Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...т он или не спит,
неужели он может вот так легко, без всяких, спать, обнимая меня?
Что я для него - пень? Пустое место? Уродина какая-то?
На меня обращали внимание чемпионы страны, тренер белорусской сборной, между
прочим, четыре дня меня обхаживал, а на стадионе, когда я сидела в спортивном
купальнике на скамье запасных, - с меня десятки мужиков глаз не сводили...
А он... Ну, подумаешь, артист!
Конечно, у этих артистов десятки красивых женщин, а на Таганке, когда они
выходят после спектакля, толпа девчонок с цветами поджидает их у выхода, я сама
видела, и они там, безусловно, могут взять себе любую, и все-таки...
Неужели он спит? Сколько ему лет? Тридцать или тридцать три? И почему он спросил
у меня сколько мне лет? А если бы мне было шестнадцать или семнадцать, он бы
тоже вот так спокойно спал?
Я пошевелилась чуть-чуть, будто во сне. Он тоже шевельнулся, не открывая глаз.
- Вы не спите? - спросила я негромко.
- Сплю, - сказал он, но рукой чуть плотней прижал меня к себе, а вторую руку под
пледом вдруг положил мне на грудь.
Я замерла. Вот те раз! Что делать? Вот так сразу - руку на грудь! Сбросить?
Отодвинуться? Выскочить? Или просто убрать его руку своей рукой и сказать: "Не
надо". Но тогда он действительно решит, что я маленькая девчонка, и уснет себе,
и не видать мне знакомства с настоящим артистом из Театра на Таганке...
Так я сидела, замерев и не зная, что делать, но и он не шевелился, и дышал ровно
и спокойно, как во сне. В конце концов, подумала я, ну и пусть лежит его рука
где лежит, если ему так удобно, он ведь больше ничего и не делает - ну положил
руку на грудь, и все. Действительно, так даже удобней сидеть и - немножко
приятно чувствовать мужскую руку у себя на груди.
Неожиданно его пальцы чуть шевельнулись, слабо, почти неслышно сжав мою грудь, и
это тоже оказалось приятно, и я снова не отреагировала, не шевельнулась, не
запротестовала.
Теперь в ночном полумраке самолетного отсека мы оба сидели с закрытыми, как во
сне, глазами, не шевелясь, но под пледом, укрывавшим наши плечи, началась своя
возбуждающаяся жизнь.
Мерно и мощно гудели двигатели самолета, в салонах самолета спали пассажиры,
внизу, под нами, на глубине нескольких тысяч метров была земля, а здесь, в небе,
под пледом "Аэрофлота" рука моего соседа спокойно расстегнула пуговички на моей
блузке, потом - переднюю застежку бюстгальтера (я сделала короткое, неуверенное
движение сопротивления, но его вторая рука чуть сильней прижала меня к нему), и
вот он уже держит ладонь у меня на груди, обнял этой ладонью всю грудь и
несильно, приятно мнет ее, гладит сосок, а другой рукой чуть приподнимает мое
лицо за подбородок и целует в губы. Приятная волна истомы идет по мне от груди и
целующихся губ куда-то в живот, в ноги...
Мы целуемся долго, все крепче. Его мягкие теплые губы держат мои губы, и я
чувствую ими его влажные зубы и кончик его сильного языка, я слышу, чувствую,
как он гладит мою грудь, потом живот, потом вторую грудь и снова живот, и у меня
замирает дыхание от истомы и просыпающегося желания, и я чуть шевелю губами в
ответ на его поцелуй.
Теперь его рука уверенно, властно гуляет по моему телу. Грудь, живот до кромки
трусиков и джинсов, потом плечо, шея, и снова грудь.
Тем временем, все больше распаляясь, мы целуемся, и мой язык уже у него во рту.
От этих поцелуев мое сознание отлетает куда-то за борт самолета, мы и так в
поднебесье, но теперь я еще и внутренне куда-то лечу, воспаряю, и только ощущаю,
что его рука все чаще упирается в край трусиков и джинсов, а потом - как раз
тогда, когда внизу моего живота появляется какое-то новое, уже сверлящее жжение,
или нет - какое-то теплое пульсирование, - именно в ЭТОТ момент его рука вдруг
ныряет мне под резинку трусиков и ложится именно туда, где что-то легко и тепло
пульсирует.
