Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...я - ротмистр
Тензигольский, Петр Андреевич. Запомни. - Что же, мать голодает, все по
прежнему на Новинском у Плеваки? - А ты, ты - в че-ке работаешь, чекист?
- Тише... Нет, не в чеке, я агент комминтерна, брось об этом. Мать -
ничего, не голодает. О тебе не имели сведений два года.
- Ты что же, - большевик?
- Брось об этом говорить, папа. Сестра Ольга с мужем ушла через Румынию,
- не слыхал, где она?
- Оля, - дочка?.. - о, Господи.
Пятьсот лет публичному дому - конечно, культура, почти мистика. Шопот
тих. Свет - мутен. Два человека лежат на перине, голова к голове. Четыре
галченка воспаленных глаз, должно-быть, умерли - -
Ночь. И в "Черном Вороне", в тридцать девятом номере - то-же двое:
Лоллий Львович Кронидов и князь Павел Павлович Трубецкой. В "Черном Вороне"
тихо. Оркестр внизу перестал обнажаться, только воют балтийские
ветры, седые, должно-быть. Лоллий - в сером халатике, и из халата клинышком
торчит лицо, с бородою - тоже клинышком. Князь исповедывается перед
протопопом Аввакумом, князь рассказывает о Лизе Калитиной, о парижских
фотографиях, о каком-то конном заводе в России. - -
... Где-то в России купеческий стоял дом - домовина - в замках, в заборах,
в строгости, светил ночам - за плавающих и путешествующих - лампадами.
Этот дом погиб в русскую революцию: сначала из него повезли сундуки
с барахлом (и вместе с барахлом ушли купцы в сюртуках до щиколоток),
над домом повиснул красный флаг и висли на воротах вывески - социального
обеспечения, социальной культуры, чтоб предпоследним быть женотделу
(отделу женщин, то-есть), - последним - казармам, - и чтоб дому остаться,
выкинутому в ненадобность, чтоб смолкнуть кладбищенски дому: дом
раскорячился, лопнул, обалдел, все деревянное в доме сгорело для утепления,
ворота ощерились в сучьи, - дом таращился, как запаленная лошадь -
-
- И нет: - это не дом в русской разрухе, - это душа Лоллия Львовича -
в "Черном Вороне", ночью. - Но в запаленном, как лошадь, каменном доме,
- горит лампада:
- В великий пост в России - в сумерки, когда перезванивают великопостно
колокола и хрустнут ручьи под ногами, - как в июне в росные рассветы
в березовой горечи, - как в белые ночи, - сердце берет кто-то в руку,
сжимает (зеленеет в глазах свет и кажется, что смотришь на солнце
через закрытые веки) - сердце наполнено, сердце трепещет, - и знаешь,
что это мир, что сердце в руки взяла земля, что ты связан с миром, с его
землей с его чистотой. -
- Эта свечка: Лиза Калитина.
Ночь. Мрак. "Черный Ворон".
- Ты, понимаешь, Лоллий, она ничего не сказала. Я коснулся ее, как
чистоты, как молодости, как целомудрия; целуя ее, я прикасался ко всему
прекрасному в мире. - Отец мне показал фотографии: и меня мучит, как я,
нечистый, - нечистый, - посмел коснуться чистоты...
- Уйди, Павел. Я хочу побыть один. Я люблю Лизу. Господи, все гибнет...
- Лоллий Львович был горек своей жизнью, он был фантаст, - он не
замечал сотен одеял, воткнутых во все его окна, - и поднятый воротник -
даже у пальто - шанс, чтоб не заползла вошь. Но - он же умел: и книгам
подмигивать, сидя над ними ночами, - книгам, которые хранили иной раз
великолепные замшевые запахи барских рук. - -
Ночь. Мрак. "Черный Ворон".
