Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...исала, я была еще только девчонкой-подростком,
женственность дремала во мне, как вино в плотно запечатанной бутыли, а тут -
будто вынесли этот сосуд на солнечный свет и открыли. Ослепительная вспышка
чувственности пробудила во мне женщину. Не девушку, нет, а сразу - женщину.
Мне захотелось немедленно найти вот такой же большой, взрослый, сиреневый, с
темными прожилками и вишневой головкой мужской член и прикоснуться к нему своим
языком.
Даже при первом воображении этого у меня от страха становилось холодно в груди и
что-то поджимало живот.
И помню, я как полоумная, четыре дня бродила по московским улицам, упорным
взглядом рассматривая мужские ширинки. Но все в них было как будто примято,
приглажено, ничего не оттопыривалось в этом месте настолько, насколько должно
было бы оттопыриваться, если бы там было то, что я искала. Я никак не могла
понять, как можно носить в брюках такой большой предмет и чтоб он не оттопыривал
брюки, и решила, что, видимо, такой большой предмет бывает далеко не у всех
мужчин, и все искала мужчину, у которого хоть что-нибудь там оттопыривается.
Помню, некоторые мужчины, перехватив мой взгляд, удивленно и обеспокоенно
бросали взгляд на свои брюки, думая, наверное, что у них не застегнуто, а потом
еще раз смотрели на меня уже пристально, с вниманием и вопросом, но я уж
отворачивалась - у них ведь ничего не оттопыривалось, и поэтому они меня уже не
интересовали.
На пятый день у нас в школе был урок физкультуры, плавание. Тренировка была в
закрытом плавательном бассейне соседнего стадиона. Уже при выходе из раздевалки
я бегло осмотрела бедра своих одноклассников, но - нет, в их плавках тоже не мог
помещаться тот большой предмет, который я искала. Там что-то выделялось,
конечно, но это были маленькие мягкие комочки, мне стало жалко этих мальчишек,
которые, наверно, тоже никогда не станут такими настоящими мужчинами, как там,
на картинках итальянского журнала. Разбежавшись по трамплину, я прыгнула в
бассейн и тут, еще на лету, увидела загорелую фигуру нашего тренера, его бедра и
плавки на них. Темные стандартные плавки мощно обжимали какой-то большой и
весомый предмет.
Прыжок не получился, я плюхнулась в воду, не вытянув носки, и зашибла себе
пятки, но уже не это меня волновало.
Тренер! Наш тренер, сорокалетний - мне он тогда казался чудовищно старым, у него
уже лысина была в полголовы, морщинки на лбу и седые виски - но именно он носил
в своих плавках то, что я столько дней искала!
Я стала плавать, успокаивая себя, присматриваясь к нему. Он бегал по краю
бассейна, пытаясь утихомирить ребят на мужской половине бассейна, что-то кричал
им, потом заставил их играть в ватерполо и перешел к нам, девчонкам, и стал
обучать нас кролю и брассу, но я держалась от него подальше, я все не могла
придумать, как же мне теперь быть.
Ну, вот я нашла мужчину - и что дальше?
Что мне - подойти к нему и сказать: "Виталий Борисович, что у вас там в плавках,
покажите, пожалуйста"?
Конечно, это было бы глупо.
Я ожесточенно плавала от одного края бассейна к другому и не знала как мне быть.
Между тем урок заканчивался. Усталые девчонки уже ушли в раздевалку, и только
ребята еще баловались на своей половине, и Виталий Борисович уже звал их, а
выгнав, перешел на нашу половину бассейна и крикнул мне:
"Оля, в чем дело? Идешь на побитие мировых рекордов?"
Я не ответила.
Доплыв до края бассейна, я перевернулась под водой, и что есть силы поплыла
обратно, а он быстрым шагом шел вдоль борта, поглядывая то на меня, то на
секундомер, и крича:
"Ничего! Неплохо! Давай! Жми! Дыши ровней! Не загребай так! Плавно! Ноги тяни!
Хорошо!..."