Я задохнулась, дернулась было, но он крепко обнимал меня другой рукой и не
отпускал моих губ, а вторая его рука плотно лежала в самом низу моего живота,
будто успокаивая пульс.
Я почувствовала, как его указательный палец лег на губы влагалища, и я
испугалась, что он сейчас просто проткнет там все этим пальцем, но он сказал в
этот момент негромко:
"Нe бойся, я не пойду дальше..."
И, действительно, он только мягко, приятно-нежно прижимал свой палец к этим
губам, и я ощутила, как что-то влажное появилось там из меня, и это влажное
смочило его сухой, чуть шершавый палец и сделало его еще приятней, нежней.
Теперь он перестал меня целовать, теперь мы сидели просто обнявшись под пледом,
и все мое существо сконцентрировалось на этом нежно-легком, уверенном и приятном
поглаживании его ладони и пальцев внизу моего живота, где я сочилась истомой и
непонятным желанием. Второй рукой он взял меня за локоть и направил мою руку к
своей ширинке и прошептал: "Расстегни там", но я и без него знала, что он хочет,
и привычной рукой нырнула к нему под трусы.
Горячий, вздыбленный член его оказался у меня в руке, я обняла его ладонью и
стала медленно и нежно водить вверх и вниз, в такт движению его пальца у меня на
влагалище. Но резинка его трусов мешала мне, мне было неудобно, и тогда он
сказал:
- Опусти! Опусти мои трусы и брюки!
- Вы с ума сошли!
- Ерунда. Все спят. Под пледом ничего не видно. Давай! - сказал он весело, и мне
вдруг тоже стало весело от этого приключения, и он чуть приподнялся на сиденье,
а я двумя руками сняла с него брюки и трусы до колен, и теперь его освобожденный
член был весь у меня в руках, он подрагивал, пульсировал.
- Сядь ко мне на колени, - сказал он вдруг.
- Да вы что! Сюда же могут войти!
- Ерунда! Ты сядь боком. Под пледом ничего не видно. Давай!
Он чуть приподнял меня рукой, под низ моего живота, а когда я садилась к нему на
колени, он вдруг быстро, ловко спустил мои расстегнутые джинсы и трусики, и я -
практически голая - оказалась у него на коленях, а его член уже вместо пальца
оказался у меня меж ногами. Каким-то непроизвольным движением я сжала его
коленками. Крепко - как клещами.
Он заерзал. Держа меня двумя руками за бедра, он попробовал приподнять меня - не
вышло, попробовал разжать мои ноги, но, хотя я не рекордсмен по плаванию, но
ноги у меня крепкие, я судорожно сжимала их.
- Ты девочка? - спросил он.
- Да.
- Ч-черт! - сказал он с явной досадой. - Ладно, садись на место.
И сам стал одевать мне спущенные трусики и джинсы.
Я села на свое место рядом с ним и затихла, я уже догадывалась, что сейчас
произойдет - сейчас он заставит меня сделать ему минет, но он все медлил.
Он сидел, тяжело дышал, лениво обнимая меня одной рукой, голова откинута, глаза
закрыты. Мне было жалко и его и себя. Мне очень хотелось продлить то наслаждение
истомой, которое родилось под его ладонью внизу моего живота, и я знала, что оно
продлится во время минета, но не полезу же я сама к нему в ширинку.
Укрытые пледом, мы сидели молча и разгоряченно.
Вялой рукой он снова взял меня за локоть и направил мою руку к своему члену.
Я нашла его член и стала гладить, чуть сжимая. Толстый ствол был уже напряжен до
предела. И тогда он сильной рукой вдруг нажал мне на затылок и сказал, как
когда-то Виталий Борисович:
- Поцелуй! Я прошу тебя: поцелуй!
Наверно, он думал, что и тут я ничего не умею.