Фита. - -
В черном зале польской миссии, на Домберге, - темно. Там, внизу, в
городе - проходит метель. В полях, в лесах над Балтикой, у взморий - еще
воет снег, еще кружит снег, еще стонут сосны, - не разберешь: сиреналь
кричит на маяке или ветер гудит, - или подлинные сирены встали со дна
морского. Муть. Мгла. И из мути так показалось - над полями, над
взморьем, как у Чехова черный монах, - лицо мистера Роберта Смита, как
череп, - не разберешь: двадцать восемь или пятьдесят, или тысячелетие:
на ресницы, на веки, на щеки - иней садится, как на мертвое: лицу ледянить
коньяком - в морозе черепов, и коньяк - пить из черепа, как когда-то
Олеги. -
- В черном зале польской миссии темно. Полякам не простить - Россию:
в смутные годы, смутью и мутью, - сходятся два народа делить неделимое.
В Смутное время воевода Шеин бил поляков под Смоленском, и в новую Смуту
в Россию приходили поляки к Смоленску. Не поделить неделимое и - не найти
той веревочки, которой связал Россию и Польшу - в смутах - чорт. В
черной миссии - в черном зале в вышгороде - в креслах у камина сидят
черные тени. О чем разговор?
В публичном доме, которому, как мистика культуры, пятьсот лет - танцует
голая девушка, так же, как - в нахт-локалах - в Берлине, Париже,
Вене, Лондоне, Риме, - тоже так же танцовали голые девушки под музыку
голых скрипок, в электрических светах, в комфортабельности, в тесном
круге крахмалов и сукон мужчин, под мотивы американских дикарей,
ту-стэп, уан-стэп, джимми, фокс-троте. Как собирательство марок с конвертов,
промозглую дрожь одиночества таили в себе эти танцы, в крахмалах
и сукнах мужчин, - недаром безмолвными танцами на асфальте улиц началась
и кончилась германская революция, - чтоб к пяти часам во всей Европе
бухнуть кафэ, где Джимми и где женщины томили, топились в узких рюмках с
зеленым ликером, в плоти, в промозглости ощущений, чтоб вновь разбухнуть
кафэ и диле к девяти, - а в час за полночью, в ночных локалах, где женщины
совсем обнажены, как Евы, в шампанском и ликерах, - чтоб мужчинам
жечь сердца, как дикари с Кавказа жарят мясо на шашлычных прутьях, пачками,
и сердца так же серы, как баранье шашлычное мясо, политое лимонным
соком. Ночные диле были убраны под дуб, днем мог бы заседать в них парламент,
но по стенам были стойльца и были диваны, как в будуарах, ярко
горело электричество, - были шампанское, ликеры, коньяки, - в вазах на
столах отмирали хризантемы, оркестранты, лакеи и гости-мужчины были во
фраках, - и было так: голая женщина с подкрашенным лицом, с волосами,
упавшими из-под диадемы на плечи, - матовы были соски, черной впадиной -
лобок и чуть розовели колени и щиколотки, - женщина выходила на середину,
кланялась, - было лицо неподвижно, - и женщина начинала склоняться в
фокс-троте - голая - в голом ритме скрипок: голая женщина была, в сущности,
в сукнах фраков мужчин. - -
- И еще можно видеть голых людей - так же - даже - ночами. В Риме -
Лондоне - Вене - Париже - Берлине - в полицей-президиумах - в моргах -
лежали на цинковых столах мертвые голые люди, мужчины и женщины, дети и
старики, - в особых комнатах на стенах были развешаны их фотографии. Все
неопознанные, бездомные, нищие, без роду и племени, - убитые на проселках,
за городскими рвами, на перекрестках у ферм, умершие на бульварах,
в ночлежках, в развалинах замков, выкинутые морем и реками, - были
здесь. Их было много, еженощно они менялись. - Это задворки европейской
цивилизации и европейских государств, - задворки в тупик, в смерть, где
не шутят, но где последнего даже нет успокоения, где одиноко, промозгло,
страшно, - нехорошо, - но, быть может, в этом тоже свой фокс-трот и
ужимки Джимми? неизвестно. Здесь социальная смерть. В морг итти слишком
страшно, там пахнет человеческим трупом, запахом, непереносимым человеком,
так же, как собаками - запах собачьего трупа - там во мраке бродят
отсветы рожков с улиц, - в моргах рядами стоят столы и мороз, чтобы не
