Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...ли в северной Сибири. Ты у северного
полюса будешь отрезан от человечества, быть может, наверное, ты захвораешь
цынгой, тебе придется неделями стоять среди льдов, очень возможно,
что ты погибнешь в аварии или умрешь от холода или голода, полгода
ты будешь жить в сплошном мраке, тебе покажется событием, если, быть может,
посчастливится побывать в юрте самоеда, - все это ты знаешь лучше
меня. Ты идешь на всяческие лишения, - и все же ты уходишь в море, хочешь
уйти потому, что ты так волишь. Это свободная твоя воля. Ты волишь
итти на страдание. Твои страдания, твои лишения - будут тебе даже радостью,
потому что ты их волишь увидеть: это было б непереносимо, если
бы это было против твоей воли. То, о чем я сейчас говорю, я называю волей
хотеть, волей видеть. Это воля, когда она об'единена нациями, человечеством,
его государствами, она есть, - история народов. Иногда она
почти замирает, тогда у государств нет истории, как у китайцев в последнее
тысячелетие. Так нарождались и умирали мировые цивилизации. Мы переживаем
сейчас смену последней - Европейской. Мы переживаем сейчас чрезвычайную
эпоху, когда центр мировой цивилизации уходит из Европы и когда
эта воля, о которой я говорил, до судороги напряжена в России. В Париже
мне сообщали, что там найден способ борьбы с брюшным тифом и не могут
приступить к изучению сыпного - за отсутствием во Франции сыпно-тифозных
экспонатов. Любопытно проследить вплотную историческую волю народа, тем
паче любопытную в аспекте людоедства и заката Европейской культуры. Но
вот что проистекает еще из этой воли видеть: холодность, жестокость,
мертвенность, - людям, живущим этой волей, не страшно, а только интересно
смотреть - смерть, сыпной тиф, расстрелы, людоедство, все ужасное,
что есть в мире. -
"Всего хорошего тебе, дорогой брат мой Эдгар, будь здоров.
Твой брат Роберт. -"
В Эйдкунене, на Германской границе, надо было пройти через таможню.
Были солнечные полдни, - и около Эйдкунена, когда поезд медлил, прощаясь
с восточной Пруссией, в канаве у шпал, после уже нескольких месяцев весны
в Париже, здесь впервые перед Россией появился снег. Под стеклянным
навесом у вокзала, на пустынном дебаркадере, было холодновато и откуда-то
- из полей - веял пахнущий землею, набухший русски-мартовский ветерок.
Из вагонов табунками вышли джентльмены, женщин почти не было. -
Предложили сдать паспорта. Трегеры в тележках повезли вещи. Прошли в таможенный
зал. Американцы в буфете пили коньяк. Мистер Роберт Смит прошел
на телеграф и дал несколько телеграмм:
- Мистрис Смит, Эдинбург. - Мама, сейчас я переезжаю границу. Прошу
Вас, простите мистрис Елисавет: она не виновата. -
- Мистрис Чудлей, Париж. - И еще раз я шлю Вам мое поклонение, Елисавет,
и прошу Вас считать себя свободной. -
- Мистер Кингстон, Ливерпуль. - Альфред, все мои права и обязанности
я оставляю Вам. -
- Английский королевский банк, Лондон. -
- - - N текущего счета - - -
- Лионский кредит, Париж. - - - - N текущего счета -
Министру Сарва, Ревель, Эстония - - -
Мистер Смит вышел с телеграфа - в цилиндре, в черном пальто, - с приподнятым
- случайно, конечно - воротником. Поезд передавался в Вержболово,
в Литву, трегер принес билеты, метр-д'отель из ресторана-вагона
пригласил обедать. За столом подали виски. К вечеру солнце затянуло облаками,
в купэ помутнело, на столе стояла бутыль коньяку, снег встречался
все чаще, поезд шел лесами, - проводник распорядился затопить печи,
застукал молоточек калорифера, вспыхнуло электричество, стало тепло.
Метр-д'отель пригласил к чаю. - День прошел. На столе стояла вторая бутыль
коньяку.
