Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
... всяких майоров и капитанов, у которых всегда можно выцыганить за
короткое наслаждение три, пять, а то и десять рублей.
Так Зинка стала нормальной блядью, профессиональной проституткой, королевой Дома
офицеров.
Заработанные деньги она не тратила, а складывала на сберкнижку и, как и прежде,
уезжала в субботу утром в московские магазины бродить и мечтать у витрин, а к
вечеру приезжала на танцы в свой Дом офицеров.
Танцевала она замечательно - я видел. Откуда в такой сельской девчонке появилось
вдруг чувство ритма, каким образом ее фигурка научилась так вибрировать - не
знаю, но только когда она выходила твистовать и шейковать - твист и шейк толькотолько
дошли с Запада до Подлипок - от нее уже невозможно было глаз оторвать.
Все ее тело вибрировало в такт музыке, зыбкое, как морские водоросли, и при этом
стройные ноги практически стояли на месте, и голова не двигалась, и отрешенные
глаза смотрели в потустороннее пространство, но в это же самое время тело
пульсировало, играло, танцевало и перекатывалось волнами музыки и секса, и
каждый мужик легко мог себе представить, как оно вот так же будет дрожать,
вибрировать, пульсировать, подмахивать и играть в постели.
У Зинки отбоя не было от клиентов.
Но офицерские жены побили Зинку.
Они подстерегли ее, когда она шла на танцы прямой тропинкой из общежития в Дом
офицеров, их было четверо пожилых тридцатилетних баб. Они били Зинку, таскали ее
за волосы и старались выцарапать ей глаза своими длинными наманикюренными
ногтями.
После этого Зинка неделю не могла выйти на улицу - все лицо было исцарапано, а
потом, через неделю сменила место "работы" - стала ходить на танцы в ресторан
"Подлипки".
Ресторан был большой, новый, построенный рядом с закрытой спецгостиницей -
гостиницей для крупных военных и гражданских специалистов, приезжающих сюда со
всей страны по делам секретного ракетостроения.
Тут Зинка повысила таксу - все-таки не солдат обслуживала, а майоров,
полковников и даже генералов, а кроме того вдали от дома командированные мужики
всегда щедрей и загульней.
Зинка теперь каждый вечер имела сытный ужин с вином, коньяком или водкой в
ресторане, гостиничную постель в спецгостинице и головную боль на работе на
ткацкой фабрике. Потому что эти командированные мужики, даже пожилые
представительные генералы, вдали от жен и дома впадали в несусветный разврат, за
ночь выпивали никак не меньше двух бутылок коньяка, и Зинку заставляли пить как
лошадь и при этом никак не хотели секса нормальным способом, а всегда требовали
чего-нибудь "столичного", "московского", экзотического - с танцами голяком на
столе, минет с заглотом и еще всякие извращения в духе их пылкого военного
воображения.
Например, один полковник из Сыктывкара "кормил" Зинку в постели красной икрой -
раздвигал двумя пальцами губы ее влагалища, всовывал туда чайной ложечкой
красную икру и пальцем еще задвигал поглубже, а потом ставил Зинку раком и имел
ее стоя, сзади, наблюдая за своим членом. Красная икра как алая кровь,
размазывалась по его члену, будя давние военные воспоминания, и полковник
хохотал и платил Зинке щедро - двадцать рублей за ночь.
А другой моложавый майор требовал, чтобы Зинка доводила его до эрекции ровно за
десять толчков его члена внутри ее влагалища, он вел отсчет от десяти до нуля,
как при запуске ракеты: "Десять... девять... восемь... семь... шесть... пять... четыре... три...
два... один... пускаю..." - и кричал: - "Пуск!!!"
За каждый удачный "пуск" Зинке полагалась премия, а за неудачный он отнимал у
нее деньги и объявлял ей "выговор по партийной линии", и, бывало, Зинка уходила
от него вообще без копейки...
Но, в общем-то, счет у Зинки на сберкнижке все пополнялся, там уже было
четыреста тридцать рублей, когда с Зинкой случилось несчастье - она влюбилась. И
не в какого-то майора или полковника, а в молоденького пианиста из ресторанного
оркестра, который приезжал в Подлипки из Москвы только по субботам и
воскресеньям.
