Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...казал:
- Поздравляю тебя. Сегодня у тебя большой день в жизни. После меня у тебя еще
будет много мужчин, может быть - очень много. Но к старости ты забудешь половину
из них, а потом, может быть, и всех забудешь. Но ты никогда не забудешь меня и
этот вечер. И я хочу тебе сказать, как говорят на партийных собраниях: "Спасибо
за доверие!"
Он привлек меня к себе, посадил на колени, поцеловал, и мы выпили, и я ощутила,
как член у него снова пошел в гору. Я посмотрела ему в глаза, он усмехнулся:
- Ты очень вкусная. Вот он и возбуждается. Сними с меня брюки. Ничего, ничего,
учись...
Я сняла с него брюки и трусы. Коричневый, толстый и длинный член торчал, как
пушка, и руки мои невольно потянулись к нему, но я удержала себя.
- Поиграй им, - сказал мне Игорь Петрович.
Я отрицательно покачала головой.
- Ну, хорошо, иди ко мне сюда, на колени. Слушайся меня...
Он сдвинулся на край стула и усадил меня к себе на колени верхом, так, что его
вздернутый член приходился как раз напротив моего входа, и головка его члена
коснулась моего влагалища.
- Вот так, - сказал он. - А теперь сама, медленно надвигайся на меня сама.
Я попробовала. Его руки держали меня под ягодицы и помогали мне, вжимали меня в
него.
Но член не входил, мне было больно, я уже ничего не хотела, и тогда он отпустил
меня и сказал: "Ничего, ничего, не страшно!" и налил в бокал коньяк, и дал мне:
"Выпей. Выпей для храбрости! У тебя от страха мускулы сведены, но ты же видела,
он туда свободно входит, просто нужно расслабиться".
Он заставил меня выпить коньяк - почти полный фужер - и я захмелела, а он снова
уложил меня в постель, лег на меня и стал медленно водить членом по моей
расщелине, гладить ее этим членом, а потом вдруг отрывался от этого места и
переводил член ко мне на грудь и гладил им соски, грудные яблоки, живот и -
снова губы влагалища. Эти касания расслабили меня, коньяк и желание снова
закружили голову, и когда он вдруг нажал своим членом там, внизу, я поддалась
ему навстречу и ощутила, как он вошел в меня, и - это было приятно!
Он вошел в меня, моя трубочка обнимала его коричневый теплый член, волна
нежности к нему пронзила мое тело, и я обняла своего первого любовника и прижала
его к себе, а он вдруг застонал, замычал от кайфа и рывком вытащил свой член из
меня и опять кончил мне на живот, дергаясь в конвульсиях.
И так повторялось несколько раз за эту ночь - стоило ему войти в меня, стоило
мне ощутить начало кайфа, как он уже кончал, и злился при этом, бесился и
объяснял:
- Золото, ты слишком вкусная! У тебя там все такое маленькое, золотое, горячее -
я умираю, я не могу удержаться. А ты еще ничего не чувствуешь, ну прямо беда!
Ладно, давай попробуем с презервативом, в нем я меньше чувствую. Только ты
поцелуй мне сначала здесь, а то он не встанет...
Но мне не пришлось целовать.
Стоило мне взяться за его опавший член рукой и чуть поиграть им пальцами, как
член стал расти, коричневый и большой, и Игорь Петрович засмеялся:
- Ну, ты даешь! Молодец! У тебя просто талант. Ну-ка, иди ко мне на колени
снова.
Он опять посадил меня верхом к себе на колени, я с любопытством смотрела, как он
надел на член презерватив - не наш, советский, а какой-то индийский, со смазкой,
влажный - и вдруг уже совершенно без боли я насела на него, да как! - все глубже
и глубже!
Я вдруг ощутила, что он уходит в меня весь, что моя трубочка заглатывает его все
дальше, дальше, дальше...
О- о, девочки! Это было что-то абсолютно невообразимое!