Я сделала еще два заплыва и, совершенно обессилев, стала с трудом подниматься по
лесенке наверх.
Он протянул мне руку, вытащил меня из бассейна, и я, еле дыша, села на краю
бассейна. От усталости и возбуждения у меня кружилась голова и сердце грохотало
в груди.
А он стоял надо мной и говорил:
- Молодец! Отлично! Тебе нужно тренироваться. Слышишь?
Я взглянула на него снизу вверх и снова увидела его плавки, обтягивающие этот
крупный, похожий на артиллерийское орудие предмет. Жар бросился мне в лицо, и не
только в лицо - наверно, я покраснела вся, даже спиной.
Он присел рядом со мной, обнял за плечи:
- Что с тобой? Нехорошо?
Почти непроизвольным, вялым движением я прижалась к нему, к его плечу и локтем
прикоснулась к этому предмету в его плавках.
Он замер, я просто почувствовала, как он замер. Конечно, он подумал, что это
произошло случайно, что сейчас я в испуге или смущении уберу локоть, но я не
убрала. Не потому, что не испугалась или не застеснялась, а потому что ощутила,
как там, под его плавками, что-то ожило, шевельнулось и напряженно поползло
вверх, оттопыривая плавки.
Мы были уже одни в бассейне, и, может быть, это мое прикосновение к нему длилось
несколько секунд, но мы оба замерли в эти секунды, у меня даже сердце перестало
стучать, и все, что я чувствовала, было - как быстро, напряженно растет вдоль
моего локтя этот предмет и как, наконец, он превозмог резинку плавок и вырвался
наружу и горячим ожогом коснулся моей голой руки.
Виталий Борисович крепко взял меня рукой за талию и быстро поднялся, поднимая и
меня тоже.
- Иди сюда, - сказал он глухим голосом. - Иди за мной. Я покажу тебе несколько
приемов плавания...
Держа меня за руку, он быстрым шагом повел меня в свой кабинет - каморку за
раздевалкой. По дороге он коротким жестом упрятал в плавки то, что у него
выпирало, а правой рукой так больно сжимал мою руку, словно я могла убежать.
Но я не собиралась бежать. Я шла за ним покорно, как в бреду, но в то же время
все понимала - он ведет меня к себе, сейчас, сейчас случится что-то очень
важное.
Мне было страшно интересно.
Мы вошли в его кабинет-каморку, заваленную волейбольными мячами, какими-то
спасательными кругами и прочим спортивным барахлом.
Он тут же запер за собой дверь на ключ.
Потом повернул меня лицом к себе и попробовал заглянуть в глаза, но я стояла, не
поднимая ресниц и еще мокрая от воды. Тогда он снял с вешалки большое махровое
полотенце, набросил мне на плечи и стал обтирать меня, и тут же быстрым
движением расстегнул мне лифчик купальника. Я непроизвольно дернулась, но его
крепкие руки держали меня за плечи, лифчик словно упал в полотенце, а он тут же
поцеловал меня в оголенную левую грудь.
Волна жара, истомы упала мне в ноги.
А его губы были уже на моей правой груди, они забрали в себя не только сосок, но
и всю грудь, и моя голова сама откинулась назад, но тут я ощутила, что он уже
снимает с меня трусики.
- Нет! - выдохнула я и решительно, со всей силой ухватилась руками за свои
трусики и сжала коленки.
Он остановился в недоумении.
Потом двумя руками взял меня за голову и заставил посмотреть ему в лицо. Его
глаза смотрели на меня с пристальным вопросом.
Я опустила глаза, а он мягко, но сильно привлек меня к себе, все мое тело. Я
была ниже его ростом, и теперь я всем животом почувствовала этот большой
предмет, рвущийся из-под его плавок, - даже сквозь плавки он был горячим и
жестким.
А он, руками обнимал меня за спину, вдавливал меня всю в себя, и я поддалась
этому, и уже сама - животом и ногами - прижалась к нему.