Этот худенький, тощий мальчик учился в Московской консерватории, жил в Москве в
студенческом общежитии, а в Подлипки приезжал подзаработать к студенческой
стипендии.
На пианино он играл замечательно, и, танцуя с очередным командированным, Зинка
теперь уже не смотрела отрешенно в пространство, а съедала глазами своего
пианиста, впитывала в себя его музыку. Она и танцевать старалась поближе к
пианино, и все ее тело теперь вибрировало в такт его фортепьянной музыке, но
Борис - так звали пианиста - никак не реагировал на ее кокетство, он отыгрывал
положенные ему четыре-пять часов и уезжал в Москву последней электричкой,
презирая заполуночные пьянки оркестра с официантками ресторана и местными
девчонками. Там, в Москве, у него была своя консерваторская жизнь, о которой
Зинка понятия не имела.
Но чем недоступней, чем отдаленней был от нее Борис, тем больше втюривалась в
него Зинка, уже отказывала клиентам, уже приводила в ресторан какую-нибудь
подружку и ужинала за свой счет и танцевала только с девочками, но он все равно
- ноль внимания, для него она - ясное дело - была и оставалась подлипской
шлюшкой.
Зинка измучилась. Не спала ночами и вообще перестала ходить в ресторан.
У нее созрел другой план.
На свои четыреста тридцать собранных рублей Зинка оделась так, как мечтала
одеться когда-то - купила у фарцовщиков итальянские туфли и красивое платье,
польскую косметику и французское нижнее белье, завила в парикмахерской
"Чародейка" свои прямые волосы, потратилась на красивое колечко и сумочку и,
взяв на фабрике ночную смену, коротко поспав после работы до двенадцати,
отправлялась в Москву, на улицу Герцена, к консерватории.
Тут она слонялась и дежурила, поджидая своего Бориса, чтобы разыграть случайную
встречу.
И - дождалась...
Он вышел из консерватории, неся в одной руке виолончель, а под другую руку под
локоть его вела веселая, смеющаяся девчонка в джинсах. И у Зинки екнуло сердце -
острым женским чутьем она сразу угадала в этой виолончелистке свою соперницу.
И тем не менее решительно шагнула им навстречу:
- Привет, Боря!
- А-а! Привет, - сказал он и прошел мимо, и даже непонятно было, узнал он ее или
не узнал, так безразлично это было сказано.
Но еще больше сразило Зинку то, что они - Борис и его девушка - подошли к
новенькому голубому "Жигуленку", Борис уложил виолончель на заднее сиденье, а
виолончелистка села за руль, подождала, пока Борис сядет рядом, и тут же
уверенно и лихо вывела своего "Жигуленка" в поток машин.
Они укатили, а Зинка осталась на тротуаре с разбитым сердцем.
Вечером в общежитии она напилась и не вышла на работу в ночную смену. Ночью ей
приснился Борис да так, что у нее и во сне дух захватило: худенький, голый, он
обнимал ее и целовал в грудь так сладко, что Зинка кончила и от этого
проснулась.
И на следующий же день Зинка ударилась в загул.
Теперь она спала со всеми без разбора - с солдатами окрестных гарнизонов,
местной шпаной, офицерами. Она давала даром и за деньги, за стакан портвейна или
без него. В общежитии при соседках, в лесу под кустом, на речном пляже и на
путях, за вагонами станции "Подлипки". Сексом и пьянкой она глушила свою первую
любовь. И никогда больше не заглядывала в ресторан "Подлипки", где по вечерам
играл Борис.
И все- таки она встретила его.
Однажды поздно вечером она увидела его на платформе "Подлипок" - он, отыграв в
ресторане, ждал электричку до Москвы, а она, Зинка, шла по платформе под руку с
каким-то лейтенантом.
- Привет, Борис, - сказала она развязно. - Как дела?
- Нормально. А у тебя?!
- Прекрасно! У тебя есть сигаретка?
Он порылся в карманах, а она сказала своему случайному лейтенанту: "Иди, я тебя
догоню" и задержалась возле Бориса, прикуривая.