Мужчины: - в пальто с поднятыми воротниками, одиночки, конечно. Героев
нет.
Место: места действия нет. Россия, Европа, мир.
4. Россия, Европа: два мира.
Поезд шел из Парижа в Ригу - в Россию, где революция. В Берлине, на
Александр-пляц, на Фридрихс-бан-хоф, в Цоо, - поезд останавливался на
две минуты пятнадцать секунд. Международные вагоны тускло поблескивали
голубиным крылом. Поезд ящерицей прокроил по крышам, под насыпями, по
виадукам, через дома, над Шпрэ, над Тир-Гартеном, мутнея под стеклами
крыш, в коридорах переулков, мешая дневной свет с электричеством, в гуле
города. До Берлина международные вагоны были комфортабельными dolce far
niente, - в Берлине исчезли дамы и мистрис, сошел японский дипломат,
впереди русский бунт, - поезд пошел деловым путешественником, подсели
новые пассажиры, много русских. Из гама города, из шума автобусов, такси,
метро, трамваев, поезд выкинуло в тишину весенних полей, на восток:
каждому русскому сердце щемит слово - восток. Вечером за ужином, в ресторане-вагоне,
в электричестве, ужин был длинен, пили больше, чем следует,
и не спешили перед скучным сном. Обера и метр-д'отель были медлительны.
Окна были открыты, ночь темнела болотной заводью, иногда ветер
заносил запахи полей. Американцы из АРА, ехавшие в Россию, говорили
только на английском, молчали, сидели табунками, породистые люди, курили
трубки, пили коньяк, ноги закинули на соседние стулья, привольность
мужской компании. Большой столик заговорил, громко, по-русски и по-немецки
- о России: - и это было допущено, такое неприличие, - впереди
русская революция - впереди - черта, некая, страшная, где людоедство.
Дипломатические курьеры - французские, английские, российские - сидели
сурово. Русский профессор-путеец радостно познакомился с российским
курьером, у курьера было лицо русского солдата, он был в американских
круглых очках, у него болели зубы, он молчал: профессор - тоже в очках,
заговорил таинственно о "аус-фуре". Поезд подходил к польскому коридору.
В той перекройке географических карт и тех, которыми гадают цыганки, -
перекройка, швами которой треснула Европа, европейская война и русская
революция, рубец Польского коридора был очень мозолящим. В купэ были
приготовлены подкрахмаленные постели, открыты умывальники, - американцы
и англичане пошли спать, сдав паспорта проводнику. Сторки были опущены.
В коридоре негромко разговаривали русские. Одиночками у окна стояли немцы,
обиженные коридором, - и одиноко, один единственный, стоял англичанин,
с трубкою в зубах, перед сном. Русский профессор заспорил с латышем.
... - В России крепостное право, экономически изжитое, привело к людоедству.
В России людоедство, как бытовое явление, - сказал латыш.
- Да, моя родина, моя мать - Россия, - сказал профессор: - каждому
русскому Россия, нищая, разутая, бесхлебная, кладбищенская - величайшей
скорбью была - и радостью величайшей, всеми человеческими ощущениями,
доведенными до судороги, - ибо те русские, что не были в ней в эти годы,
забыли об основном человеческом - о способности привыкать ко всему, об
умении человека применяться: - Россия вшивая, сектантская, распопья,
распопьи-упорная, миру выкинувшая Третий Интернационал, себе уделившая
большевистскую смуту, людоедство, национальное нищенство.
Говорили почему-то оба: профессор и латышский капиталист по-немецки,
но слово - людоедство - употребленное несколько раз, каждый раз именовали
по-русски, понижая голос. Латышу, сраставшемуся с Россией детством и
десятилетиями зрелой жизни, ему ведь часто ночами, спросонья в полусне
мерещились тысячи серых рук у глотки, высохшие груди из России, с плохой
какой-то картинки, тогда его мучила одышка вспоминалась молодость, всегда
необыкновенная, ему было тоскливо лежать в простынях, он пил содовую
и старчески уже думал о том, что он боится - не понимает - России и отгонял
мысли, ибо не понимать было физически мучительно.