У меня закатились глаза, остановилось дыхание, но моя трубочка заглатывала его
все глубже, он уже был, наверно, у меня в животе, я не знаю, я не отдавала себе
отчета, я теряла рассудок от страха и блаженства, моя трубочка оказалась такой
емкой, и каждой ее клеточкой я чувствовала этот замечательный, упруго-приятный
предмет, пока, наконец, не заглотила его целиком.
И тут Игорь Петрович стал снимать меня с этого предмета - медленно, медленно
отводил меня руками от себя, выпрастывая свой член, и это скольжение-трение, это
движение члена в обойме моей трубочки было еще чудесней. Словно медленно
вынимают из тебя твою истому, как будто шомполом вытягивается из тебя что-то...
Моя трубочка обнимала его, обжимала, не желая выпускать, а он все уходил,
уходил, выходил из меня совсем - нет! я не могла его выпустить! Я рванулась и
села на него снова, вогнав его в себя до конца, и обхватив Игоря Петровича
руками за спину, судорожно сжала, не давая ему двинуться, держа его в себе
целиком и тая, истекая дурманящей голову истомой.
Держать в себе его член и обжимать его мускулами своей трубочки, обжимать и
расслаблять и снова обжимать было сказкой, блаженством, новой жизнью, но тут он
вдруг опять иссяк - я почувствовала, как он задергался телом, а внутри меня
сильное упругое вещество надавило на стенки трубочки, раздвигая ее.
Игорь Петрович кончил и вышел из меня, хотя я не хотела, не хотела его
выпускать!
Я держала его руками в обхват, не разжимая, но он все равно вышел, и ушел в
ванную снимать этот набрякший спермой презерватив, а я осталась в постели,
бешеная от желания.
Какая- то сила судорогой крутила мое тело, вздымала мне позвоночник, двигала
моими ногами, и даже зубы мои скрипели от желания -мне хотелось броситься за ним
в ванную и немедленно вставить его к себе обратно, потому что моя трубочка, моя
матка, мой живот уже познали что-то сверхневероятное и требовали это еще, еще,
еще!
Мое тело дергалось, как будто он еще был во мне, но его не было, не было, а он
был мне нужен, и потому, едва он вернулся из ванной и устало прилег рядом со
мной, я вдруг набросилась на него, стала кусать ему грудь, шею, руки, я будто
взбесилась.
Игорь Петрович пробовал шутить, останавливать меня, но я уже не помнила себя и
не управляла собой - я нырнула головой вниз, к его опавшему члену и стала
теребить его, дергать, вытягивать руками, требуя, чтобы он встал.
Игорь Петрович вскрикивал от боли и вдруг с силой ударил меня по лицу.
Я очнулась.
На миг я увидела себя и его в этой темной комнате, в этой разметанной постели,
но тут же новая волна бешенства ударила мне снизу в голову, я стала бить его
кулаками по груди, а он прижал меня к себе, прижал и тут... я разрыдалась.
Я хотела его, а он уже не мог, но я ничего не могла поделать с бьющимся внутри
неудовлетворенным желанием. И я ревела у него на груди и дергалась в
конвульсиях, и тогда он сказал:
- Хорошо, сейчас я все тебе сделаю. Ложись. Ну ложись же. Раздвинь ноги.
Он уложил меня плашмя и раздвинул мои ноги, заломив их коленками вверх, и вдруг
поцеловал мне нижние губы.
Я замерла от нового удовольствия. А он стал нежно целовать мои срамные губы и
вылизывать их языком и даже проталкивать этот язык в мою трубочку, а потом
высасывать, высасывать мою щель.
О, это было что-то!
Блаженство похоти разлилось по телу, я поддавала ягодицами навстречу его
поцелуям, но мне еще чего-то не хватало, не хватало чего-то внутри моей
трубочки, но он и это компенсировал - указательным пальцем вошел в эту трубочку,
не прекращая сосать и целовать мои срамные губы. Теперь это было полное
совершенство - обжимать трубочкой его палец и держать срамные губы у него во рту
- он сосал их, оттягивал, вылизывал языком, я почувствовала, как блаженство
выламывает мне хребет, ноги, живот, я захрипела от муки истомы и...