тухнуло - медленно тухнуло - мясо. - Вот с фотографии смотрит на тебя
человек, фотография выполнена прекрасно, глаза в ужасе вылезли из орбит
и он ими смотрит - в ужасе - на тебя: - глаза кажутся белыми с черной
дырой зрачка, - так выполз белок из орбит. Вот - молодая женщина, у ней
отрезана левая грудь, кусок груди - мяса - лежит рядом на цинке. Вот лежит
юноша, и у юноши нет подбородка: там, где должен быть подбородок, -
каша костей и мяса - и первого пушка усов и бороды. - Но фотографии
воспроизводят не только морг, фотографии запечатлевают и место, и то,
как и где нашли умерших. - Вот - в замочном, кирошном и ратушном городке
- за стеной во рву лежит человек, головою в ров, ногами на шоссе; человек
смотрит в небо, и на нем изодранный - пиджачишка, человек - vogabon
- бродяга. Почему у убиваемых всегда открыты глаза? - и не столкнешь уже
взора мертвых с той точки, куда он устремлен. - Здесь социальные задворки
государств, они пахнут тухлым мясом. - Ночь. Мороз. Нету метели. Пахнет
запахом человеческого трупа, непереносимым человеком также, как собаками
- собачий трупный запах. Их много, этих голых мертвецов в Европе,
их собирают, убирают, меняют ночами. Они тоже пляшут в этой своей череде
уборок, про них никто не помнит, их никто не знает. — Ах, какое промозглое,
продроглое одиночество - человечески-собачье одиночество - испытывать,
когда женщина, девушка, самое святое, самое необыкновенное,
что есть в мире, несет бесстыдно напоказ сукнам мужчин с жареным шашлыком
сердец, - когда она, женщина, девушка, должна - должна была бы притти
к одному, избранному, - не ночью, а днем в голубоватом свете весенних
полдней, в лесу, около сосен на траве. - Помните -
- - ...В черном зале польской миссии - бродят тени, мрак. Ночь. Мороз.
Нету метели. За окнами - газовый фонарь, и газовые рожки бросают
отсветы на колонны и на лепной потолок. В колонном зале - ночное совещание
- враги: мистер Смит, министр Сарва, посол российский Старк и - хозяин
- польский консул Пиотровский. Враги. И разговор их вне политики, -
выше, - над - - Иль это только бред? - Колонный зал безлюден, - кресла
спорят? - докладчик: Питирим Сорокин.
- Милостивые государи, - не забудьте, что в Европе восемь лет под-ряд
была война. Шар земной велик: не сразу вспомнишь, где Сиам и Перу. В мире,
кроме белой, есть желтая и черная человеческие расы. Последние две
тысячи лет мир на хребте несла Европа, человеческая белая раса, одноженная
мужская культура. Людей белой расы не так уж много. - Милостивые государи!
война унесла тридцать три миллиона людей белой расы, - желтая и
черная расы почти невредимы. Тридцать три миллиона - это больше, чем половина
Франции, это половина Германии, это Сербия, Румыния и Бельгия
вместе. Но это не главное: не главное что вся Европа в могилах, что нету
семьи, где не было бы крэпа, не главное, что мир пожелтел от войны, как
европейцы пожелтели в преждевременной дряхлости, от страданий и недоедания.
- Милостивые государи! - Равенство полов нарушилось, ибо война
мужской аггрегат, и гибли мужчины, носители мужской европейской культуры
- за счет одиночества, онанизма, проституции и иных половых извращений.
Но война унесла в смерть самых здоровых, самых работных - и физически и
духовно, - оставив жить человеческую слякоть, идиотов, преступников и
шарлатанов, скрывавшихся от войны. Но война унесла, кроме самых лучших
физически и духовно, и мозг народов; - это касается не только России -
Россия - страна катастрофическая; - Англия - богатая страна, - на тысячу
населения в Англии два университетских человека, - едва ли после войны
осталось на тысячу полчеловека: студенты Кембриджа - все пошли на войну
офицерами - и к маю 1915 года живыми из них осталось лишь 20%. Европа
обескровлена. Мозг ее высушен. Остались жить и плодиться: больные и калеки,
старики, преступники, шарлатаны, трусы безвольные. Но это не все.