- Не боишься так поздно ездить? - спросила Зинка, выпустив дым первой затяжки.
- А что? - усмехнулся он. - Ты хочешь меня проводить?
И посмотрел ей в глаза.
К станции уже подкатывал поезд до Москвы.
- Могу, - ответила она, не отводя взгляда. - Подожди меня в Мытищах.
Мытищи были следующей станцией, первой по дороге из Подлипок к Москве.
- Нет, - сказал он. - Я тебя в Москве подожду. На Ярославском вокзале. Идет?
- Идет. Только ты жди. Я буду, - и она ушла к своему лейтенанту, а Борис укатил
электричкой в Москву.
Но через двадцать минут, на такси опередив электричку, она уже была на
Ярославском вокзале и встречала своего Бориса.
Они поехали в общежитие консерватории, он провел ее мимо вахтера в свою комнату,
отослал ухмыляющегося соседа спать куда-то в другую комнату к соседям, где-то
достал полбутылки водки, и они выпили на брудершафт и поцеловались, и он сразу
полез к ней за пазуху, к груди.
Зинка видела, что он спешит и нервничает - но она еще не знала отчего, и не
сопротивлялась.
В эту ночь она показала ему, что такое секс, когда действительно любишь. Ее
опытное тело отвечало каждому движению его члена, она была как чуткая мембрана,
улавливающая малейшее его желание, а любовь к этому худенькому синеглазому
мальчику с длинными тонкими пальцами доводила ее саму до экстаза еще раньше, чем
он успевал кончить. К тому же Борис, едва они улеглись в постель, включил
проигрыватель, и всю ночь в этой студенческой комнате, оклеенной портретами
Чайковского и Паганини, звучал Бетховен, Вагнер и еще, "Болеро" Равеля и
вкрадчивый Вивальди.
Зинка еще никогда не трахалась под такую вдохновляющую музыку и еще никогда не
отдавала свое тело любимому мужчине, и теперь это сочеталось, и все, что они
делали, было в такт музыке. Борис, словно мстя кому-то за что-то, набрасывался
на Зинкино тело с бетховенской силой и вагнеровской жестокостью, он больно
терзал ее грудь, мял ягодицы, круто заламывал ей ноги и входил своим членом в ее
распахнутое влагалище резко и жестоко, с какой-то злой силой.
Но Зинка терпела. Она вытерпела бы и не то от этого мальчика, она даже позволила
ему кончать в себя, чего не позволяла никому доселе. И когда он устал, когда с
первыми эрекциями ушла и утихла его злая сила и ожесточение, Зинка стала лечить
его теми ласками, которых он еще никогда не видел.
Стоило ему отдохнуть и потянуться к ней снова, стоило ему положить руку ей на
грудь, как она принималась целовать его плечи, грудь, соски, живот, медленно,
под вкрадчивую музыку Вивальди опускаясь все ниже к его паху. Его усталый член
еще дремал, не отвечая на осторожные призывные прикосновения ее губ и языка, и
тогда она забиралась еще ниже, поднимала его ноги к себе на плечи и нежно лизала
языком его задний проход. Это возбуждало его почти сразу, его худое, костлявое
тело вытягивалось напряженной струной, а член подскакивал и подрагивал от
возбуждения. И тогда Зинка приступала к минету - она целовала его яички,
облизывала корень и ствол пениса. И, когда Борис уже стонал от желания,
осторожно брала в рот головку. Тихо звучал медлительный Вивальди, Зинка быстрым
языком пробегала по члену от корня до головки и обратно и снова обсасывала
головку, и забирала в рот весь член целиком, так, что сама уже вот-вот
задыхалась, а потом пересаживалась на Бориса верхом и медленно, в такт Вивальди
имела своего любимого. Борис стонал и извивался под ней, а потом, не выдержав
этой замечательной пытки, с мальчишеским пылом переворачивал ее под себя, на
спину и уже не в такт музыке с новым ожесточением вламывался в ее влагалище с
почти звериной силой, но и тут Зинка делала все для него - вертела бедрами по
кругу, подмахивала ягодицами, а когда он кончал, дергаясь от судороги эрекции,
прижимала его тело к себе и терпела жестокие, горячие удары его спермы внутри и
стальную боль в плечах, которые он стискивал своими сильными пальцами пианиста.