В купэ горели ночные фиолетовые рожки, светили полумраком. Англичанин
выкурил трубку, ушел. Поезд замедлил ход. В'езжали в коридор, по вагонам
пошли польские пограничники, позвякивая шпорами. Профессор заговорил об
аусфуре. Пограничники ушли, за окнами в небе светила мутная луна, - коридор
опустел, вагон затих. Едва пахло сигарами, фиолетовые рожки светили
полумраком. Тогда по коридору бесшумно прошел помощник проводника,
собрал у дверей башмаки и понес их к себе чистить, - у проводников за
плотно притворенной дверью горело электричество, на столике стояла бутылка
коньяка, на диване против проводника сидел джентльмен, французский
шпион, составлял списки едущих в Россию. Разговаривали по-французски, -
мальчишка чистил башмаки.
На другой день к полдню, у Эйдкунена появился снег, - проводники распорядились
к вечеру затопить вагоны. В Эйдкунене, на таможенный осмотр,
американцы вышли в дэмисезонных пальто, в дорожных кэпи, с шарфами наружу,
перекинутыми через плечо, в желтых ботинках и крагах; американцы на
платформе немножко поиграли - в импровизированную игру вроде той, которою
мальчишки в России и Норвегии занимаются на льду: катали по асфальту
глышки, и тот, кому этой глышкой попадали в башмак, должен был попасть
другому и бегать за глышкой, если она пролетала мимо. Русский профессор
заговорил обеспокоенно об аус-фуре - с российским курьером, у курьера
болели зубы, он молчал, - профессор вез с собой кожаную куртку, коричневую,
совершенно новую, купленную в Германии, - в сущности нищенскую, - и
у него не было разрешения на вывоз; латыш посоветовал выпороть с воротника
клеймо фирмы, профессор поспешно выпорол; в таможенной конторе немцы,
в зеленых фуражках, кланяющихся туда и обратно, сплошь с усами, как
у императора Вильгельма II на карикатурах, осматривали вещи: затем каждый
пассажир, кроме дипломата, должен был пройти через будку для личного
осмотра, - и в этой будке у профессора, когда он вынимал из кармана
портмонэ и платок, выпал лоскутик клейма фирмы, - чиновник его поднял, -
профессора окружили немцы в зеленых фуражках, профессор стал школьником.
Поезд передали в Вержболово, профессор отстал от поезда. Метр-д'отель
пригласил к обеду, обед был длинен, ели и бульон с желтком, и спарфу с
омлетом, и рыбу, и дичь, и телячий карбонат, - на столиках стояли водки,
коньяки, вина, ликеры, - после обеда долго курили сигары, - за зеркальными
окнами ползли дюны, леса, перелески, болота. Все больше попадалось
снега, лежал он рыхлый, бурый, - а когда пошли песчаные холмы в
соснах, - в лощинах тогда снег блестел в зимней своей неприкосновенности,
как молодые волчьи зубы. Небо мутнело. - После обеда в комфортабельности,
неспешности, долго курили сигары, пили коньяк, метр-д'отель и
обера были в такте этой неспешности. Впереди Россия. -
- Впереди - Россия. -
- И через два дня, - поезд, - разменяв в Риге пассажиров, - сменив
международные вагоны на советские дипломатические, выкинув из обихода
вагон-ресторан, враждебный в чужой стране, с винтовками охраны у подножек,
-
- исчезли англичане, французы, французские проводники, начальником
поезда ехал курьер с больными зубами, очень разговорчивый, появились несуразно
одетые русские, курьеры, дипломаты, сотрудники учреждений столь
же необыденные, как их названия - Индел, Весэнха, Внешторг, Гомза, Профобр,
Центрэвак, -
- прокроив болота и леса прежнего российского Полесья, спутав часы,
запутанные российскими декретами о новом времени, -
- все холоднее становилось, все больше снегу, все зимнее небо, и путалось
время тремя часами вперед, чтобы спутать там дальше, в России - и
ночи, и дни, и рассветы, - чтоб слушать американцам в необыденные часы
рассвета непонятную, азиатскую, одномотивную песню проводника, на многие
часы, валявшемуся у себя в тендере на гробах дипломатических ящиков с
поленом и фуражкой в головах, -
- поезд пришел в Целюпэ, к границе Р. С. Ф. С. Р.
