты-то что
же? Скажи, чтоб кур и гусей доставили из упродкома. Вот подпиши.
- Это что?
- Ах, пожалуйста, не рассуждай. Некогда мне...
Боков подписал.
И вот к вечеру же на плигинский двор приехали пять телег с гигантскими
клетками, теми самыми, с которыми агенты упродкома ездили по уезду и
собирали налог птицей.
А из клеток шум: гуси кричат, утки крякают. Базар птичий.
Ниночке еще больше хлопот...
- Гаря, подпиши.
- Что это?
- Пожалуйста, не рассуждай.
Старый плигинский дом был полон гостей в день свадьбы. Люди в куртках,
гимнастерках, рубахах, фрэнчах, ситцевых платьях, с испитыми серыми
лицами, на которых жизнь успела написать длинную повесть, - они толклись
по всем комнатам.
"Совдеп" к этому дню уже был перенесен в другой дом, и здесь во всю
ширь каталась Ниночка.
- Здесь спальня, здесь мой будуар, здесь моя приемная, здесь Гарина
приемная, здесь Гарин кабинет...
Боков орал оглушительно: "пей!", обнимался со всеми и, спьянившись,
потребовал гармонию, саратовскую, с колокольцами - и сам плясал под нее
в присядку.
И снова орал:
- Контр-революция? Всех к стене! У меня вот они где, во!..
Он сжимал и разжимал кулак, стучал по столу, по стенам... А гости
посмеивались, пили, славили в глаза Бокова и Ниночку, кричали ура, и
"любимую" Бокова "Из-за острова на стрежень". Лунев распоряжался. В черном
сюртуке, с красным цветком на груди, он носился по комнатам, угощал
всех, называя себя отцом посаженным, и тенорком подтягивал нестройному
пьяному хору. И за полночь далеко шумел пир.
Автомобили рыкали, светили глазасто, их рык в тихом городе слышался
далеко - из края в край.
А город притаился - злой, как побитый зверь, - на улицу смотрели через
щели чьи-то злые замечающие глаза.
- Советские гуляки, чтоб им...
Сам Боков пьяный, угрюмый, - ездил передом, в открытом автомобиле, и
пьяненькая Ниночка за ним. Он слушал, как гости поют - радовался и гордился.
И орал шофферу оглушительно:
- Лева, держи...
Веселым валом повалила Гараськина жизнь. Пестрая птица-щебетунья летает
вокруг дубка, и дубку весело.
- Я тебя, Гаря, обожаю.
А Гараська обе руки протянет к птице - обнять или щипнуть, когда как.
Э, да что там говорить. Все пошло, как в старинной русской песенке:
Много было попито, поедено,
Много было соболей поглажено.
Лунев окончательно стал в доме своим; как же, сват же. Все переговаривался
с Ниночкой, тайно, наедине, показывал ей какие-то бумаги, внушал
ей своим воркующим баском:
- Муж, конечно, голова, но жена - шея, и может повернуть эту голову,
куда хочешь. Вы, Нина Федоровна, все, вы все можете. Дайте ему вот это
подписать.
Ниночка давала. Боков хмурил лоб, читал важно и при этом шевелил губами.
- Это на счет чего же?
- А ты подписывай, пожалуйста.
И Гараська ставил внизу каракульки. А через день, через два, глядишь,
у Ниночки новая брошь, новый кулон или новое платье.
Лунев ходит этакий таинственный, довольный, хитренько улыбается, белыми
пухлыми пальцами расчесывает шелковую бороду.
И всем хорошо. В городе теперь знали, куда надо итти со своей докукой:
к адвокату Луневу. А это главное - знать, куда пойти...
В городе же докуки росли. Все новые, одна острее другой. И злые разговоры
пошли про Ниночку. Но не знала она про них.
Так-то вот.
Впрочем, и у ней была порой печаль - размолвки с Боковым. Чаще это
бывало в дни похмельные.
- Гаря, вот Лунин говорит... надо ему устроить. Ты его слушайся, он
образованный.
- Знаем мы этих образованных. К стенке их. Только контр-революцию они
разводят.
- Ну, с тобой не сговоришь.
- А ты не говори. Чего ты, баба, понимаешь? Выпьем лучше.
- Ах, как ты выражаешься... "Баба"... Пожалуйста, я тебе не баба.