Господи! вот для чего я родилась, оказывается, вот где пронзительно истинный миг
жизни - я кончила!
Я выплеснула что-то внутри себя, но даже это блаженство освобождения продолжало
выламывать мне суставы.
Обессиленная, пустая и хмельная, как новорожденный младенец, я лежала в постели
и пела - каждая моя клеточка пела усталую счастливую колыбельную песню...
Через неделю я освоила все приемы секса, мы трахались и лежа, и стоя, и сидя в
постели и на полу, то я верхом на нем, то он на мне - по семь-восемь раз за
вечер, но мне все было мало, я требовала еще и еще, и сосала его опавший член до
тех пор, пока он хоть чуть-чуть не вставал, и всовывала его в себя, и он уже
довозбуждался внутри меня, потому что моя золотая волшебная трубочка тут же
приводила Игоря Петровича в состояние повой готовности. А когда и это иссякало -
мы занимались тем, что называется "69", и при этом Игорь Петрович старался
вовсю, вызывая во мне бешеные приступы желания, целуя и оттягивая губами мои
срамные губы, и тут я уже кончала подряд по три-четыре раза, пока совершенно
обессиленная, счастливая, с трудом держась на ватных от усталости ногах, уходила
к себе домой...
А назавтра, отбыв в школе свои шесть уроков, я уже с трех часов дня дежурила под
нашим домом, высматривая зеленый "Москвич" Игоря Петровича.
Да, я была как помешанная, я ничего не соображала в те дни, ничего не слышала на
уроках, вся моя жизнь была в моей матке, в моей трубочка, которая требовала,
требовала держать что-то, обжимать, тереться, чувствовать!
И если бы Игорь Петрович пропустил хоть один день, если бы я не дождалась его к
вечеру хоть один раз, я бы не выдержала и отдалась первому встречному в любом
подъезде, на любой садовой скамейке - ничто не остановило бы меня, потому что
ничто мной тогда не управляло, кроме бешеной, ненасытной похоти.
Но Игорь Петрович и сам рвался ко мне, спешил ко мне каждый вечер. Все его
предыдущие бабы, все эти Зины и Маши, говорил он мне в перерывах секса, это были
просто лоханки с выменем вместо груди, сопливые вонючие лоханки.
"Целочка" - называл он меня. - "Ты моя целочка! Иди ко мне! Ты не знаешь, как
вкусно входить в тебя, я за двадцать лет не видел ничего подобного! Трахни меня,
трахни меня сама! Высоси из меня все твоей золотой трубочкой! Еще! Еще! Боже
мой, как хорошо! Боже мой!..."
И я сосала - и трубочкой, и губами, и вылизывала языком - да, я очень полюбила
этот коричневый, большой и могучий член Игоря Петровича, я любила его как своего
ребенка, мне нравилось нянчить его, ласкать, возбуждать и играться с ним - и
возбужденным и опавшим. Он был мой, любимый, ласковый, сильный, он по пятьвосемь
раз за день становился частью моего тела, причем какой! - самой
сладостной частью. Я выучила его как свою грудь, да что там - лучше! Я знала
наизусть все прожилки на нем, когда он вздымался, и гладкую головку, и темнорозовую
прогалину, и морщинистый, поросший жесткими черными волосами мешочек его
яичек, и каждое его яичко в отдельности я ощупала через мешочек и вылизала по
сто раз, и я знала наизусть, на ощупь, какой он в опавшем виде - мягонький,
податливый, с движимой кожицей, которую можно натягивать на головку, так что и
совсем спрятать ее...
Что говорить?! Каждая женщина помнит всю жизнь тот первый мужской член, который
стал частью ее тела и дал ей первое блаженство настоящего секса. И если бы я
была поэтессой, я сложила бы гимн мужскому члену - этому самому восхитительному
творению природы.