Махровое полотенце упало с моих плеч, я сделала какое-то непроизвольное движение
вслед за ним, вниз, и тут же ощутила, как его руки тоже прижимают мои плечи
вниз, к его плавкам и этому предмету.
Это было то, что я так хотела найти все эти дни.
Выскочившая из плавок розовая головка его члена была у моей щеки, а Виталий
Борисович одной рукой крепко держал мой затылок, а другой уже спускал с себя
плавки, и теперь именно такой, как на картинке, - большой, крепкий, напряженный,
розовый, в темных синих прожилках мужской член вздрагивал передо мной приливами
возбуждения.
- Возьми! Возьми его! - глухо говорил надо мной Виталий Борисович. - Стань на
колени.
И надавил мне рукой на плечи так, что я стала перед ним на колени.
Действительно, на коленях было удобней.
Я осторожно, двумя руками взяла этот предмет.
Он был горячий и твердый и подрагивал у меня в руках, будто дышал.
- Губами возьми, губами!...
Но я видела на картинке, как та девочка облизывала его языком, и я хотела, чтобы
все было как на картинке.
Поэтому я осторожно, боязливо прикоснулась к нему языком.
Виталий Борисович аж застонал.
- Еще! Еще так! Весь - языком!
Это было интересно. Это было интересно и приятно - вести языком по стволу его
члена и слышать, чувствовать, как напрягаются его сильные ноги, будто каменеют,
а сам он стонет от блаженства.
- А теперь - в рот. В ротик возьми! Ну, быстро!
Он держал мою голову двумя руками за затылок, но я шеей еще сопротивлялась его
нажиму, я только коснулась губами головки, но он тут же надавил так сильно, что
я невольно открыла рот шире и его член ушел мне в рот так глубоко, что я
отпрянула.
- Не бойся! Не бойся... - он ослабил нажим на затылок. - Не бойся. Ты первый раз?
Делай так, как будто ешь эскимо. Ну, попробуй. Я не буду давить...
Я стала губами облизывать его член.
То, о чем я мечтала четыре дня, свершилось - я была точь-в-точь как та девочка
на картине журнала. Напряженный мужской член, весь в темных прожилках, большой,
с гладкой, как луковица, головкой, был в моих руках, я приподнимала его,
подлизывала языком от корня, как девочка на картинке, а потом брала его в губы и
губами облизывала эту головку, словно эскимо, с каждым разом забирая ее в рот
все глубже. Он был безвкусный, но теплый, живой, трепещущий и толкающийся под
небом, и какое-то странное сочетание страха и удовольствия заставляло меня,
закрыв глаза, уже самой, без помощи и нажима Виталия Борисовича сосать этот член
даже с каким-то, я бы сказала, самозабвением.
Позже, через много лет, я поняла, что видимо, такое же удовольствие получают
мужчины, когда целуют вас в грудь - сначала целуют, а потом - сосут, как грудные
дети.
Нам, женщинам, не дано так точно скопировать младенческое наслаждение во
взрослом возрасте - я несколько раз пробовала сосать мужскую грудь, это совсем
не то. Но, видимо, в подсознании остался рефлекс грудного ребенка, и когда вы
сосете что-то живое, теплое, когда вы можете забрать это к себе в рот, как
когда-то забирали в рот материнскую грудь, - рефлекс срабатывает и возрождает
память о младенческом наслаждении.
Так или иначе, но я открыла, что лукавая девочка с обложки итальянского журнала
была права - сосать этот предмет приятно, мысли отлетают куда-то в сторону, о
них забываешь, двумя руками держишься за крепкий и живой корень члена или
жесткий, в волосах мешочек с яичками, а язык, небо, рот, губы - все становится
одним инструментом игры, твоим главным органом вбирания, втягивания и
выталкивания, одним сосательным органом.