Но укрытая пледом, я с удовольствием принялась за знакомое дело.
Он застонал от удовольствия, новое желание и истома родились внизу моего живота,
но тут он кончил, сперма ударила мне в рот, я еле успевала сглатывать.
Обессиленный, он с закрытыми глазами откинулся к стене, и я выпростала из-под
пледа голову, утерла губы и тоже откинулась, дыша открытым ртом и слушая, как
колотится мое сердце и как там, внизу живота живет неутоленное жжение.
И в эту минуту в отсеке появился командир самолета.
Он посмотрел на нас, решил, что артист спит, и поманив меня жестом к себе,
спросил тихо:
- Хочешь посмотреть кабину летчиков?
Я заерзала, незаметным движением застегнула джинсы и еще повозилась немного,
застегивая под пледом блузку. Потом осторожно, будто артист и на самом деле спит
(он замер под пледом со спущенными брюками и притворился спящим), я аккуратно
выбралась из-под пледа, не открывая артиста, и ушла за командиром самолета.
Войди он пару минут назад - хорошую бы он увидел картину!
Через первый салон со спящими пассажирами командир самолета провел меня к двери
в пилотскую кабину и открыл ее.
За дверью была небольшая рубка штурмана. Конечно, это командир сказал мне, что
это рубка штурмана. Здесь в окружении больших ящиков с мигающими глазками сидел
молодой тридцатилетний блондин штурман, а потом была еще дверь, и когда командир
открыл ее, я ахнула от восторга.
Через стеклянную конусообразную кабину я увидела рассвет с высоты семи тысяч
метров - я не могу это описать!
Далеко впереди нас перистые облака были окрашены оранжево-зеленым светом
восходящего солнца, внизу, далеко-далеко внизу, сквозь облака была видна земля -
вся, как лоскутное одеяльце в стежках речек, и самолет плыл над ней в окружении
каких-то огромных, ватно-белых хлопьев облаков. Нет, я все равно не могу этого
описать...
Второй пилот - командир назвал его Володей - сидел справа в глубоком кресле,
держал руку на какой-то рогатине (командир сказал мне, что это штурвал), над ним
была большая панель с разными приборами и лампочками. Точно такое же кресло с
такими же приборами и штурвалом было пусто слева, и командир вдруг сказал мне:
- Садись, поведи самолет.
Я посмотрела на него с испугом, но он улыбался поощрительно.
Я расхрабрилась и залезла в пустое кресло, но тронуть штурвал самолета я,
конечно, боялась.
- Смелей! - усмехнулся командир. - Берись за штурвал.
Он взял мою руку и положил ее на штурвал, и теперь моя рука была на штурвале
самолета, а на моей руке - рука командира, и он сказал второму пилоту:
- Убери автопилот.
И вот я чувствую, как сильная, уверенная рука командира чуть нажимает мою руку,
и штурвал чуть-чуть, на сантиметр уходит вперед, и вижу, как земля и горизонт
падают вниз, а мы словно идем вверх и вверх. Я поднимала самолет! Крепкая рука
командира лежала на моей руке, и я почувствовала, как какой-то ток восторга и
преданности прошел от меня к нему по этой руке, и в ответ он чуть сжал мою руку
и заглянул мне в глаза:
- Нравится? - спросил он. - А теперь на себя, чуть-чуть.
Мы с ним выровняли самолет и опять повели его по курсу, я все не убирала своей
руки со штурвала, и командир не убирал руку с моей руки, а другой рукой он одел
на себя ларингофон.
И в это время второй пилот вдруг щелкнул каким-то рычажком, встал со своего
кресла, вышел из кабины и закрыл за собой дверь.
Теперь мы с командиром вели самолет действительно вдвоем, и он все смотрел на
меня и улыбался, и какой-то ток все шел и шел через наши руки друг к другу,
- Нравится? - опять спросил он.
- Очень! - сказала я.
Он нагнулся ко мне и поцеловал меня в губы, и я сразу ответила на этот поцелуй и
тут же испугалась, что пошевелила рукой.