В Целюпэ, на одинокой лесной станцийке, поезд нагнал эшелон русских
иммигрантов из Америки в Россию. Небо грузилось, по-российски, свинцами,
снег лежал еще зимний. Станция - станционные постройки и домики за ней -
упиралась в лес, и лес же был напротив, вдали виднелся холм в сосновом
боре, в лесу напротив шли лесные разработки, и станцийка была, как в
Швеции, на северных дорогах, стояли елочки по дебаркадеру, дебаркадер
был посыпан желтым песком. В деревенской гостинице, на скатертях в
складках, из серого домашнего полотна, в плетеночках лежал черный хлеб,
какого нет на материке Европы, и в комнатах пахло черным хлебом. Хозяйка
в белом чепчике приносила деревенские жирные блюда, в тарелках до краев,
и в клетке у окна пел чижик. В восемнадцати верстах была граница Р. С.
Ф. С. Р., город Себеж, кругом были холмы и болота, и болота Полесья, в
лесах. Иммигранты возвращались на родину - из Америки. Еще - последний
раз - пограничники осматривали паспорта. К сумеркам пошел снег. К сумеркам
пришел из России, с Себежа, паровоз - баба (в России мешечники подразделяли
паровозы на мужиков и баб, по звуку гудка, бабы обыкновенно
были товарными). Баба потащила вагоны. Баба первая рассказала о русской
разрухе, ибо у той дощечки, где сердце каждого сжималось от надписи -
граница, - текла внизу речушка в синих льдах и были скаты холма, а вдалеке
внизу лежал поселок с белой церковью, - баба остановилась, и пассажирам
предложили пойти грузить дрова. -
И Себеж встретил метелью, сумерками, грязью, шумом мешечников, воплями
и матершиною на станции. Метельные стервы кружились во мраке, лизали,
слизывали керосиновые светы. Забоцали винтовками, в вагоны влезли русские
солдаты. Американец вышел на минуту, попал ногою в человеческий помет,
на шпалах, и никак не мог растолковать, волнуясь, проводнику, чтоб
ему продезинфецировали башмаки. Задубасили поленом в стену, проорали,
что поезд не пойдет до завтра, осадили на запасный путь, снова завопили,
побежали мешечники с мешками, баба кричала: - "Дунька, Дунька, гуртуйси
здеся", - у пассажиров тихо спрашивали: - "Спирту не продаешь ли?" - Метель
казалась несуразной, снег шел сырой, на запасном, в тупике, когда
толпа мешечников умчалась с воем, - стало слышно, как воет ветер, гудит
в колесах, в тендере, как шарит сиротливо снег по стенам, у окон, шарахаясь
и замирая. Американцы говорили о заносах в прериях. Приходившие
стряхали мокрый снег. В вагонах стало холодно и сыро, новый примешался -
над всей Россией веющий - запах аммиака, тримитиламина, пота. Был поздний
час, за полночь никто не понимал, ложиться спать иль нет? -
- И - тогда - пришли и сказали, что - в театре культ-просвета комсомола
- митинг, предложили сходить. - Вот и все. - Во мраке - первый -
русский - сразу покатился под колеса, сорвавшись с кучи снега, сваленной
на шпалы, встал и сматершинил добродушно. Пошли в метель. У водокачки
промочили ноги и слушали, как мирно льет вода из рукава, забытая быть
завернутой. Не один, не два, а многие понесли на башмаках удушливые запахи.