Боже мой, сколько потом я перевидала их - вишнево-красных, фиолетовых, розовых,
коричневых, больших и маленьких, стойких и вялых, таких, которые вламываются в
тебя с оглушительной силой боксерского кулака и, кажется, готовы пронзить
насквозь, прорвать матку и добраться под горло, и ты обжимаешь их своей
трубочкой, имеющей удивительное свойство расширяться под любой размер, и,
повторяю, сколько я повидала вялых, неохотных, ленивых, которые приходится чуть
ли не силой заправлять в себя и втягивать, втягивать своей трубочкой, возбуждая
их уже там, внутри себя (да, это беда нашей России - вялые мужские члены,
ослабленные потомственным и массовым алкоголизмом) - сколько я повидала их, но,
пожалуй, самым памятным все равно останется этот коричневый, родной до прожилок,
стойкий, большой и теплый член Игоря Петровича!...
... Это случилось в воскресенье, средь бела дня.
Мы еще только-только приступили к делу, опустили жалюзи, постелили на пол
простыни, разделись догола и легли, и Игорь Петрович стал ласкать меня, как
обычно, и, когда наше возбуждение достигло апогея, он лег на меня, а я подняла
ноги вертикально, обняла ими его за спину, и мой родной, любимый коричневый
красавец вошел в меня и стал действительно моим, тем единственным членом,
которого нам, бабам, так не хватает.
Мне помнится, он сделал семь-восемь движений, и я уже потекла первым оргазмом,
как вдруг... вдруг Игорь Петрович рухнул на меня всем телом, больно ударил меня
головой по лицу и сразу стал тяжелым и неживым.
Я еще не поняла, что произошло, я даже не слышала, как он охнул или застонал, и,
может быть, этого и не было - он просто свалился на меня тяжелым кулем. Ничего
не понимая, я недовольно дернулась под ним, удивляясь, почему он так неожиданно
кончил, и вдруг увидела его закатившиеся глаза и высунутый изо рта язык.
Я с трудом отвалила его от себя, при этом что-то захрипело у него в горле,
словно воздух вышел, и тут до меня дошло - он умер!
Еще не веря в это, я приложила ухо к его груди, как видела столько раз в кино,
но ничего не стучало там, ни звука.
Я посмотрела на член - мой дорогой, мой любимый коричневый член бессильно висел,
чуть свернутый набок.
У меня хватило ума убрать с пола простыню, быстро одеться, выскользнуть из его
квартиры, незамеченной выбраться из подъезда и с улицы позвонить в "скорую
помощь".
Не называя себя и стараясь изменить свой голос под старушку, я сказала, что у
соседа плохо с сердцем и он просил меня вызвать "скорую".
Через два дня были похороны, но я на них, конечно, не пошла.
А потом в квартиру Игоря Петровича въехала его бывшая жена с дочкой Аленкой.
Алена перевелась в нашу школу - красивая девчонка моего роста и с похожей на мою
фигурой. Она перевелась в нашу школу, и мы с ней учились в параллельных классах,
и она все не могла понять, почему я не хочу с ней дружить и ходить вместе в
школу.
Однажды она даже пригласила меня в свою компанию - как она сказала, "к одним
знакомым художникам на сабантуй".
Но я отказалась.
Глава VI. КОГДА МУЖЧИНЫ ДЕРУТСЯ.
Вообще-то, можно было бы написать целую главу о том, как мы, бабы, деремся из-за
мужчин. Последнее время это стало особенно модно, и в наших судах полно таких
дел. То девчонки в кровь избили друг друга из-за школьного красавчика, то
взрослые женщины подрались из-за любовника. Но писать о женских драках мне както
не хочется -может быть, из женской солидарности.
А вот о том, как приятно, когда мужики дерутся из-за нас, женщин...
Конечно, как юрист и служитель закона я категорически осуждаю всякие драки. Но с
другой стороны - из-за чего им тогда вообще драться, мужчинам?
Драться за женщину было принято испокон веков, еще пещерные люди дрались из-за
баб дубинками. Я уж не говорю о том, что это вообще закон природы - лоси дерутся
за лосих, тетерева - за тетерок, даже голуби дерутся за голубок. А мужикам и
подавно Бог велел из-за нас драться, не так ли?