"По векселям войны платят после нее", - это говорил Франклин, и он был
прав. Есть в мире закон, который гласит: каковы семена, таковы и плоды,
такова и жатва. Война уничтожает не только лучших, но и их потомство.
Война унесла не только лучших, но вообще мужчин. Новые семена будут сеяться
в дни развала семьи, половых извращений. Те мужчины, что вернулись
с фронтов, навсегда понесут в себе разложение смерти. Где-то Наполеон
сказал об убитых в сражении: "Одна ночь Парижа возместит все это". - Нет
Sir был не прав: тысяча ночей Парижа, и Лондона, и Рима не возместят эту
гибель лучших производителей, - количественное возмещение - это не значит
еще качественное, а новый посев буде
т посевом "слякоти". - Милостивые государи! Вы все знаете старую истину, - что совершенство государственной организации, исторические ее судьбы. -
находятся в исключительной, в единственной зависимости от культуры, быта и особенностей народности этого государства: каков поп, таков и приход, - русский император Николай II в Англии должен был бы быть парламентским королем, а английский Георг VII стал бы в России деспотическим императором, - - восстановятся разрушенные фабрики, заводы, села и города, задымят трубы, - но человеческий состав будет окрашен человеческой слякотностью. - Милостивые государи! Мало нового под луной. В Европе много могил, если помнить историю Европы, - под Лондоном, Римом, Парижем гораздо больше человеческих костяков, чем живых людей, - но за две тысячи лет гегемонии Европы над миром, - впервые теперь центр мировой культуры ушел из Европы - в Америку и к желтым японцам. В Европе много кладбищ. В Европе не хватает моргов. Вы знаете об этом жутком помешательстве Европы на танцах дикарей. И еще надо сказать о России. Эстия, Латвия, Литва - отпали от России. Вместе с Россией они несли все тяготы, но у них нет советов, разрухи и голода, как в России, потому что у них нет русской национальной души, русско-сектантского гипноза. Я констатирую факт. -
В черном зале польской миссии бродят тени, мрак. Ночь. Мороз. Нету
метели. - И вот идет рассвет. Вот по лестнице снизу идет истопник, несет
дрова. В белом зале - серые тени, в белом зале пусто. За истопником идет
уборщик. В печи горит огонь. Уборщик курит трубку, закуривая угольком, -
и истопник закуривает сигаретку. Курят. Тихо говорят. - За окнами, под
крепостной стеной внизу - ганзейский древний город, серый день, синий
свет, - где-то там вдали, с востока, из России мутное восстает, невеселое
солнце. -
- И в этот час, в рассвете, под Домбергом идут (- в те годы было много
изгоев, и - просто, русский наш, сероватый суглинок) офицеры русской
армии из бараков, те, что не потеряли чести, - за город, к взморью, в
лес - пилить дрова, лес валить, чтобы есть впроголодь. Впереди их идет с
пилой Лоллий Кронидов, среди них много Серафимов Саровских и протопопов
Аввакумов, тех, что не приняли русской мути и смуты. Они не знают, что
они лягут костьми, бутом в той бути, которым бутится Россия, - они живут
законом центростремительной силы. Благословенная скорбь. -
- Но в этот миг в Париже - еще полтора часа до рассвета, ибо земной
шар - как шар, не всюду сразу освещен, в Париже шла страшная ночь. Нация
французов, после наполеоновских войн понизилась в росте на несколько
сантиметров, ибо Наполеон был неправ, говоря об "одной ночи Парижа" и -
ибо после Наполеона осталась слякоть человеческая. - В эту ночь еще с
вечера потянулись толпы людей на метрополитенах, на автобусах, на таксомоторах,
на трамваях и пешком: на такую-то площадь, у такой-то тюрьмы, у
такого-то бульвара. Все кафэ были переполнены и не закрывались всю ночь.