Англичанин освещал себе путь электрическим фонариком. В вокзале на
полу в повалку, мужчины, женщины и дети, лежали пассажиры. Был уже час
за полночь. Когда спросили, где комсомол, - рукой махнули в темноту,
сказали: - "Вон тама. - Нешь не знаешь?" - Долго искали, путаясь в шпалах,
поленницах и мраке. В поленницах наткнулись на двоих, они сопели,
англичанин осветил, - в поленнице совокуплялись солдат и баба, стоя.
Барак (у входа у барака была лужа, и каждый попадал в нее во мраке)
был сбит из фанеры, подпирался из-нутри столбами. В бараке был, в сущности,
мрак. Плечо в плечо, в безмолвии, толпились люди. На сцене, на
столе, коптила трех-линейная лампенка, - под стрешни в фанерном потолке
врывался ветер, и свет у лампы вздрагивал. На заднем плане на сцене висел
красный шелковый плакат: - "Да здравствует Великая Рабочая и
Крестьянская Русская революция". У лампы за столом сидели мужики в шинелях
и овчинных куртках. Театр из фанеры во мраке походил на пещеру. Говорил
мужик в шинели, - не важно, что он говорил.
- Товарищи! Потому как вы приехали из Америки, этот митинг мы собрали,
чтоб ознакомить вас, приехавших из Америки, где, сказывают, у каждого
рабочего по автомобилю, а у крестьянина - по трактору. У нас, товарищи,
скажу прямо, ничего этого нету. У нас, товарищи, кто имеить пуд картошки
про запас, - спокойный человек. Для вас не секрет, товарищи, что
на Поволжьи люди друг друга едять. У нас колосональная разруха. - Н-но,
- товарищи, - нам это не страшно, потому что у нас наша власть, мы сами
себе хозяева. И нам известно, почему вы приехали из Америки, хоть у нас
свиного сала и нет, не то - чтобы кататься на автомобилях. У нас теперь
власть трудовых советов, а для заграницы у нас припасен Третий Интернационал.
Мы всех, товарищи, зовем итти с нами и работать, - нно, - товарищи,
- врагов наших мы беспощадно расстреливаем. - Вот, товарищи, какие
газы и промблемы стоять перед нами.
Что-то такое, так, гораздо длиннее, говорил солдат. Люди, плечо в
плечо, стояли безмолвно. К солдатским словам примешивался вой ветра.
Лампенка чадила, но глаз привык ко мраку, и лица кругом были строги. Театр
был похож на пещеру. Солдат кончил. Вот и все. За ним вышел говорить
старик иммигрант.
- Дорогие товарищи, я не уполномочен говорить от лица всех. Я девятнадцать
лет прожил в Америке, - не кончил, зарыдал, - выкрикнул: - Россия.
- Его посадили к столу, плечи его дергались.
Двое - англичанин и русский филолог - вышли из театра - клуба комсомола,
во мрак, в метель. Англичанин машинально пробрел по луже. - Да,
иная Россия, иной мир. Англичанин поднял воротник пальто.
- Вас поразил митинг? - спросил англичанин.
- Нет. Что же - это советские будни, - ответил филолог.
Поезд стоял в тупике; - поезд впер в Россию. Вот и все.
Вот и все.
Впрочем - вот, чтоб закончить главу, как вступление: -
- о неметельной метели.
5. О неметельной метели.
Я не знаю, как это зовется в народе. Это было в детстве, в России, в
Можае. Это был, должно быть, сентябрь, начало октября. Я сидел на окне.
Напротив был дом - купеческий, серый, дом Шишкиных, направо площадь, за
нею собор, где ночевал Наполеон. Против дома Шишкиных, на углу стоял фонарь,
на который в пожарном депо отпускалось конопляное масло, но который
никогда не светил. Ветер был такой, что у нас повалился забор, у
Шишкиных оторвало ставню и сорвало железо с крыши, фонарь качался: - ветер
был виден, он был серый, - он врывался, вырывался из-за угла, несс
собой серые облака, серый воздух, бумажонки, разбитое решето, ветер гремел
калитками, кольцами, ставнями - сразу всеми со всего переулка. Была
гололедица, земля была вся в серой корке льда. Одежда на людях металась,
рвалась, взлетала над головами, - люди шли, растопырив все конечности, -
и у фонаря люди, сшибаемые ветром, - все до одного, - бесполезно стремясь
ухватиться за столб, выкидывая ногами крендели, летели вслед за решетом.