- Ой! Я двинула тут что-то! - сказала я. - Мы с курса собьемся!
Он улыбнулся:
- Не бойся. Мы уже на автопилоте. Ну-ка, поцелуй меня еще раз.
Я сделала это с удовольствием.
Я сидела в кресле командира самолета "ТУ-104" на высоте семи тысяч метров над
землей, и целовалась с командиром в пустой пилотской кабине и чувствовала, как
еще неостывшее, неутоленное артистом желание поднимается снизу моего живота и
кружив мне голову. И я чувствовала, что такое же желание проснулось у командира.
Я понимала, что второй пилот ушел не зря, что никто сюда не зайдет без
разрешения командира и никто нам не помешает, и самолет идет на автопилоте, сам
по себе, и потому я смело сняла руку со штурвала и обняла командира.
Нам было очень неловко целоваться в тесной кабине, командир стоял над креслом
согнувшись, и моя голова упиралась ему в бедро, и я сразу почувствовала как в
его синих авиационных брюках стала оттопыриваться ширинка.
Я знала, что мне предстоит сделать, и сама захотела этого.
И не спрашивая его, я спокойно расстегнула пуговички у него на ширинке.
Под брюками у него были белые индийские трусы с прорезью посередине, и я легко,
даже не снимая с него трусов, извлекла через эту прорезь коричнево-розовый
напряженный член и поцеловала его.
Командир замер в неудобной, скрюченной позе, но не двигался. Только дышал надо
мной.
Я обцеловала его член со всех сторон, облизала язычком, как эскимо, и когда
командир от наслаждения задышал уже открытым ртом - прерывисто, пристанывая, я
взяла в рот и мягко, нежно стала сосать, все глубже и глубже забирая в себя весь
член.
Рассвет встал над нашей великой Родиной. Трудовой народ просыпался в этот час и
выходил на новую трудовую вахту. Сто пассажиров могучего "ТУ-104" спали в трех
салонах у меня за спиной. Оранжевое солнце вышло из-за горизонта и ослепительным
светом хлынуло поверх облаков в нашу кабину. Мерно гудели мощные двигатели
самолета, и на крыльях его вспыхивали зеленые и красные огоньки. Мы летели над
необъятными просторами нашей могучей страны, и в кабине самолета, на высоте семи
тысяч метров над землей, я, делала минет командиру самолета, вдруг впервые в
жизни почувствовала фантастическое, небесное наслаждение - что-то творилось
внизу моего живота, что-то истекало и кружило голову, и неземная слабость и
невесомость опустошали мое тело.
Я кончила, почти теряя сознание от этой слабости. Не помню, как кончил командир,
как я сглотнула его сперму, - я сидела в командирском кресле, откинувшись от
слабости к спинке, с закрытыми глазами, каждая клеточка моего тела была уже без
сил и без сознания.
Командир застегнул брюки и сел в кресло второго пилота. Будто сквозь пелену
тумана, я слышала, что он стал говорить о чем-то по рации с землей, называя:
- Харьков! Харьков! Я - борт 24-17. Иду в своем эшелоне. Видимость отличная.
Пересекаю вашу зону. Прием.
И какой- то голос сказал по рации в кабине:
- Борт 24-17. Борт 24-17. Вас понял. Вас вижу. Идете в своем эшелоне. До Москвы
видимость отличная. Счастливого полета.
Что ж, для меня это был действительно счастливый полет, я стала в нем женщиной -
хоть и не в полной мере, конечно, но я поняла, какое это наслаждение - быть
женщиной. И, прилетев в Москву, я ринулась искать это наслаждение, я задалась
целью немедленно стать женщиной в полном смысле этого слова.
Глава IV. КАК НЕПРОСТО ПОТЕРЯТЬ ДЕВСТВЕННОСТЬ
(продолжение)
Рано или поздно эта проблема встает перед каждой девушкой - стать женщиной до
замужества или ждать первой брачной ночи.