В три часа ночи толпа прогудела о том, что приехала гильотина. Гильотину
стали безмолвно собирать у ворот тюрьмы, в пятнадцати шагах от ворот,
против ворот, на площади, чтобы толпа могла видеть, как будут резать голову.
Полиция все время просила толпу быть бесшумной, ибо тот, которому
через час отрежут голову, - спал и должен был ничего не знать о приготовлениях
к отрубанию головы. Казнь, по закону, должна была быть до
рассвета. В тюрьме - в такой-то тюрьме, у такого-то начальника тюрьмы -
прокурор, защитник, священник и прочие начальники томились от неурочного
бездействия и пили глинтвейн, на минуту заходил палач, в черном сюртуке,
в белых перчатках и белом галстуке. Имя палачу - такое-то. Имя палача -
такое-то - было во всех газетах, вместе с его портретом. А когда пришли
к тому, которому должны были отрубать голову, он на самом деле спал.
Прокурор разбудил его, коснувшись плеча.
- Проснитесь, Ландрю, - сказал прокурор и заговорил о законах Французской
Республики.
Ландрю попросил уйти всех, пока он вымоется и переоденется. Священнику
он сказал, когда тот хотел его исповедывать, - что ему не надо посредников,
тем паче, что он очень скоро будет у Бога. Ландрю тщательно
оделся, надел высокий крахмальный воротничек, выпил стакан кофе. Прокурор
спросил, и Ландрю ответил, чо он не считает себя виновным. Внизу в
парикмахерской палач остриг Ландрю и тщательно обрезал ворот рубашки
вместе с крахмальным воротником, обнажив шею: - концы галстуха упали за
жилет. Батюшка вторично приступил к молитвам. Из парикмахерской было
слышно, как морским прибоем гудит на площади толпа: в гул человеческих
вскриков и слов врезывались бестолково гудки автомобилей. Но когда ворота
открылись и вместе с прокурором, защитником, батюшкой и прочими палачами
и сволочью Ландрю вышел к гильотине, к палачу, в белом галстухе, -
толпа смолкла. -
Мерзко, знаете ли, братцы! -
Фита.
Но эта фита не из русской абевеги.
В Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе, Триесте, Копенгагене, Гамбурге
и прочих портах портились в тот год корабли за бездействием и бестоварьем.
В Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе, Триесте, Копенгагене, Гамбурге
и прочих городах, на складах, в холодильниках, в элеваторах, подвалах
- хранились, лежали, торчали, сырели, сохли - ящики, бочки, рогожи,
брезенты, хлопок, масло, мясо, чугун, сталь, каменный уголь. Сколько
квадрильонов штук крыс в Европе?! - -
---------------
Обстоятельство первое.
"Гринок", судно Эдгара Смита, идет на пол-румба к северу. Судно находится
70°45' северной широты. Льды, которые обязательно должны были бы
быть здесь, не видны. Над волнующеюся свинцово-серою поверхностью нет
уже никаких живых существ кроме обыкновенных чаек, буревестников да изредка
темных чаек - разбойников, которые бросаются на простых чаек,
только-что поймавших в воде рыбу. Морская тишь оглашается тогда жалобным
криком обижаемой птицы. Весьма возможно, что, когда судно войдет во
льды, лоцману посчастливится высмотреть из обсервационной бочки белого
медведя. К одиннадцати часам вечера светлело как днем. Телеграфист шлет
радио. Динамо гудит все сильнее и сильнее, жалобные призывы уносятся с
антен в небесный простор, упорно повторяясь через ровные промежутки. Динамо
останавливается, и телеграфист прислушивается к ответу. Югорский
шар ответил, передали письма.
К часу по полуночи - синее небо, открытое море и полный штиль. Солнце
начинает золотить небо и скоро появится над горизонтом. Море совсем покойно
и кажется таким безбрежным, что в три часа "Гринок" меняет курс,
повернув почти на норд-норд-ост, чтобы пройти Белый Остров. Твердо уверенный,
что это удастся, капитан мистер Эдгар Смит, начальник экспедиции,
пошел спать.