Постепенно передвигая свои руки от головки к корню и мешочку с яичками, я все
больше и больше забирала в рот член Виталия Борисовича - уже не только головку,
но и ложбинку между головкой и стволом, а потом - и часть ствола с голубыми
прожилками. Я чувствовала, что он уже проталкивается вдоль моего языка к горлу,
что еще немного - и я стану задыхаться, и вот это заполнение всей полости рта
крепким живым и упругим предметом и ощущение что вот-вот, одним нажимом он может
пронзить тебя насквозь или ты сама можешь пронзить им себя, и искушение взять
глубже, еще глубже, еще, вобрать его в себя целиком, как, наверное, когда-то
хотелось вобрать в себя всю материнскую грудь, - этот комплекс рождал сочетание
страха и удовольствия, и даже удовольствия в самом страхе, потому что испытывать
страх, обмирать от страха - тоже порой приятно, во всяком случае - когда имеешь
дело с мужчиной.
Конечно, в ту мою первую встречу с мужским членом я не анализировала все это, я
была просто взбалмошной любопытной девчонкой, которая впервые держала в руках
то, о чем читала только на заборах, и оказалось, что это совсем не так ужасно и
отвратительно, и вообще непонятно, почему это слово такое бранное, когда на
самом деле этот предмет можно целовать и даже сосать с большим удовольствием. И
при этом там, внизу, под животом, пробуждается что-то еще незнакомо приятное,
волнующее, и какие-то, судорожные толчки истомы бегут оттуда, снизу, по вашему
животу, рождая неосознанное еще тогда мной желание, и уже не голова, не сознание
управляет вами, а вот этот внутренний позыв.
Я вдруг ощутила, как все мое тело задвигалось в такт этому позыву, бросая мои
губы вперед и вперед заглатывать, засасывать этот возбуждающе горячий предмет, я
еще не осознала, что это за чувство во мне, откуда оно, но в эту минуту уже
какая-то сильная клейко-соленая струя ударила вдруг из этого предмета в мое
горло.
Слава Богу, Виталий Борисович тут же и вытащил его из глубины моего рта, давая
мне возможность не захлебнуться, но вытащил не целиком, а, крепко держа меня
жесткими сильными руками за затылок, говорил:
"Глотай, глотай!"
Я слышала его сквозь туман ужаса, как сквозь воду, когда тонешь, и я брыкалась в
его руках, словно тонущая, но он не выпускал моей головы, а говорил настойчиво,
просто приказывал:
"Глотай!"
И хотя слезы брызнули из глаз, я сглотнула - куда было деваться, ведь новый удар
этой жидкости заполнил рот. Я проглотила эту горько-солоноватую жидкость, в
ужасе думая, что это он пописал в меня. Потом я оттолкнула его от себя, наконец,
и тут уже увидела сквозь слезы, что эта жидкость совсем другого цвета, что из
головки его члена сочится что-то белое. И пока я хватала открытым ртом воздух,
он успел снова войти мне в рот, и голос его звучал умоляюще:
- Ну, еще, девочка, еще чуть-чуть! Отсоси до конца!
Теперь, когда я увидела, что это совсем не моча, мне стало легче, спокойнее, я
уже покорно проглотила еще две порции и ощутила, как в моих ладонях и во рту
этот предмет успокоился и стал отмякать.
Виталий Борисович бессильно отстранился от меня, я все еще стояла перед ним на
коленях, утирая слезы и соленые губы, и тут я увидела то, что поразило меня
больше всего в этот день: этот большой предмет, который я искала столько дней и
нашла наконец, он на моих глазах стал вдруг все уменьшаться и уменьшаться, не
только прячась куда-то внутрь, но и обвисая крючком, как малюсенькая сосиска.
- Потрясающе, девочка! Потрясающе! - говорил Виталий Борисович. - У тебя просто
талант.
Я не слышала его.
Я смотрела с изумлением и страхом на то, как уменьшается его предмет, и не
понимала, почему его это не беспокоит. А он уже одел плавки и брюки, и теперь
ничего не выпирало в них, совсем как у всех остальных мужчин. И только теперь у
меня мелькнула догадка, что, может быть, у всех мужчин, от которых я
отворачивалась на улице с презрением и жалостью, тоже есть в штанах что-то, что
может быть таким же большим и интересным.
