Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...м
Доме моделей.
30- летняя манекенщица Галина К., крашеная блондинка с аппетитным телом,
стройной фигурой и кожей цвета слоновой кости, романтично-болтливая в жизни и
молчаливо-послушная в постели... нет, пожалуй, это требует отдельного рассказа...
Мы снимали какую-то производственную муть о Хабаровском трубопрокатном заводе -
для телефильма о рабочем классе. Я занимался организацией съемок. Оператор поударному
наклацал дюжину панорам, статики и крупешников трудовых процессов и уже
собирался сматываться с завода, когда в проходной увидел большое объявление:
"Сегодня в клубе завода показ мод Хабаровского дома моделей".
Яркая идея мелькнула в его мозгу, и он тут же помчался к директору завода с
просьбой перенести показ мод из клуба в цех, - мол, мы снимаем для фильма, как
Дом моделей показывает моды во время рабочего перерыва прямо в цехе, среди
"жарких труб, катящихся по металлическим рольгангам".
Кино имеет несокрушимую власть, директор распорядился соорудить в цехе помост
для показа мод прямо рядом с трубопрокатным станом и здесь же поставить палатку,
чтобы манекенщицы могли переодеваться.
И вот представьте огромный цех, трубопрокатный стан длиной с полкилометра, жара
немыслимая, раскаленные трубы выскакивают из огнедышащей, оранжевой от пламени
печи и с лязгом и грохотом катятся по специальным желобкам-рольгангам, а рядом
со станом - временный деревянный помост с брезентовой палаткой, джазовая музыка
из динамиков, манекенщицы демонстрируют моды рабочей и повседневной одежды, а
вокруг - на полу, на диспетчерском балконе, на лестницах и даже на консольных
подъемных кранах - сотни рабочих глазеют на этот необычный спектакль.
Кинооператор не отлипает от камеры, а я, конечно, в палатке для манекенщиц,
"руковожу" процессом.
Ну, я вам доложу, и работа у них - пять манекенщиц, показав какой-то наряд, одна
за другой влетают в палатку, мгновенно сбрасывают с себя все, и тут же с вешалки
- новые вельветовый комбинезон или платье, другие туфли, другую косынку, "Ой,
чулки забыла сменить!" "Девочки, дайте приколку, тут пуговица отлетела!", а уже
пора идти на помост, и тут очередная заскакивает, в секунды сбрасывает с себя
все до лифчика и трусиков и ныряет в другую юбку и блузку, но только: "Туфли,
где черные с пряжкой туфли? Ой, Галка в них выступает, а как же я без черных
туфель?..."
А жара такая от близкого раскаленного металла, что не продохнуть, пот с них,
бедняжек, катится градом, одна другую полотенцем обтирают, лицо под вентилятор и
- снова на помост...
Я был тут как лис в курятнике - манекенщицы не обращали на меня никакого
внимания, зато я ощупывал глазами каждую фигурку, примеряя их на себя.
Опыт приносит мужчине умение почти точно прогнозировать, как будет вести себя в
постели та или иная женщина, и вы уже без труда выбираете даже в большой толпе
свой излюбленный размер бабы - ту фигурку, которую вам ловчее, приятнее иметь.
Даже темперамент чаще всего можно угадать почти без ошибки.
Так вот, в брезентовой палатке, где переодевались манекенщицы, я тоже
приглядывал себе свой размер и приглядел, конечно, восемнадцатилетнюю худенькую
брюнеточку с высоченными стройными ногами. Я уже мысленно представлял себе, как
в номере своей гостиницы буду заламывать эти ноги к себе на плечи, распахивая ее
узкие бедра...
Но в этот момент совсем другая, чуть полноватая манекенщица сказала мне, спешно
переодеваясь в какой-то вельветовый костюмчик: "Помогите мне! Эта чертова
молния!" Металлическая молния никак не застегивалась на ее бедрах, я поспешил ей
на помощь, застегнул эту молнию, а потом еще влажным полотенцем остудил ей
плечи. Еще ничего не произошло, кроме разве того, что я уже сожрал глазами ее
замечательную, большую, торчащую вперед грудь. Она перехватила мой взгляд, наши
глаза встретились, и, вильнув округлым бедром, она убежала на помост.
После показа мод мы с оператором пригласили их в ресторан - всех пятерых
манекенщиц и директоршу Дома моделей, но у большинства из них оказались какие-то
спешные дела, и только две оказались свободны - та восемнадцатилетняя, которую я
наметил первой, и эта, тридцатилетняя.
Можете представить себе, как я заметался, но, похоже, они уже сами разделили нас
между собой и после ужина восемнадцатилетняя ушла в номер к оператору, а Галя
осталась со мной.
Через двадцать минут я уже не жалел и не вспоминал о длинных стройных ногах
восемнадцатилетней.