Но в шесть часов капитан Смит проснулся от толчка. Стало-быть, опять
лед. Оказывается, лед уже давно виднелся с севера, но теперь появился и
впереди. Судно наткнулось на небольшую льдину, не повредив даже обшивки.
Кругом полосами полз синий, как датский фарфор, туман, его уносил утренний
восточный ветер. Все оказалось пустяками, и мистер Смит собирался
уже вернуться в рубку. Но тогда прибежал полуодетый телеграфист с лицом,
покрасневшим и побледневшим пятнами и с разбитой прической: от толчка
провод сильного тока упал на изоляционные катушки, пробил изоляционные
обмотки, и радио-аппарат был испорчен непоправимо. "Гринок" оказался отрезанным
от мира. Небо на севере сильно бледнело, стало-быть, там был
сплошной лед. Солнце блистало так, что надо было одеть предохранительные
очки.
Телеграфист озабоченно рассматривал погибшие катушки, поправить погибшее
возможности не было. Динамо гудит все сильнее и сильнее, антены
выкидывают в небесный простор призывы - и безмолвно: судно и люди на нем
отрезаны от мира. Последнее радио было от матери мистер Смита, - мать,
по обыкновению, благословляла сына и писала о том, что даже в канонной
Шотландии разрушалась семья и земное счастье. Неконченным, недопринятым
было письмо брата, из Москвы.
"- Москва - это азиатский город, и только. Ощущения, которые вызывает
она, аналогичны тем, которые остались у меня в памяти от Пекина. Но кроме
этого здесь чрезвычайно тщательно сектантское - - -"
- и на этом оборвалось радио.
Капитан Смит, начальник экспедиции, спустился в салон. Стюарт готовил
кофе. Пришли врач и лоцман. Телеграфист не явился. Лоцман сумрачно сообщил,
что ему совершенно не нравится быть отрезанным от вселенной. Туман
окончательно рассеялся. Кругом были ледяные поля. Весь день дул слабый
бриз, сначала с северо-запада, потом с запада, затем снова с северо-запада.
К вечеру ветер посвежел и небо покрылось тучами. Течение по-прежнему
шло заметно к югу, но было слабо. Смит и врач играли в шахматы.
Судно стояло. Лоцман занимался фотографией. Вечером Стюарт особенно заботливо
накрыл стол, раскупорил несколько бутылок рому. - К рассвету
льды рассеялись. Капитан спал в своей каюте, его разбудили, и судно двинулось.
Телеграфисту было поручено вести дневник.
Обстоятельство второе.
Мистер Роберт Смит - в России, в Москве, ночью. Мистер Смит с вечера
перед сном сделал прогулку по городу, спустился по Тверской ко Кремлю,
возвращался улицей Герцена и затем прошел бульварным кольцом. И ночью,
должно быть, перед рассветом, в пустынной своей большой комнате - он
проснулся в липкой испарине, в страхе, в нехорошем одиночестве, в нехорошей
какой-то промозглости. Это повторялось и раньше, когда, в старости
уже, сердечные перебои кидали кровь к вискам, а сердце, руки и ноги немели.
Сейчас же, проснувшись, Роберт Смит первой мыслью, первым ощущением
осознал совершенно ясно, промозгло-одиноко, что он - умрет. Все останется,
все будет жить, - а его дела, его страдание, его тело - исчезнут,
сгниют, растворятся в ничто. Это осознание смерти было физически-ощутимым,
и пот становился еще липче, ничего нельзя было сделать. Обезьяной
вылезла другая мысль - та, что все же у него осталось еще пятнадцать,
двадцать лет, и - вновь физическое ощущение - надо - надо сейчас же: делать,
работать, не потерять ни минуты.