За всю ночь он не сказал ей и трех слов, а утром молча проводил до выхода из
общежития и только там, почти не глядя ей в глаза, сказал:
- Ну, хорошо, пока. У тебя есть телефон?
- Есть, - сказала она. - В общежитии. - И назвала телефон общежития и номер
своей комнаты, - Только к нам дозвониться трудно.
- Это неважно. Ну, будь!
Зинка уехала домой, не зная радоваться ей или грустить - ведь он даже не записал
ее телефон, позвонит ли когда-нибудь?
Три дня она прождала его звонка, уходя из общежития только на работу, а все
остальное время просиживала внизу, на первом этаже, у телефона с какой-то
дурацкой книжкой про пограничников в руках. Она читала и не понимала, что она
читает, каждый телефонный звонок заставлял ее поднимать голову от книги и ждать
- не он ли, а когда телефон больше двух минут был занят комендантшей или
болтливыми девчонками, она начинала нервничать и терять терпение.
Он позвонил на четвертый день, к ночи.
- Привет, - сказал он. - Как живешь?
- Ничего. А ты?
- Можешь приехать?
- Когда? Завтра?
- Нет, сейчас.
Она взглянула на часы.
- Я уже не успею на последнюю электричку.
- Ничего. Возьми такси. Я заплачу.
И так повторялось два-три раза в неделю - он звонил к ночи и вызывал ее к себе,
и она мчалась к нему то последней электричкой, то на такси или на попутных
машинах.
Он хмуро и ожесточенно трахал ее, всегда под Вагнера и Бетховена, а когда
успокаивался - включал Вивальди и Дебюсси.
Зинка стала уже своей в общежитии, ее уже знали все вахтерши и соседи Бориса по
общежитию, и однажды в женском туалете Зинка, сидя в кабинке, услышала короткий
разговор двух студенток.
- Ты видела эту новую Борькину шлюху? - сказала одна.
- Видела. Она его загнала совсем.
- Наташка сама виновата. Крутит парню яйца и не дает. Вот он и отводит душу...
Они ушли, а Зинка сидела в сортире и плакала без слез.
Теперь ей все стало ясно, теперь она понимала, почему он вызывал ее за полночь,
а по утрам не смотрел в глаза. Он все еще встречался со своей виолончелисткой,
он гулял с ней по концертам и кино, целовался в ее машине, а когда яйца уже
распухали от спермы, вызывал Зинку, как скорую помощь.
Зинка вышла из сортира, умыла лицо и пошла в его комнату.
- Я хочу водки! - сказала она и выключила к чертям собачьим этого вкрадчивого
Вивальди или как там его звали.
Борис удивленно посмотрел на нее.
- Я хочу водки! - хмуро повторила она.
Он, ни слова не сказав, ушел куда-то и через несколько минут притащил полбутылки
коньяка. Зинка залпом выпила полстакана, закурила и спросила в упор:
- Ты ее очень любишь?
- Кого? - сделал он удивленное лицо.
- Эту Наташу твою.
- Ну, причем тут она? Тебе то что?
- Ты хочешь на ней жениться?
- Да прекрати ты, ради Бога! - он усмехнулся криво и полез к ней обниматься, но
она вдруг с силой ударила его кулаком по лицу так, что у него кровь потекла из
носа.
- Ты что, сдурела? Кретинка! - испугался и удивился он.
- Блядь ты, вот ты кто! Подлюга! - сказала Зинка и улыбалась вызывающе. - Ну
что? Ну, ударь меня! Слабо? Дешевка! Музыкант вшивый!
- Пошла вон отсюда! Живо! Убирайся!
Он подошел к ней и стоял напротив нее, полуголый и бледный от злости...
- Вон, шлюха! - повторил он и даже толкнул ее в плечо.
И тогда Зинка плюнула в его окровавленное и еще любимое лицо.
Он размахнулся и ударил ее - неловко, по шее.
- Ну, еще! Еще! - насмешливо сказала она. - Ну! Тюфяк! Тьфу! Плевала я на тебя!
Проститутка!