Когда после душа Галя вышла из ванной абсолютно голая, с влажной матово-белой
кожей, смеющимися голубыми глазами и торчащими вишневыми сосками на большой,
мягко-упругой груди, мой Братец враз налился упрямой, напористой силой.
Но мы не спешили рухнуть в постель.
Я усадил ее на стул, подошел к ней вплотную - так, что мой Брат целиком оказался
в цезуре ее груди. Теперь он, подрагивающий, нетерпеливый, покоился в мягком,
теплом ложе и пульсировал внутри самого себя толчками крови, но - недолго.
Галя сама отодвинула меня, сказала:
- Подожди. Ляжем.
Я лег на кровать, а она легла на меня валетом - мягкой и замечательной грудью
мне на живот и лицом к моему Брату. Теперь ее роскошные бедра были у меня на
груди, я держал их руками, но уже через секунду забыл и об этом деликатесе,
потому что там, внизу, в паху происходило что-то совершенно исключительное. Я
ощутил как в ее губах сначала исчезла головка моего Брата, потом корпус, потом...
Ее мягкий, теплый, влажный рот продолжал медленное, но неуклонное движение
книзу. Я чувствовал, что мой Братец уперся уже в ее дыхательное горло, что
дальше вроде бы нет хода, что она задохнется сейчас, но тут мои руки сами взяли
ее затылок, сделали мягкое, крохотное усилие - еще чуть-чуть надавили ее голову
книзу, и... мой Младший Брат вошел ей в горло!
Это надо ощутить, конечно.
Весь, целиком, до корня, он ушел в нее, и там еще раздвинул нежные хрящики
дыхательных путей и продвинулся в головокружительную, пьянящую, сжимающую
глубину.
Я убрал руки с ее затылка - я все еще боялся, что она задохнется, я понимал, что
малейшим неверным усилием я могу порвать там что-то, и я предоставил ей
возможность отпрянуть хоть на несколько секунд, передохнуть, но этого не
произошло.
Наоборот, она продолжала, все еще продолжала заглатывать Брата, хотя я уже и так
стонал от блаженства, мне казалось, что дальше уже некуда, что он весь кончился,
до корня, но я все еще чувствовал, как она, теперь уже сама, вдавливает его
глубже в свое горло. Она словно знала какой-то секрет, какое-то единственно
возможное положение головы, когда узкая щель дыхательного пути может
расслабиться и пропустить в себя всю толщину мужского члена. При этом рот ее
открылся совершенно и захватил яички, поглотив их и упрятав куда-то под небо...
Да, это был заглот высшего пилотажа, я терял сознание от блаженства, впрочем
блаженство - не то слово, это невозможно описать - мука и стягивающая мозг
истома, какая-то нирвана погружения в другие миры и слияние с доисторическим
опытом предков - нет, я не знаю, как это описать, я отказываюсь.
Прошлое и будущее, истома всего мирозданья отключали мой мозг от сознания
происходящего, и только там, внизу, в моем паху и в ее горле, жила иная, из
других измерений биологическая жизнь - комок страха, наслаждения, боли и
вечности. Я чувствовал, как у меня выламывают суставы, как все мое тело уже не
подчиняется моему разуму, а целиком вместе с членом утопает, засасывается в
узкую, горячую, плотоядную пещеру первобытной похоти.
Я стонал, я вскрикивал, я боялся криком прервать блаженство...
Я кончил ей в горло и умер от изнеможения. Ничто уже не было важно, мир мог
взорваться, лопнуть, треснуть по оси - я не пошевелил бы и пальцем, я лежал
обессилевший и потрясенный пережитым.
А она, затихнув, сползла с меня, глотком коньяка и соком запила мою сперму и
заговорила со мной о чем-то.
Я не отвечал.
Я хотел, чтобы она тут же ушла, растворилась, исчезла, оставив меня сладостно
умирать в наплывающей от бессилия дремоте. Потому что после этого акта я был как
новорожденный младенец, отпавший от материнской груди в безумный сон забвенья -
ни единой мысли уже не было в моей опустошенной блаженством голове.
Но она не уходила.
Она терпеливо переждала мою полудрему, и когда я стал возвращаться из
потустороннего мира в номер гостиницы, она легла рядом со мной, подала мне рюмку
коньяка и совместным действием коньяка и ласковых, блуждающих по моей груди рук,
вернула меня к жизни.
Всю ночь после этого я ублажал ее так, как ей хотелось, - она заслужила это...
На следующий день мы с оператором улетели в Москву, но и там, проводя ночи с
другими, я не мог забыть эту глубокую хабаровскую глотку, этот фантастический
миг встречи с ирреальностью, и уже через две недели вызвал ее на телепробу в
Москву.