Мой папа, доктор, пошел в земскую управу, на углу он вскинул ногой,
рукой хотел было схватиться за столб, - и еще раз вскинул ногой,
сел на землю и дальше пополз на четверинках, головою к ветру: ветер был
виден. Мальчишки, - Васька Шишкин, Колька Цвелев, - и тут нашлись: они
на животах выползли в ветер, и ветер их тащил по ледяной корке. - Была
гололедица, был страшный ветер, как Горыныч, - и все было серо, отливающее
сталью: земля, небо, ветер, дома, воздух, фонарь. И ветер - кроме
того - был еще вольным. - Мама не пустила меня в тот день на улицу, мама
читала мне Тараса Бульбу. Тогда, должно быть, сочинились стихи, оставшиеся
у меня от древнего моего детства:
"- Ветер дует за окнами
Небо полно тучь.
Сидим с мамой на диване.
- "Ханша, ты меня не мучь". -
- Ханша - это собака. -
---------------
1. С вышгорода - с Домберга, где старый замок, из окон Провинциального
музея и из окон Польского посольства, виден весь город и совершенно
ясны те века, когда здесь были крестоносцы и здесь торговали ганзейские
купцы. Из серого камня под откосом идет стена, она вбита в отвес холма:
Калеево, народный эпос, знает, что эта гора снесена по горсти - пращурами
- рыцарями. Стена из серого камня упирается в серую башню, и башня
как женская панталонина зубцами прошивки кверху. Домберг высок, гнездо
правителей. На ратуше - на кирках бьют часы полдень, башня кирок и ратуши,
готика, как застывшая музыка, идут к небу. Там, за городом, во мгле
- свинцовое море, древняя Балтика, и небо, седое как Балтика. -
- Этой ночью палили из пушек с батареи в бухте у маяка, ибо советский
ледокол "Ленин" поднял якоря и пошел без таможенного осмотра - в море, в
ночь: без таможенного осмотра, и пушки палили перед его носом - в учебной
стрельбе, как сказано было в ночи, пользуясь ночным часом, когда не
ожидалось кораблей. В посольстве говорили о контрабандистах, рассказывали,
что в море, в Балтийском море, бесследно погибло пять кораблей, один
эстонский, два финских и два шведских, были улики пиратства, подозревали,
что пиратствуют российские моряки, Кронштадт, - и тогда же шептали о
восстании корелов против России. -
- С вышгорода видны были снежные поля. В башне, как женская панталонина,
поэты, писатели и художники устраивали свой клуб, с именем древнего
клича - Тарапита. В башне до поэтов жили совы. По стене шли еще башни,
две рядом назывались - Тонкий Фауст и Толстая Маргарита: Толстую
Маргариту, где была русская тюрьма, разгромили в 1917 году белою ночью,
в мае. - В старом городе извозцы ездили с бубенцами, ибо переулки были
так узки, что два извозчика не раз'ехались бы. Каждый закоулок должно
было бы снести в театр, чтоб играть Эрика XIV, и Бокаччио мог бы украшать
Декамерон стилями этих переулков. На острокрышых домах под черепицею
еще хранились годы их возникновения: 1377, 1401, и двери во всех
трех - кононных этажах открывались прямо на улицу, - а на доме клуба
черноголовых, древней купеческой гильдии, до сих пор из-под-угла крыши
торчало бревно с блоком, ибо раньше не было лестниц и во все три этажа
поднимались с улицы по блоку на под'емной площадке, площадку на ночь оставляли
под крышей и жили так: в нижнем этаже лавка и пивные бочки, в
среднем - спальня и жена с детьми, в верхнем - склад товаров. - В полдень
на кирках били колокола, из Домберга, из окон было видно, как помутнела
Балтика и небо и как идет метель на город. - Нет, не Россия. -
- В Толстой Маргарите была русская тюрьма. Россия правила здесь двести
лет, - здесь, в древней русской Колывани. - Русский октябрь хряпнул
по наковальне 917 года: - Великая Россия Великой Революцией метнула в те
годы, теми годами, искрами из-под наковальни, - Эстией, Латвией, Литвой,
- и Эстии, Латвии, Литве, в снегах, в морозах - суденышком всеми покинутым,
поплыть в историю, партизанствуя, отбиваясь друг от друга, от России,
как от немцев, в волчьей мировой драке и русской смуте, возлюбить,
как Бельгия, себя, свои болота и леса. - Россия метнула Эстией, Литвой,
Латвией, Монархией, - императорской культурой, - русской общественностью,
- оставив себе советы, метели, распопье, сектантство и муть самогонки,
- а здесь в древне-русской Колывани: -
- тор-го-вали ви-ном, маслом, мясом, сардинками, всем, хе-хе-хе, в
национальном государстве, - совсем как десять лет назад в России. Историк,
- размысли. Поэты кликнули клич - Тарапита.