Он снова ударил ее - теперь уже больно, кулаком в грудь и тут же стал
выталкивать из комнаты.
Уже на пороге Зинка отвесила ему звонкую пощечину, хлопнула дверью и, плача,
побежала к выходу.
В коридоре за дверьми комнат слышалась все та же классическая музыка и
современный джаз, стильные мальчики-музыканты в импортных джинсах варили на
общей кухне черный кофе и слушали "Голос Америки", и какая-то полуголая пьяная
блондинка играла в конце коридора на арфе.
Под их насмешливыми взглядами Зина пробежала вниз по лестнице, выскочила на
улицу и побежала в соседнее районное отделение милиции. Перед входом в милицию
рванула на себе платье у плеча и в милиции заявила дежурному по отделению, что
ее только что изнасиловали.
Следы насилия были налицо - порванное платье, синяк на шее и груди. Зинку
отвезли в райбольницу на медицинскую экспертизу, а два милиционера нагрянули по
указанному Зинкой адресу - в общежитие консерватории и арестовали Бориса. Пятна
крови у него на штанах свидетельствовали против него...
На следствии пол-общежития говорили, что Зинка приезжала к нему сама, а
примчавшиеся из Ленинграда родители Бориса пытались подкупить Зинку подарками и
деньгами, чтобы она отказалась от обвинения в изнасиловании, и тогда Борису
грозило только пятнадцать суток за хулиганство и исключение из консерватории, но
Зинка твердо стояла на своем - изнасилование.
Уж если Борис не достался ей, то он не достанется и этой виолончелистке.
И вообще она мстила им всем - всем мужчинам, которые насиловали ее тело с
шестнадцати лет, пользовались ею как лоханью для спуска дурной спермы - даже
этот любимый.
Суд - молодая судья с блудливыми глазищами и два народных заседателя - инвалиды
Отечественной войны, априори ненавидящие этих развратных артистов и музыкантов,
легко взяли сторону "простой советской фабричной работницы", совращенной "гнилым
и распущенным" студентом консерватории. За развращение несовершеннолетней, за
насилие и нанесенные телесные повреждения Борису Д. дали по статье 171, часть II
УК семь лет исправительно-трудовых лагерей.
Его отправили в лагерь куда-то в Казахстан, а Зинка, рассчитавшись на фабрике,
взяла в райкоме комсомола путевку в Талнах под Норильском, на Всесоюзную ударную
комсомольскую стройку.
С тех пор она терпеть не может классическую музыку и особенно - этого
вкрадчивого Вивальди.
Глава XIII МОКРОЕ ДЕЛО
Не хотелось честно
Хлебец добывать,
Ну, уже известно,
Надо блядовать;
Наш же город бедный,
Где тут богачи?
Здесь за грошик медный
Есть все охочи.
Н. Некрасов, "Блядь"
Да, эта история могла бы стать прекрасным сюжетом для какого-нибудь западного
порнофильма, разоблачающего распущенные нравы капитализма. Но произошла она, как
ни странно, в столице нашей Родины Москве. Я не хочу менять в ней ни слова, а
потому вот почти протокольная запись событий из уст главного героя... Но сначала
пару слов о нем самом.
Я познакомился с ним случайно, когда возле "Госфильмофонда" в Белых Столбах под
Москвой сел в такси и назвал водителю адрес:
- В Москву, Останкинская телестудия...
Молодой парень-шофер включил счетчик, и мы тронулись.
Дорога предстояла неблизкая - часа полтора езды.
Мы закурили, я молча дымил в распахнутое окно, зеленые поля Подмосковья
стелились по обочинам дороги.
Минут через пять парень покосился на меня, спросил нейтрально:
- Значит, на телевидении работаешь?
- Да.
- Кем?
- Администратором.
- Угу... Понятно... - мы опять помолчали, мне было неохота ввязываться в разговор,
но он вдруг сказал:
- А вот такую передачу можешь сделать - про блядство в натуральной жизни?
Я молча посмотрел на него - сейчас будет рассказывать о взятках в таксопарке,
это любимая тема всех таксишников.
Но парень молча и хмуро вел машину.
Потом спросил:
- Ты женат?
- Нет.
- И не был?
- Нет, не был.