В окна сквозь гардины шел мутный свет. Роберт Смит вставил ноги в
ночные туфли, у ночного столика налил воды в стакан. Заснуть возможности
уже не было. В доме было безмолвно. Дверь в кабинет, под портьерой была
полуоткрыта, - из кабинета шла дверь в зимний сад с пальмами и фонтаном.
Костлявое тело в пижаме волочилось беспомощно. Мистер Смит сел в кресло
у окна, отодвинул гардину. По улице шли нищие оборванцы, граждане Российской
республики, женщины - одетые по-мужски и мужчины в женском
тряпье, прошли солдаты в остроконечных шапках, как средневековье. Мистер
Смит прошел в зимний сад, фонтан плескался тихо, пальмы в углах сливались
со мраком.
"Верноподданный, гражданин Соединенного Королевства шотландец Роберт
Смит умрет так же просто и обыкновенно, не только как умирали три тысячи
лет назад и будут умирать еще через три тысячи, а вот так, как умирают и
сейчас, сию минуту - вот в этой страшной, невероятной стране, где людоедство".
Учитель русского языка господин Емельян Емельянович Разин,
об'яснил однажды, - что "с. с." - два "с" с точками после них обозначают
русское ругательство - сукин сын, сын самки-собаки; мистер Смит тогда
разложил в уме свою фамилию, С-мит, - но мит, по-немецки, тоже с, - и
мистер Смит сказал сейчас вслух:
- Конечно, в смерти мы равны собакам.
В кабинете на столе лежал блокнот дневника, - простыни на кровати остыли.
Мистер Смит был в Китае, в Индии, в Сиаме и еще в Англии, перед
от'ездом в Россию, он прочел Олеария. И когда он в'ехал в Россию его поразило
сходство - и с теми: описаниями, - что есть у Олеария, что сделаны
триста лет назад, - и с Азией. На вокзале в Москве ему прочли об'явление:
- "Остерегайтесь воров". Кругом галдела толпа ненормальных людей,
никто не шел, но все бежали. У мистера Смита вырезали бумажник (через
неделю вор почтительнейше прислал документы). Костюмы мужчин и женщин
были почти неотличимы, особенно когда мужчины подпоясывали пальто веревками,
а женщины были в картузах, кожаных куртках и сапогах, и в мужских
брезентовых пальто; несколько женщин, из внутренней охраны, были с винтовками
и в солдатских штанах; все же мужчин в юбках не было. Сейчас же
за вокзалом, где толпились и ругались друг с другом кули, извозчики и
ломовики, - был поистине азиатский базар: на столиках, на повозках, в
палатках торговали жареной колбасой из конского мяса, кипели самовары и
кофейники, жарились блины; тут же продавалась и мука в мешках, и куски
ситца, и мыло, и сломанный велосипед; мальчишки сновали с пачками папирос
и спичек; за столиками в ряд стояли стулья, на стульях сидели мужчины
и цирюльники брили им усы и бороды, - когда стулья пустели, цирюльники
зазывали желающих бриться специальными окриками; и, как во всех азиатских
городах, - стоило одному провопить громче, чем вопила вся толпа,
или неподвижно уставиться взором в небо, - как около него возникала толпа,
сначала мальчишек, потом женщин и наконец мужчин: но тогда приходили
мужчинообразные женщины или женообразные мужчины и начинался митинг, -
где обсуждался Карл Маркс. - Мистеру Смиту тогда на вокзале не сразу подали
автомобиль, - мимо него на носилках пронесли несколько десятков
мертвецов, умерших от голода, тифов и убитых, снятых с поездов, найденных
на складах, в цейхгаузах, в бараках. Потом автомобиль повез мистера
Смита по истинно-азиатским улицам Москвы с несуразными палатками на углах
и с коврами плакатов на стенах, по кривым переулкам и тупикам, со
сбитыми мостовыми и тротуарами, с кривыми подворотнями, с пустырями, заросшими
деревьями; со дворов веяло запахом человеческого навоза. Затем -
за пустынными площадями - стал Кремль, единственный в мире по красоте. -
По площади у театров солдаты вели русск
...Закладка в соц.сетях