Это нетрудно организовать на телестудии, где снимается в год несколько
телефильмов, - всегда есть в запуске картина, куда требуются актеры.
И она стала прилетать в Москву регулярно, хотя бы раз в месяц, - студия
оплачивала мое блаженство.
Я селил ее в лучших гостиницах - "Пекин", "Украина", "Минск", "Москва",
"Россия", и каждая наша встреча начиналась точно как первая - глубоким заглотом.
Она устраивала свою голову в моих чреслах, находила то единственное положение,
которое открывало моему Брату сквозной ход в ее дыхательное горло, и медленно,
не спеша вбирала его без остатка, вместе с яичками, снова и снова отключая меня
от реального мира, уводя в другие миры.
Затем, передохнув, спустившись на Землю, я принимался терзать ее тело - сочное,
крепкое, ядреное тело, не знавшее усталости. Я мял ее крупную спелую грудь,
целовал живот и клитор, и мой Брат уходил в ее мягкие ягодицы...
Конечно, я знал, что там, в Хабаровске, она не ведет монашеский образ жизни, но
с кем она спит в Хабаровске - это меня не касалось, в Москве она принадлежала
только мне, и в дни ее приездов в Москву я таскал ее за собой повсюду - на
Останкинскую телестудию, в Дом кино, в рестораны, таскал как редкую
драгоценность, которую нельзя оставлять без присмотра.
Но именно это привело к драматическому исходу.
В ту зиму мы снимали очередной фильм километрах в сорока от Москвы, и я поселил
телегруппу в пустовавшем зимой пионерском лагере - вся телегруппа, шестьдесят
человек, жила в большом общем корпусе, а я, режиссер и оператор - в уютном
флигеле, у каждого по своей комнате.
Это были замечательные дни, полные напряженной работы, - мы рано вставали и
выезжали на реку на съемки, там стояли декорации партизанского лагеря, это был
фильм о войне.
А длинными зимними вечерами мы играли в карты, пили водку, варили уху или на
студийных машинах отправлялись в Москву, в ресторан Дома кино.
Конечно, я вызвал Галину из Хабаровска, и она неделю прожила у меня - днем, во
время съемок каталась на лыжах и спала, а по ночам мы до изнеможения занимались
любовью.
Я видел, что ей очень нравится такая жизнь - вокруг известные актеры, киношная
суета, вечерние загулы в ресторанах, просмотры зарубежных фильмов в Доме кино и
сладкий секс по ночам на лоне заснеженного Подмосковья.
И вот однажды из Ленинграда прикатил на съемки автор сценария нашего фильма.
Молодой, тридцатилетний, талантливый и удачливый парень - его сценарии все
больше входили в моду в киностудиях, а фильмы пользовались популярностью у
зрителей.
Он покрутился на съемочной площадке, переписал по просьбе режиссера несколько
сцен и пару часов покатался с Галкой на лыжах. А к вечеру она сказала, что ей
пора улетать в Хабаровск - завтра там какой-то ответственный показ мод, и она
должна быть на работе.
Надо так надо - мы собрали ее чемоданчик, я взял студийную машину, и в связи с
такой оказией съездить в Москву к нам присоединился режиссер, пара актеров и
сценарист, и мы все вместе сначала завалились в ресторан Дома кино, весело
поужинали, а потом я собрался отвезти Галю в аэропорт, но она заявила, что ей
еще нужно заехать к подруге, а оттуда она доберется до аэропорта на такси.
Что же, я отвез ее к подруге на проспект Мира, оставил в подъезде какого-то
дома, но уже какое-то недоброе предчувствие шевельнулось у меня в груди.
И особенно оно усилилось, когда, вернувшись в ресторан Дома кино, где еще сидела
наша компания, я не застал среди них сценариста - режиссер сказал, что у него
какие-то дела, и что он уехал из ресторана минут двадцать назад.
Я хмуро выпил подряд три рюмки водки, завел машину и помчался назад, в наш
пионерский лагерь под Москву.
Я уже не сомневался, что Галка сейчас с этим сценаристом в какой-нибудь
гостинице, но что я мог поделать?
Я погнал машину домой, чтобы там спокойно напиться и уснуть.
По дороге, уже на подъезде к пионерскому лагерю, встречное такси с зеленым
огоньком чуть не заставило меня свернуть в сугроб. Я выматерил его и погнал
дальше. Я приехал за полночь, наша группа уже спала, и только на втором этаже, в
комнате сценариста сквозь плотно задернутые шторы пробивался свет настольной
лампы, а в вестибюле у телевизора старая гримерша тетя Сеня вязала что-то.
- Не спим? - бодро спросил я у нее. - Что вяжем?
- Платье для внучки... - ответила она негромко и не поднимая на меня глаз.