А Виталий Борисович, гладя меня по голове, сказал:
- Я включу тебя в сборную по плаванию, и мы поедем на сборы "Динамо". У тебя
просто талант.
Глава III. КАК НЕПРОСТО ПОТЕРЯТЬ ДЕВСТВЕННОСТЬ.
Казалось бы, потерять девственность очень легко. Стоит снять трусики, раздвинуть
ноги и...
А на деле это далеко не так.
И самое трудное здесь - найти мужчину, который сделает вам эту операцию
психологически правильно и безболезненно. Потому что иначе женщина может стать
фригидной или вообще возненавидит всех мужчин.
У меня есть масса знакомых женщин, которые до сих пор не имеют понятия о
настоящем сексе только потому, что сняли трусики и раздвинули ноги совсем не
тому мужчине.
Да, первый мужчина - это как второй отец. Вслед за родителями, которые дали вам
жизнь, он дает вам понимание и ощущение этой жизни в ее полном объеме.
Конечно, когда я приобщилась к тайне мужской ширинки, я понятия не имела обо
всех этих проблемах, На спортивных сборах общества "Динамо" в городе Краснодаре,
куда повез меня Виталий Борисович в составе сборной нашего района по плаванию,
чувственность и любопытство вели меня от одного спортивного члена к другому. А
точнее, они сами передавали меня от ширинке к ширинке знаменитых тогда
спортсменов - чемпиона СССР по фехтованию Г., чемпиона по спортивной гимнастике
А., чемпиона по самбо О., тренера белорусского "Динамо" 3. и так далее.
Да, мужские ширинки распахивались передо мной там повсюду - и в номере
спортивной гостиницы "Динамо", и в раздевалке плавательного бассейна, и просто в
парке, на пляже.
И пенисы - большие и небольшие, сухостойкие и нетерпеливо-влажные с самого
начала - я довольно быстро привыкала к горьковато-клейко-соленому вкусу мужской
спермы и глотала ее уже без отвращения, а то небольшое возбуждение, которое
возникало у меня самой в ходе минета, не успевало развиться в сексуальное
женское желание, как они уже кончали.
Как известно, женщина возбуждается медленней мужчины, тут нужен длительный
подготовительный период настроя, но при минете такого периода нет.
Те мужчины, с которых я качала, были к тому же спортсмены, готовились к
соревнованиям и потому берегли свои силы. Тренеры вообще запрещали им заниматься
сексом перед выступлениями. Но в роскоши короткого минета они себе отказать не
могли.
А потому никакой подготовки, настроя не было - они зазывали меня к себе в номер
или в парк на прогулку, два-три поцелуя, и вот уже крепкие мужские руки наклонят
мою голову вниз, к паху, где в полной боевой готовности подрагивает от
возбуждения очередной вздыбленный предмет.
И то ли я делала это слишком хорошо, то ли они давно держали себя на голодной
сексуальной диете, но чаще всего процесс длился не больше минуты, я еще только
приближалась к своему возбуждению, а уже первые фонтанчики спермы ударяли мне в
горло, в небо или в язык.
На большее эти спортсмены не претендовали, даже тренеры. Имея возможность
удовлетворить свою похоть таким легким и приятным способом, они уже не хотели
тратить силы ни на что другое. К тому же чисто психологически это было для них
куда проще - ведь лишать пятнадцатилетнюю девочку девственности и хлопотно и
ответственно, это статья 171 Уголовного кодекса - "растление
несовершеннолетних", а тут - никаких хлопот, снял плавки, дал отсосать и - будь
здорова!
Я спрашиваю себя сейчас, - а что же вело меня в то время от одного мужского
члена к другому, от одной ширинки к следующей?
Распущенность?
Нет, я так не думаю.
Я была до этого нормальной девочкой, любопытной - да, но не более того, это
любопытство толкнуло меня сделать первый минет, а потом?
ПРОБУЖДЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ!