Конечно, были времена, когда это умели обставлять красиво - рыцари дрались из-за
дам на рыцарских поединках, мушкетеры - на шпагах, дворяне стрелялись из-за
женщин на пистолетах.
Я уверена, что женщинам было приятно приезжать на такие дуэли в закрытых каретах
или стоять над сражающимися на трибуне, видеть, как из-за тебя кто-то рискует
жизнью и даже умирает, затем бросить победителю тонко пахнущий духами платок или
красную розу, а после, в ночных альковах, отдаться тому, кто завоевал тебя с
оружием в руках...
К сожалению, в наше время все не так красиво и романтично. В России вообще
предпочитают кулачный бой, смешанный с многоэтажным матом. И хотя это уже не так
романтично, женское наслаждение тем, что именно из-за тебя льется кровь, - это
прапраматеринское природное наслаждение осталось.
Впервые из-за меня подрались мужчины на туристической базе "Валаам" в Карелии.
Может быть, поэтому я так люблю песню Пахмутовой "Долго будет Карелия сниться...".
Но не в песне дело...
Я и не подозревала, что десятки тысяч женщин путешествуют по туристическим базам
страны в поисках романтических любовных приключений и в надежде встретить СВОЕГО
мужчину.
Я приключений не искала, наоборот - я уехала от них из Москвы. Мне было 18 лет,
и, как вы понимаете, у восемнадцатилетней девчонки с моим сексуальным опытом
таких приключений было в Москве хоть отбавляй.
Но я решила передохнуть - я только-только сдала вступительные экзамены на юрфак,
мама достала мне "горящую" путевку в Карелию, на турбазу, и - вот я в Карелии,
на туристической базе острова Валаам, в бывшем мужском монастыре.
Этот остров знаменит еще и тем, что несколько сотен мальчишек приехали сюда
перед войной в созданную здесь Школу юнг, и в июне сорок первого года оказали
немцам героическое сопротивление, и погибли все до одного, сражаясь за этот
остров и за Родину.
Конечно, нас повели по "местам боевой славы" показали заросшие уже окопы и
блиндажи, но я на эту тему распространяться не буду, потому что не об этих
мальчишках речь.
Контингент туристов тут был довольно пожилой - тридцати- и сорокалетние женщины,
а молодых девчонок было только двое - я да двадцатитрехлетняя армяночка Галя,
маленькая, черненькая, вся как комок черного электричества.
И вот нас с ней двоих и стали обхаживать инструкторы турбазы: приглашали на свой
инструкторский костер, на лесные прогулки, на катания на лодках по озеру. Заодно
рассказывали нам "по секрету, что в 41-м году мальчишек здесь просто бросили
безоружных, забыли о них, и, отрезанные от мира, ребята дрались с немцами чуть
ли не ножами, и, действительно, погибли все до одного, а когда немцы взяли-таки
остров и увидели, что против них воевали одни 14-летние ребята, то немецкое
командование устроило этим ребятам почетные военные похороны.
Но дальше вот таких "экскурсий" мы с Галкой не разрешали заходить нашим
ухажерам-инструкторам, а под всякими предлогами держались вместе с другими
женщинами - я, как уже сказала, просто отдыхала от всяких бурных московских
историй, а Галка боялась уходить с этими инструкторами в лес в одиночку.
Так прошло недели две - нехитрые отбрыкивания от все более и более настойчивых
инструкторов, которые хорошо знали, что к концу срока мы все равно сдадимся,
поскольку обычно к концу смены на турбазах как раз и начинается разгул блядства.
Да и мы с Галкой чувствовали, что пора бы уже с кем-то трахнуться - отдохнули за
эти две недели, наглотались лесного и речного воздуха, по ночам в палатке Галка
уже поглаживала свою маленькую грудь и показывала мне, смеясь: "Смотри, как
стоит! Мужика бы!". И мы с ней уже разделили инструкторов - я выбрала высокого,
с бородкой, тридцатилетнего Сашу, а она - 27-летнего блондинистого круглолицего
увальня Романа. И наверно, все бы так и закончилось банальным траханьем в лесу
на туристических спальных матрасах, если бы...