Конечно, все книжки и родительские наставления твердят об одном - хранить
девственность до замужества и преподнести эту девственность своему мужу в первую
брачную ночь как бесценный дар, как знак честности. А если ты выходишь замуж не
целкой - то это позор, бесчестие не только невесте, но и мужу. В старину, если
обнаруживалось, что невеста не девственна - ворота дома ее родителей мазали
дегтем, а ее, бесчестную, с позором выгоняли из дома жениха.
Этот обычай сохранился и сейчас в наших деревнях, но чаще всего "обманутый" муж
предпочитает молчать о своем "позоре", оставляет "бесчестную" жену дома и за это
превращает ее жизнь в цепь побоев, унижений и кошмаров. А чтобы скрыть позор
первой брачной ночи, наутро из дома жениха, как и положено по обычаю, выносят на
крыльцо для всеобщего обозрения простыню с пятнами крови. Только при обмане
кровь эта, конечно, не из влагалища, а из разбитого мужниным кулаком носа -
кровь, смешанная со слезами избитой "бесчестной" невесты.
Сегодня этот варварский обычай уже не так распространен как раньше, лет
пятьдесят назад. В городах его совсем не соблюдают - кому в городских домах
будешь показывать простыни первой брачной ночи, когда соседи тут годами живут,
не зная друг друга?
Да и молодежь смеется над этим обычаем, презирает его.
И вообще, потеря девственности до замужества уже перестает быть общественным
позором, особенно среди городских жителей. Стать женщиной, "вкусить от
запретного плода" - эта идея приходит сейчас городским (да и многим сельским)
девчонкам в 14-15 лет, и на наших закрытых адвокатских семинарах и совещаниях мы
постоянно слышим цифры и данные о медицинских обследованиях в московских,
ленинградских, киевских, воронежских и других школах - 90, если не сто,
процентов девяти- и десятиклассниц уже не девушки.
Появился даже специальный термин - "школьная беременность", и в сводках годовых
отчетов районных отделов народного образования есть новый регулярный показатель,
скажем: в Дзержинском районе города Москвы - 17 процентов школьной беременности,
по Приморскому району города Владивостока - 29 процентов школьной беременности,
по городу Алма-Ате в Казахстане - 22 процента школьной беременности...
Сведения эти просачиваются в газеты - в "Литературную газету", "Комсомольскую
правду", там глухо пишут об "единичных явлениях раннего созревания школьниц" и,
по мере возможностей, поднимают диспут о необходимости введения в школьные
дисциплины предмета под названием "гигиена девушки" или "половое воспитание".
Но Министерство просвещения боится, что эти предметы только помогут "раннему
созреванию" и "школьному разврату", научат подростков заниматься сексом.
А пока идет эта многолетняя дискуссия в закрытых педагогических кабинетах,
тысячи девчонок самостоятельно делают друг другу чудовищные аборты шпильками и
крючками для вязания, при мнимых и не мнимых признаках беременности, парят себя
в горячих горчичных ваннах, чтобы прекратить беременность, и, стесняясь зайти в
аптеку за противозачаточными средствами, используют вместо них просто уксус,
который вливают себе во влагалище немедленно после акта.
Собственно говоря, противозачаточные средства тоже у нас не Бог весть какие:
четырехкопеечные презервативы подмосковной Баковской фабрики - сухие и толстые
резинки, сквозь которые мужчина уже вообще не чувствует женщину (не так ли,
Андрей? Почему ты ничего не написал об этом в своих главах?), и белые толстые
таблетки для женщин - эти таблетки нужно вложить во влагалище не позже чем за 20
минут до акта, и тогда, растворившись, они наполняют влагалище белой мыльной
пеной, в которой гибнут сперматозоиды. Но при этом мыльная пена во время акта
выходит наружу (мужской член как бы взбалтывает ее в коктейль) и портит все
удовольствие секса. А кроме того, поди высчитай заранее, что через 20 минут -
именно через двадцать, не раньше и не позже! - тебе ложиться в постель и
заниматься сексом.