- И правильно. Все они бляди!... Слушай, я вижу - ты человек культурный,
образованный. Можешь мне посоветовать? Только я тебе все сначала расскажу. Все
равно делать нечего, час ехать. Дай закурить, что ты куришь?
Я дал ему болгарскую сигарету "ВТ", он жадно затянулся и усмехнулся:
- Ладно, слушай. Может, кино еще такое снимешь. Мне срок дадут, а ты про меня
кино сделаешь, прославлюсь, едрена мать... - И опять усмехнулся кривой горькой
усмешкой. - Ладно. Я год как после дембеля. Ты в армии служил?
- Было дело, служил.
- Ну вот, друг. Я тоже. Прошлый год дембельнулся, весной. Ну, приехал домой,
думал пойти учиться. Но - куда там! Дома жрать нечего, мать влежку лежит с
почками, а на операцию ложиться боится - зарежут. Ты ж нашу медицину знаешь -
бесплатная. А за бесплатно кто ж ей операцию будет делать? Студенты. Ну, я снес
в комиссионку все, что до армии таскал, - даже туфли свои выходные. Сто двадцать
рублей наскребли, легла она в больницу. А я пошел в таксопарк наниматься. Как
был в армейском, так и пошел - в хэбэ и кирзухе. Но ничего, приняли - у меня
корочки армейские, первый класс, на Урале в автовзводе служил, командира полка
возил на "Газоне". Взяли меня, дали машину - развалюху, конечно. Но я ее всю
вылизал, сам двигатель перебрал, в общем - сделал. Ну, и вышел на линию. А
ребята из таксопарка говорят: ты, говорят, к гостиницам жмись, там клиент
жирный. А мне, сам понимаешь, бабки нужны, я же в одной гимнастерке остался и
сапоги-кирза. А лето - ноги печет в кирзухе-то, Ладно. День проработал, два -
нет навара. План надо дать? Надо. Механику в таксопарке в лапу нужно сунуть?
Нужно. Мойщику тоже. Диспетчеру. Ведь они ж как? В парк приезжаешь - они тебе не
в глаза смотрят, а в лапу - сколько даешь? А уж потом - здрасти, как дела, чего
с машиной нужно делать... Короче - самому слезы остаются. А на третий день у
гостиницы "Москва" садится ко мне на переднее сиденье фифа одна, на артистку
похожа - ну, которая в Шербурских зонтиках" играла...
- Катрин Денев? - сказал я.
- Может быть... Короче, ничего особенного - кожа да кости. Ну, глаза еще. Марина
зовут. Ну, это я потом узнал, как зовут... А сначала только спрашиваю - куда, мол,
ехать? А она молчит, курит. А потом так ножками, коленкой о коленку постучала и
говорит: "Заработать хочешь?" Ну, а кто заработать не хочет? Хочу, говорю, а что
делать? "А ты не ссученный? - говорит. - В милицию не стучишь?" Ну, я ей чуть по
шее не дал за это. "Нет, говорю, не стучу. А в чем дело?". А она мне и
предлагает: "Я, говорит, тут мужиков кадрю, у гостиницы - командированных
всяких. А хаты у меня нету, у тетки живу. Ну вот. Я, говорит, буду их к тебе в
машину сажать, и ты куда-нибудь в лесок на полчасика - по Калужскому шоссе или к
Домодедово. Ну, я их обслужу по-быстрому, за двадцать минут, пока ты в лесочке
погуляешь, а деньги пополам, по-честному. Идет?" И в глаза мне смотрит, шалава.