Привык там с бабами возиться, и думает, что все бабы.
- Аль ты по другому устроена? Гляжу вот я, гляжу на тебя кажний день,
ну, никакой отлички. Все у тебя, как у других баб сделано.
- Фу-фу-фу, какой ты грубый. Я и говорить с тобой не хочу.
И хлоп дверью. В будуар к себе... А Гараська:
- Хо-хо-хо...
Выпьет, посидит, еще выпьет и пойдет мириться.
Веселым валом, веселым валом валит Гараськина жизнь в плигинском доме.
Раз вечером на лодках поехали кататься. На передней - большой,
восьмивесельной, реквизированной у купца Огольцова - сидел сам Боков с
Ниночкой Белоклюцкой, пьяный, клюквенно красный. Нина приказала принести
ковер, и улеглась на нем, довольная, как победительница. На других лодках
ехали приятели Бокова.
Поднялись до цементного завода, выехали на середину и, бросив весла,
поплыли по течению, мимо города. Пили, пели, орали. Самогон на этот раз
попался плохой, кого-то стошнило.
- Товарищи, дуй мою любимую! - заорал Боков.
И все нестройно запели "Из-за острова на стрежень".
Боков сидел на ковре, опустив голову, потряхивая ею, и в такт песни
постукивал ногой.
Нина обхватила его шею белой рукой, и тоже пела, немного пьяненькая.
Волга. Волга, мать родная...
Боков поднял голову и тупо посмотрел кругом - на товарищей, оравших
песню, на пьяненькую Нину, на дальние берега, и вдруг поднялся -
большой, чернявый, вытянул руки в стороны, взмахнул и заорал громче
всех, прадедовским оглушительным голосом:
Мощным взмахом поднимает
Он красавицу-княжну...
Он наклонился к Нине, схватил ее под руки и приподнял. Та испуганно
глянула ему в глаза и... сразу поняла все. Как змея, она вывернулась и
упала на дно лодки, возле скамьи. Боков схватил ее поперек туловища и
попытался поднять. А сам орал:
И далеко прочь бросает...
Нина вцепилась как гвоздь в лавку, обвила руками и завизжала:
- Карау-ул!..
Песня здесь, на боковской лодке, сразу оборвалась. Орал только сам
Боков. И на других лодках орали:
В набежавшую волну.
- Караул!.. Спасите!.. - визжала Ниночка.
Боков рвал на ней платье, подвинул к борту, но Нина теперь вся белая
на солнышке, голенькая, держалась за скамью крепко. Лодка качалась, готовая
перевернуться.
- Боков! Гараська! Что ты делаешь? - закричали испуганные голоса.
- Боков, брось!
- Ха-ха-хо-хо...
- Товарищ Боков, бросьте!
- Караул!.. Родимые, спасите!
- Утоплю!..
Кто-то навалился на Бокова, пытался удержать его. Началась борьба.
Боков схватил Нину за косу.
- Пусти. Прочь!..
- Боков, опомнись!..
- Прочь!
Раздался выстрел.
- Карау-ул!..
Лодки сгрудились. Кто-то ударил Бокова веслом по шее. Ниночка в разорванной
рубашечке, в кружевных панталончиках и черных шелковых чулках
начала прыгать из лодки в лодку. У ней на голой груди поблескивал золотой
медальон, а пониже под грудью и на животе краснела свежая царапина.
Боков прыгнул за ней.
- Бейте ее, суку. Топите!.. А-а-а...
Ниночка визжала, вся обезумевшая.
- Боков, брось. Чорт, брось!.. Что ты? Очумел?!
- Убью!..
Догадались оттолкнуть лодку, в которую прыгнула Ниночка. Боков прыгнул
и упал в воду. Его выволокли на большую "атаманскую" лодку, мокрого,
ругающегося. Ниночка уже ехала поспешно к городу, на маленькой лодке.
- Стой, куда? - орал Боков. - Убью!
Он хотел стрелять из револьвера, ему не дали.
- Всех к стенке!.. Я вам покажу. Прочь! А ты... нынче же тебя удушу...
- грозил он вслед уплывающей лодке.
- Вы... Греби за ней. Греби!.. Ну... А-а, та-ак!..
А кто-то считал грехи Бокова. День за днем так вот и вел бухгалтерские
записи.
- Реквизировал в
...Закладка в соц.сетях