Утром, во время завтрака, в нашей столовой появился незнакомый высокий
сорокалетний мужик с отчаянно голубыми глазами. Крепкой, увесистой походкой он
подошел к окошку раздачи, взял себе какую-то еду и сел за мой столик, посмотрел
на меня своими голубыми глазищами и сказал весело:
- Вас этим дерьмом каждый день кормят?
Я пробурчала что-то в ответ, а он, посмеиваясь, сказал, что если бы его кок
готовил ему такую еду, он бы его вмиг выкинул со своего корабля. Конечно, я
решила, что это он треплется на счет "своего корабля", и сказала ему об этом, но
он, наверно, именно на то и рассчитывал, он рассмеялся, что я так легко попала в
ловушку, и сказал:
- Совсем даже я и не треплюсь. Вот выйдем из столовой, я тебе покажу свой
корабль, "Орел" называется, научно-исследовательское судно.
И действительно, когда мы вышли из столовой, я увидела, что посреди озера стоит
корабль - ну, не такой уж корабль, а речной не то буксир, не то катер. Но всетаки
- корабль, что ни говорите, настоящий, а этот мужик оказался его капитаном.
И он с ходу пригласил меня покататься на этом корабле, но я сказала, что одна не
поеду, конечно, а поеду с подружкой, с Галкой.
- Валяй, бери с собой подружку, - сказал капитан, и вот я сбегала за Галкой, и
мы на лодке поплыли к этому кораблю.
Там нам, конечно, дали возможность покрутить штурвал и показали весь корабль:
кубрик, где жила команда этого "Орла" - механик да два матроса, машинное
отделение и каюту капитана, и нам с Галкой все очень понравилось - и отделанная
деревом каюта капитана, и палуба чистенькая, и камбуз, и Галке моей особенно
понравился один из матросов.
Но катать нас по озеру на этом корабле они в тот день не стали, сказали, что у
них какой-то срочный ремонт, и отвезли нас на лодке обратно на берег, но завтра
действительно устроили нам катание на этом корабле, и я с Галкой по очереди
крутили штурвал, и стряпали что-то на камбузе, и загорали на палубе - короче,
прекрасно провели время.
Никто к нам не приставал, наоборот, чудные оказались люди, песни с нами пели и
стихи читали, хотя, я, конечно, понимала, что этот голубоглазый капитан так
просто от меня не отчалит.
Да я и сама уже не хотела этого.
И вот на третий день, когда этот капитан приплыл за мной и Галкой на лодке к
причалу турбазы, его встретили на причале наши инструкторы - Роман и Саша. И
запретили ему подходить к нашей палатке, а уж тем более - брать нас на свой
корабль.
Ну, я не знаю, какой там у них сложился разговор и с чего все началось (с чего
все начинается у мужиков? ясное дело - с мата), а только помню, что прибегает
кто-то в палатку и кричит:
- Олька, твой капитан из-за тебя с инструкторами дерется!...
Выскочили мы из палатки и видим - на самом деле драка. Настоящая. На дощатом
причале трое мужиков - Саша, Роман и этот капитан бьют друг друга всерьез, у
Романа уже кровь течет по лицу, и от этой крови Роман и Саша еще больше звереют,
вдвоем лезут на этого капитана, но он был мужик здоровый, крепкий и даже в драке
веселый:
- Давай, давай, падла! Налетай, полундра! - дразнил он их и бил в ответ.
Надо было заголосить и ринуться разнимать, но я стояла как вкопанная, и что-то
вроде гордости, радости было у меня в груди - из-за меня дерутся мужчины!
Конечно, я хотела, чтобы победил капитан, и не знаю, отдалась бы я этому Саше,
если бы они с Романом избили этого капитана и выбросили с причала в воду, но
этого не случилось - он одолел их двоих. Ну, не то, чтобы совсем одолел, но
Роману пустил юшку из носа, а Сашке завернул руку за спину так, что тот этой
рукой два дня пошевелить не мог.