"Десятку, говорит, будешь с каждой ездки иметь, если не больше. Пять клиентов в
день - это точно, говорит, гарантия. А то и больше". Ну, я удивился сначала -
молоденькая такая, ну семнадцать лет, а по пять человек в день пропускает, если
не больше! Ну, что мне делать? Я в хэбэ да кирзе, деньги нужны, это она точно
высчитала по моей гимнастерке. "Ладно, - говорю, - попробуем. Только чтоб они по
счетчику тоже платили". "А как же говорит, конечно! Стой здесь, никого не
сажай!" - и сама юрк в гостиницу и через пару минут уже выходит с одним
старпером, я как на него глянул - ну восемьдесят лет старику, одуванчик! А туда
же! И можешь себе представить - он к ней уже в машине полез! А у нас машины
видишь какие? Это в иностранных кино такси с перегородками. А у нас просто. Но я
везу их - мне что? Мое дело крути баранку! А они там сзади возятся, он сидит,
ширинку расстегнул и пиджаком ей голову прикрывает, чтоб из соседних машин не
увидели, значит. А сам так стонет, сука, что у меня... ну, сам понимаешь! Короче,
пока я из центра на Каширское шоссе выскочил, он уже два раза отдыхал. Ну,
думаю, хватит с него, умрет ведь сейчас, я и то весь мокрый от пота. А он - нет,
разохотился одуванчик - вези, говорит, в лес. Ну, я их завез, мне что - счетчик
цокает. Остановил машину и пошел грибы собирать - время как раз грибное было. Но
далеко от машины не отхожу - ключ-то в машине, чтобы счетчик работал, а мало ли
чего им сдуру в голову стукнет, вдруг угонят машину? Короче, собираю грибы, изза
кустов на машину поглядываю, и, конечно, слыхать мне все - даже как дышат они
и то слышно. И интересно все-таки. Я про проституток слыхом слыхал, конечно, но
чтобы вот так своими глазами видеть - не приходилось. Так что я раз от разу
выгляну из кустов и вижу их рядом с машиной, на травке. Работают! Крепкий
старичок ей попался, одуванчик, а сухостойкий. Когда слышу - все, захрипел и
отвалился. А она уже зовет: "Митя, поехали!". Это меня Митей зовут, Дмитрий я.
Ну, поехали. Он ей в машине тридцатник отстегнул за три сеанса и мне четвертной,
по счетчику. И что ты думаешь? Она мне честно пятнадцать рубликов отдает у
гостиницы и тут же за новым клиентом ныряет. Короче, стали мы с ней так в паре и
работать. Уж чего я видал - ты в кино не покажешь! Ну, когда старики к
проституткам липнут - это куда ни шло, понятное дело - кто им задаром даст? Но
когда молодые - это, я тебе доложу, трудно выдержать! Особенно грузины и армяшки
до русских девок охочи! И жарят - без продыху! Платят хорошо, нет слов, но лучше
б я тех денег не видел! Дай сигаретку...
Он снова закурил и жадно затянулся несколько раз подряд. Мы подъезжали к
Домодедово, уже виден был аэропорт, взлетающие и садящиеся "ТУ" и "АНТОНЫ".
- Н-да... Грузины и армяне это дело хорошо знают, я не спорю. С коньячком девочку
пользуют, не всухую. И обязательно ее догола раздевали. Разложатся на одеяльце -
она себе одеяльце специально завела, мы его в багажнике возили - ну, вот,
разложатся на одеяльце голячком возле машины, а я вокруг хожу, на стреме. И мне,
конечно, видно все и слышно все, хоть я за кустами. Чаще она одного клиента
брала, но иногда - и двоих. И когда они вдвоем с ней работали, то и платили по
двойному тарифу, конечно. Но я тебе скажу: она эти деньги отрабатывала! Гад
буду! Иногда такая харя попадется - я б такому в жизни не дал ни за какие
деньги, от него потом за километр воняет, ноги немытые - мне ж из-за кустов
видно! А она - ничего, терпит. И, главное, все на нее здоровые мужики падали!
Прямо липли к ней битюги, ей-богу! У них инструмент не знаю какого размера -
лошадиный! А она ж хрупкая, худая, я ж тебе сказал - как эта, из "Шербурских
зонтиков", как ее?
- Катрин Денев...
- Ну! Спичка! А они с ней что делали! Что делали! Бывало, она уже стонет вся, а
они ее животом на капот, как цыпленка на сковородку, и - ломают, и ломают... Она
платок зубами зажмет, молчит, но мне ж видно! У меня аж слезы из глаз, гад буду...
конечно за извращения она с них тоже вдвойне брала. Но им-то, армянам, эти
деньги - тьфу, бумага. Они вагон цветов толкнут на рынке - пол-М
...Закладка в соц.сетях