Никогда до этого я не целовалась с мальчишками или взрослыми парнями и не знала
этих восходящих стадий пробуждения желания - поцелуи, объятия, прижимание тела к
телу, ласковое прикосновение мужских рук к шее, груди и так далее.
Минуя все это, я сразу нырнула к мужской ширинке, но моя внутренняя
сексуальность не могла обойтись без этих подготовительных ступеней, и потому,
когда они уже кончали, чувственность во мне еще только-только начинала
пробуждаться и требовала продолжения. Это продолжение я и искала, видимо, в
следующих минетах, но они не были непрерывными, между ними было время, иногда
день или два, или во всяком случае - несколько часов, и следовательно - все как
бы начиналось сначала и опять же не доходило до кульминации.
Конечно, ни о каких спортивно-плавательных достижениях речи не было - Виталий
Борисович взял меня запасной в команду юношеской сборной нашего района, во время
тренировок я плавала вместе со всеми, и, кажется не хуже других, но на
соревнованиях сидела на скамье запасных.
Впрочем, меня это не очень огорчало.
У меня была хорошенькая точеная фигурка, без той излишней полноты в ногах и
плечах, которая появляется у профессиональных пловчих, у меня были стройные
ножки, маленькая, но уже оформившаяся грудь, высокая шея и длинные волосы, и мне
нравилось сидеть в красивом спортивном купальнике рядом с тренером и другими
спортсменами и ловить на себе открытые, заинтересованные мужские взгляды и
завистливые взгляды провинциальных краснодарских девчонок.
Я же со своей стороны уже наметанным взглядом следила за плавками на спортсменах
и могла почти без ошибки определить, какой величины будет содержимое их плавок в
возбужденном состоянии. И хотя я уже разобралась к тому времени, что величина
еще не определяет стойкость, меня все еще влекли большие, как на картинке
итальянского журнала, члены. Но даже самый большой, просто огромный член тренера
белорусского "Динамо" не довел меня до подлинного возбуждения. И все потому, что
не было подготовительной стадии.
И только однажды я почувствовала проснувшееся желание почти целиком.
Произошло это в самолете.
За три дня до окончания сборов я получила из дома телеграмму - родители уезжали
в отпуск и хотели, чтобы я приехала домой за пару дней до отъезда. Виталий
Борисович отпустил меня легко - нужды во мне, как в пловчихе, никакой не было, а
в сексе он уже и так сменил меня на какую-то местную краснодарскую блондинку.
Я быстро собралась и поехала в аэропорт.
Но среди лета достать на юге билет в Москву - дело нелегкое, на аэродроме
творилось что-то жуткое, аэропорт был запружен народом, люди сутками сидели в
очередях в ожидании свободных мест. К вечеру я с трудом добралась до кассы и
взяла билет аж на послезавтра.
И тут я услышала, как какой-то молодой мужчина с таким же, как у меня, билетом
на послезавтра просил диспетчершу пропустить его на летное поле, к самолету,
который вылетал в Москву сейчас.
- Я - артист театра на Таганке, - говорил он ей. - Мне кровь из носу нужно
завтра быть в театре, иначе сорвется спектакль.
При этом он украдкой сунул той девушке-диспетчеру плитку шоколада, и она сказала
негромко, чтоб не слышала очередь:
- Ладно. Бегом вот сюда, посадка уже закончилась. Но я ничего не видела...
Мужчина нырнул за стойку к служебному выходу на летное поле, я - за ним.
- Куда? - крикнула мне диспетчерша.
Но я уже пробежала вместе с ним через дверь, и она не стала нас догонять, ее
осаждала очередь крикливых пассажиров с детьми.
Мы выбежали на летное поле. Вдали, с уже включенными огнями и пустым трапом, по
которому давно поднялись пассажиры, стоял готовый к отлету самолет.
- А ты куда? - крикнул мне на бегу мужчина.
- Туда же, в Москву!
Мы добежали до самолета, на верхней ступеньке трапа стояла стюардесса, она
крикнула нам:
- Все! Посадка окончена! Мест нет!