Потом они сидели втроем на причале, пробуя отдышаться и переругивались негромко,
а затем капитан встал и подошел ко мне, к нашей палатке, и они его уже не
удерживали. А он подошел ко мне - все наши бабы тут же и разбежались, конечно, -
и, смеясь своими голубыми глазами, сказал:
- Вот что, Олька! Завтра в пять утра мы отчаливаем в Питер. Я тут из-за тебя и
так два дня простоял. Если хочешь - бери свою Галку и ночью мотайте обе ко мне
на корабль, отвезем вас в Питер, все равно у вас путевки кончаются.
И вот мы с Галкой собрали ночью наши вещички, выскочили из палатки и сбежали к
ним на корабль. Сами на оставленной для нас у причала лодке поплыли к этому
"Орлу", а там нас уже ждали с вином и коньяком.
И я вам скажу, что никогда - ни до, ни после - у меня не было таких прекрасных
дней и ночей, как с тем капитаном, который отбил меня у инструкторов на острове
Валаам.
В первую же ночь, когда мы только отплыли, мы спустились с ним в его каюту,
обитую деревом, и под шум корабельного двигателя, под зыбь и качку я отдалась
ему с такой легкостью и страстью, словно знала его и любила всю жизнь.
И я чувствовала, что он имеет меня не просто как очередную бабу, но еще и как
свою добычу, которую завоевал в бою, с кровью - как хозяин, как властелин.
Но именно эта его власть надо мной и приносила мне дополнительное наслаждение.
А в соседней каюте трахалась со своим матросиком моя подружка Галка.
А потом был шторм, мы стояли вдвоем с капитаном под дождем и ветром на палубе,
он прижимал меня к себе под своим резиновым черным плащом и целовал, как
мальчишка, и так мы плыли - сквозь непогоду, брызги, рокот двигателя и встречную
волну, и за эти три дня мой захватчик, мой покоритель, этот крепкий сорокалетний
речной капитан, перетрахавший, наверно, сотню всяких баб из окрестных речных
деревень, превратился во влюбленного и послушного мне мальчишку.
Да, восемнадцатилетняя девчонка, я своим тонким, хрупким телом, девичьей грудью
и тем самым местом, которое почему-то называют "срамным", - я победила своего
победителя, покорила его.
Конечно, то, что Андрей называет "романтикой в сексе", сыграло здесь свою роль.
Все-таки он был капитан, все-таки дело происходило на озере, в шторм в
капитанской каюте - может быть, еще и поэтому я отдавалась ему тогда с таким
азартом, что он уже даже не стонал, когда мы кончили, а просто умирал у меня
внутри, сходил с ума и умирал в моем теле, источая из себя последние капли
жизни.
Но не для того ли и дерутся мужики из-за баб, чтобы потом мы покоряли их - наших
завоевателей?
... Когда после этих трех дней круглосуточного плавания и секса я вернулась домой
в Москву, мама увидела мое сияющее лицо и розовые щеки и сказала:
- Вот теперь я вижу, что ты действительно отдохнула! Сразу видно, что была на
свежем воздухе!
В первой главе нашей книги Андрей рассказал о том, как он трахнул идеал русской
бабы. Я не хочу оспаривать его высокую оценку сексуальных способностей русской
женщины, наоборот, спасибо ему за это, но, к сожалению, я не могу того же
сказать о русских мужчинах.
Да, я бы не отважилась сказать, что русский мужик, а точнее то, что в России
называется упругим словом "ухарь", - это что-то замечательное и из ряда вон
выходящее.
Легенда о сексуальной мощности русского мужика родилась, я думаю, в
дореволюционных салонах вырождающейся русской аристократии. Скорей всего это
было так: в то время, как ипохондричные и утонченные князья и графы растрачивали
свои мужские способности в спальнях балетных и цыганских артисток, их жены, сидя
в загородных поместьях, находили утешенье со своими батраками. Там, где-нибудь
на
Закладка в соц.сетях