Культура - финско-нормандская. Средневековье смешалось с сегодня.
Здесь запоют еще Калевичи. Здесь есть рыцари-партизаны, которых чтут,
которые своею кровью защищали свое отечество от немцев, от большевиков,
от смуты. Здесь в башне Тарапита поэты, писатели и художники, рыцари в
рыцарском зале - бокалом вина, бочкой пива величали на родном своем языке,
встречая русского бежавшего от родины, писателя: они на родном своем
языке говорили о своей нации, о своей борьбе за свой национальный быт и
за демократию, - переводчик переводил, - русский писатель ответил
по-русски, и его речь перевели, - тогда пили бокалы и кубки:
и все вместе потом стали русские петь студенческую песню о том, как
"умрешь, похоронят" - -
- здесь женщины, чтобы помолодеть, мажут лицо какою-то змеиною едкою
мазью, и с лица сходит кожа, растет новая, молодая, и женщина молодеет.
-
- А где-то в другом месте, за тысячи верст и отсюда и от России, - от
русской земли, - два человека, русских два писателя, - в воскресный
день, в заполдни, - рылись в вещах, - и они нашли коробочку, где была
русская земля, - не аллегория, не символ, - а просто русская наша земля,
- сероватый наш русский суглинок, увезенный в коробочке за тысячи верст:
- и ах как тоскливо стало обоим, какая тоска по земле. Тогда перезванивали
колокола на кирке, и они не слышали их: они были два русских изгоя.
Хряпнул октябрь не только октябрьскими слезками Эстии, Литвы и Латвии:
если себе Россия оставила только советы и смуту, метель и распопщину, то
те, кто не хочет русской мути метели и смуты, кто ушел от России - тот
вне России фактически. Имя им - изгои. В те годы было много Кобленцев. -
И: просто русский сероватый наш суглинок.
а - -
Ресторан, лакеи, фраки, смокинги, крахмалы, дамы, оркестр румын, -
- Встаааать. -
- Смииирнааа. -
"Боже, царяа хрании. -
"Сииилы, державный - - -
b-c-d-e-f
h -
Улица, перекресток, там вдали клуб черноголовых, здесь ратуша и на
ней часы показывают одиннадцать дня, морозный день.
- Полковник Саломатин? - это басом, обветренным многими ветрами.
- Никак нет, изволите ошибаться.
- Оччень жаль, о-чень жаль! - хотя, впрочем, - очень приятно... - Я
полковнику Саломатину должен дать в морду, - в морду с! - он предатель
отечества... С кем имею честь? - позвольте представиться: ротмистр русской
службы Тензигольский. - Очень похожи на полковника Саломатина, - он
предался большевикам! -
- Куда изволите итти?
- Ах, пустяки, - надо зайти на перепутьи выпить рюмку водки.
И потом, в ресторане, после многих рюмок:
- Вы, конечно, коллега, заплатите?.. Э-эх, прос... Россию, все, все
вместе, сообща. Ч
...Закладка в соц.сетях