- А где командир? Командир на борту? - крикнул ей снизу этот артист.
- Я сказала - все. Посадка окончена! И в это время мы увидели экипаж - трое
мужчин в летной форме шли по летному полю к самолету от здания аэровокзала:
посреди пожилой, лет сорока семи командир, плотный, коренастый крепыш в темносинем
форменном костюме, и с ним два молодых, лет тридцати - второй пилот и
штурман.
Артист поспешил к ним навстречу, я невольно потянулась за ним. Встретив их, он
стал втолковывать командиру что-то о завтрашнем спектакле в московском театре, о
том, что ему кровь из носу нужно быть к утру в Москве, а тем временем вся эта
троица внимательно поглядывала на меня, и, наконец, командир сказал:
- А это кто? Тоже артистка?
- Ну... в общем... - замялся артист, чувствуя их явный интерес к моей персоне.
- Ну, если она меня поцелует... - сказал вдруг командир, усмехаясь, - я найду для
вас пару мест.
Артист повернулся ко мне и тут же сыграл естественную непринужденность:
- Конечно! Какой может быть разговор?!
И тогда я - ничего больше не оставалось, представьте себе пустое ночное летное
поле, готовый к отлету самолет и несколько фигур у трапа - я подошла вплотную к
командиру самолета и на глазах у его помощников и стоящей на трапе стюардессы
обвила его за шею руками, приподнялась на цыпочки и крепко поцеловала прямо в
губы. Практически я почти висела на нем, держась за его шею двумя руками, и тело
мое соприкасалось с его телом, и тут я почувствовала ногами, что там, в его
штанах за ширинкой тоже наметилось оживление. Я расцепила руки, опустилась на
асфальт летного поля и весело посмотрела ему в лицо.
Он усмехнулся и сказал:
- Прошу в самолет.
Самолет действительно был забит пассажирами до отказа, и потому стюардесса
усадила нас с актером не в пассажирском салоне, а между ними - в отсеке у
входной двери на двух откидных стульчиках.
Когда самолет взлетел, стюардесса принесла нам плед на случай, если будет
холодно, и через час, когда пассажиры первого и второго салонов уснули, мы с
актером оказались совершенно одни в этом отсеке. Собственно, нас тут и с самого
начала почти никто не беспокоил - у пассажиров первого салона туалет впереди, а
для пассажиров второго салона - сзади.
На этих откидных стульчиках-сиденьях не было подлокотников, поэтому ничто не
отделяло меня от актера, мы с ним оказались бок о бок и локоть к локтю, а потом,
когда в полете, стальная дверь самолета покрылась изнутри изморозью на заклепках
и вдоль шва, и стало действительно холодновато - мы с ним завернулись в один
плед, он обнял меня за плечи, я прикорнула у него на плече, и оба мы попробовали
вздремнуть.
Но я не спала. В конце концов, я впервые в жизни познакомилась с настоящим
артистом из настоящего театра - да еще из какого - из Театра на Таганке!
Когда мы поднимались по трапу в самолет, он сказал командиру, что приглашает его
на любой спектакль в свой театр на Таганке и гарантирует лучшие места.
А мне, едва мы остались одни в отсеке, сказал:
"Молодец, выручила, как настоящая артистка. Сколько тебе лет?"
- Пятнадцать, - соврала я, чуть прибавив, и мне показалось, что это его
несколько разочаровало, он призадумался.
Потом мы еще поболтали немного, я рассказала ему о спортивных сборах, а он
назвал мне несколько фильмов, в которых он снимался и снимается сейчас, и я
вспомнила, что, действительно, видела его лицо в кино.
Наконец мы затихли под пледом. Он сказал, что устал за день, была трудная
киносъемка, а утром ему уже нужно в театр на репетицию. И затих, задремал. А я
все не спала. Моя голова лежала у него на плече, я слышала его ровное дыхание, и
ощущала у себя на плече тяжесть его руки, и все гадала - спи
...Закладка в соц.сетях