Может быть, это подходит для супружеских пар в их размеренной половой жизни, но
когда тебе 20, 18 или всего 16 лет, когда ты начинаешь целоваться, думая, что
этим все ограничится, а через полчаса поцелуев взасос теряешь голову так, что
забываешь обо всем на свете, и не только об этих пилюлях, и сама не замечаешь,
как уже раздета в постели или в лесу под кустом, и, заламывая руки от желания,
шепчешь ему "Иди ко мне! Иди ко мне!..." - какие тут к черту противозачаточные
средства!...
Конечно, в ту пору, когда я прилетела с юга, со спортивных сборов в Москву, и
сошла с трапа самолета, я понятия не имела обо всех этих проблемах, я была
ординарной пятнадцатилетней девчонкой, для которой подошло время стать женщиной.
Мамины "не целуйся с мальчишками взасос, не разрешай им трогать себя за грудь и
не езди с ними на мотоцикле" были давно забыты и нарушены, я ринулась выбирать
мужчину, своего Первого мужчину.
И снова, как раньше в поисках большого мужского члена, я бродила по городу,
присматриваясь к молодым и старым мужикам, и прикидывала, кому из них я могла бы
отдаться.
Стояло лето, родители уехали в отпуск, дома была одна бабушка, и я могла шляться
допоздна по городу и пропадать где угодно без всякого контроля. Но и город был
пуст, все подруги разъехались, я болталась по городу одна. Конечно, я находила в
толпе мужские лица, которые меня привлекали - обычно это были 28-30-летние
хорошо одетые мужчины, но, как правило, с ними всегда были девушки.
Хорошие мужчины всегда заняты, черт побери! (А может быть, все иначе? Может
быть, нам просто больше нравятся уже занятые мужчины?)!
Как бы то ни было, мои блуждания по городу ни к чему не привели: то меня кадрили
какие-то сопляки, а то уж совсем дряхлые старики.
После трех или четырех дней блуждания по городу я позвонила этому артисту с
Таганки, но телефон молчал, я стала звонить ему каждые полчаса, боясь, что он
снова улетел куда-нибудь на съемки или на гастроли.
Я застала его за полночь, он обрадовался моему звонку (или сделал вид, что
обрадовался). Во всяком случае, после короткого разговора о пустяках он
пригласил меня к себе в Черемушки на завтра, в два часа дня.
"Может быть, встретимся в городе?" - спросила я.
"Ерунда! - сказал он. - В городе жуткая жара, а у меня тут рядом плавательный
бассейн, искупаемся, пообедаем, а вечером поедем в театр! Давай, подваливай к
двум!"
Я прекрасно понимала, что в программе завтрашнего дня кроме плавательного
бассейна, обеда и театра будет постель, но ведь я и хотела этого, еще как
хотела!
По- моему, я не спала всю ночь. Лежа в постели, я гладила свою грудь, живот,
бедра, словно проверяя все ли на месте, касалась пальцами клитора и губ
влагалища и даже разговаривала с ними про себя:
"Подождите, подождите, миленькие, завтра все будет замечательно, завтра..."
С улицы сквозь открытое окно нашей квартиры доносились - то шум проезжающей
машины, то женские или мужские шаги и голоса - я все слышала, я была как
напряженная мембрана, все запахи мира и свет звезд пронизывали меня в ту ночь, я
не могла уснуть, ночь казалась мне бесконечной.
Я забылась коротким сном лишь на рассвете и вскочила с постели в полвосьмого.
Бабушка не понимала, что со мной происходит. Я выгладила свое лучшее летнее
платье, голубое в красный горошек, я приняла душ, тщательно вымыла голову и
помчалась в соседнюю парикмахерскую делать завивку. Там я час выстояла в очереди
и еще час завивалась, поминутно поглядывая на часы - не опаздываю ли? - и,
наконец, красивая, нарядная, в новеньких туфельках и в лучшем платье, с
подведенными глазками и завитыми волосами - как принцесса, как кукла, через весь
город поехала к Нему.
В метро я ловила на себе пристальные взгляды молодых и пожилых мужчин, и это еще
больше напрягало, натягивало мои нервы, и, возбужденная, бледная, я нашла,
наконец, его улицу и дом с лифтом, поднялась к нему на одиннадцатый этаж.
О, как колотилось сердце, когда я остановилась перед дверью его квартиры!
Я перехватила ртом воздух, сглотнула какой-то ком в горле и вдруг спросила у
себя: "А чего ты боишься, дуреха?"
И все- таки я боялась.
Помню, я, наверно минуты три стояла у его двери, не решаясь нажать кнопку
звонка, думая, не сбежать ли, пока не поздно, но в это время раздались шаги на
верхней площадке, кто-то спускался к люку мусоропровода, и я, уже не раздумывая,
нажала кнопку на двери.
Он вышел заспанный, в каком-то линялом узбекском халате и в тапочках на босу
ногу.
- Ого! - изумился он, открыв мне дверь. - Потрясающе! Дюймовочка! Ну, проходи.
Смелей. Не обращай внимания на бардак.
Я вошла.
Его однокомнатная неубранная квартира была оклеена театральными афишами и
киноафишами, на каждой из них в перечне актеров его фамилия была подчеркнута
жирным фломастером, а на некоторых даже была его фотография. А кроме афиш, стены
еще были разрисованы какой-то ерундой и испещрены номерами телефонов.
Но не это огорчило меня. Грязь! Я не спала ночь, я готовилась к этому дню, как к
празднику, я приехала к нему свежая и сияющая, как новая монетка, а он - в этом
засаленном халате, квартира завалена мусором и бутылками, на столе пиво, куски
сухого хлеба и ржавая консервная банка вместо пепельницы, а постель не
застилается, наверно, никогда - смятые и серые от грязи простыни, свалявшаяся
подушка...
Боже, и вот на этой постели должно свершиться главное событие в моей жизни?
Он ушел на кухню заваривать кофе, а я стояла у окна и глотала слезы.
- В чем дело, мать? - вдруг возник он у меня за спиной. - Что такое? Ты плачешь?
Что случилось?
Он хотел обнять меня, но я оттолкнула его руку.
- Ну, понимаю, понимаю, - усмехнулся он. - Ты приехала вся такая красивая, а тут
бордель и грязь. Но я так живу, ну что делать? Вчера сутки был на съемках, и до
этого тоже. Домой заскакиваешь только поспать и - опять или съемки, или
репетиции, поесть некогда. Ну, малышка, извини, я сейчас оденусь и пойдем в
бассейн купаться. Ты захватила купальник?
Тут я вспомнила, что забыла купальник (а ведь он вчера дважды сказал мне по
телефону, чтоб я не забыла купальник), и я разревелась еще больше, а он обнял
меня, и теперь я ревела у него на груди, в его старый и засаленный узбекский
халат.
Он гладил меня по плечам и по спине, а потом стал целовать в шею, в глаза, в
губы, и я, благодарная за то, что он хоть понял меня, стала отвечать на его
поцелуи, и уже через несколько минут он распахнул свой халат, и горячее мужское
тело, пропахшее табаком и пивом, прижалось ко мне, упираясь в живот напряженным,
обтянутым плавками членом.
А потом он поднял меня на руки и отнес в постель одетую и лег рядом со мной, не
прекращая целовать меня. И я отдалась его поцелуям. Обида куда-то прошла, я
целовалась с ним, ощущая, как царапает мою кожу его небритый подбородок, и
чувствуя, как его руки развязывают поясок моего платья и ищут и расстегивают
пуговички у меня на спине. И я не сопротивлялась, когда он снял с меня платье и
лифчик, мне уже было все равно - пусть только это свершится быстрей.
В это время на кухне зашипел сбежавший кофе.
- Вот черт! - сказал он, и голый, в одних плавках ушел на кухню выключить газ, а
я лежала в постели, завернувшись в простыню.
От его небритого подбородка горели щеки, и желание еще не проснулось во мне, и
все-таки я ждала его.
"Пусть! Пусть будет так! В конце концов, какая разница, - говорила я себе, - на
этой постели или на чистой? Пусть это будет сегодня!"
Он вернулся и лег ко мне, и развернул меня из простыни, как и
...Закладка в соц.сетях