Мне это не понравилось, я спросил в упор:
- Тетя Сеня, - а вы нашего сценариста не видели?
Она молчала.
- Тетя Сеня, у него свет горит в комнате. Он что - вернулся?
- Угу... - пробурчала она.
- Не один? С Галей?
- Я ничего не видела. - сказала она, не глядя на меня, и я понял, что сценарист
привез сюда Галку на такси.
Я захлебнулся от бешенства.
Что было делать?
Конечно, она мне не жена, и мы с ней не объяснялись в любви, и я прекрасно знал,
что в перерывах между нашими встречами она спит с кем-то в Хабаровске, да и она
знала, что я тут не храню ей супружескую верность.
Да, она была вольна спать с кем угодно и где угодно на стороне, но чтобы здесь -
на виду у всей киногруппы! - такого наглого блядства я от нее не ожидал.
Я поднялся на второй этаж и постучал в комнату сценариста.
Там уже не горел свет, там было тихо, никто не отвечал на мой стук. Я постучал
еще раз, громче - тишина, никакого ответа.
Ломиться в дверь?
Разбудить шумом всю киногруппу?
Что бы это дало мне кроме позора?
Я сказал в дверь:
- Хорошо, ребята, встретимся за завтраком. Спокойной ночи.
И ушел к себе, в свою комнату во флигель.
Конечно, я не мог уснуть.
Картины их страстей мучили мое воображение. Я живо, ярко представлял себе как
уже не мой, а его Брат проходит через ее влажный рот в ее глубокую глотку и как
он, а не я, сладко отключается от бытия, а потом пьет с ней коньяк и трахает ее
в роскошный зад, и сжимает руками ее роскошную грудь, и снова и снова внедряется
в ее горячую чуткую штольню...
Я не мог этого вынести - не помогал ни коньяк, ни снотворное, и к трем часам
ночи я придумал средство мести.
Сценарист меня не интересовал. Я вообще никогда не виню мужиков, поскольку, если
баба не захочет, то никто ее не трахнет и даже не изнасилует, поверьте.
Галка! Эта сука, курва, хабаровская шлюха - как она смела приехать сюда, в эту
же киногруппу и на глазах у всех трахаться уже не со мной?
К трем часам ночи я придумал средство мести.
Я встал, оделся, разбудил вечно пьяного пиротехника Костю, взял у него ключи от
склада пиротехники, и там, среди ящиков с автоматами Калашникова, дымовыми
шашками, холостыми патронами и прочим "партизанским вооружением", нашел
небольшой ящик с офицерским оружием - пистолетами "ТТ".
Конечно, боевых патронов у нас не было, но мне годились и холостые. Я зарядил
пистолет и сунул его в карман своей меховой куртки. Потом вошел в общий корпус и
сел у выхода на лестнице.
Дрожь нервного озноба еще била меня, но скоро я успокоился - теплая рукоятка
пистолета грела руку, а приятное решение веселило сердце. Я твердо вычислил, что
теперь, понимая, что я уже знаю о том, что они здесь, они не останутся до
завтрака, а постараются смыться как можно раньше, до общего подъема на съемку.
Пешком можно минут за десять добраться до станции электрички, а там - или на
электричке или на такси до Москвы.
Я ждал, когда они выйдут, воображение уже не терзало мой мозг, я успокоился и
боялся только одного - не уснуть бы на этой лестнице. Поэтому я периодически
вставал и выходил во двор, на мороз - разогнать сон.
Мне и самому было немного смешно глядеть на себя со стороны - сумасшедшего
ревнивца, дежурящего с пистолетом в кармане под окнами комнаты, в которой
трахнули мою редкую хабаровскую драгоценность, это было похоже на киносюжет.
Но у меня сволочной характер - если я принял решение, я уже не отступлю, как бы
горько я потом не расплачивался.
В пять утра наверху тихо скрипнула дверь, раздались осторожные шаги и
приглушенный грудной Галкин смех. Этот смех подхлестнул мои нервы, с новой силой
вспенил мое бешенство.
Она еще смеется, сука! Конечно, надо мной, над кем же еще?...
Осторожно, бесшумно я открыл входную дверь и вышел на улицу, спрятался за
соседнее дерево - мне ни к чему было встречать их в корпусе, где все еще спали,
мне нужно было встретить их на вольном воздухе.
И вот - негромко скрипнула все та же входная дверь, и они открыто, беззаботно
вышли во двор, посмеиваясь своей дешевой хитрости - улизнуть затемно, пока все
еще спят, а там - "не пойман - не вор!"
Я дал им отойти чуть-чуть - он вел ее под локоток, негромко нашептывая на ухо
что-то смешное.
И тогда я вышел из-за дерева и сказал спокойно:
- Доброе утро.
Они оглянулись, и я увидел, как разом обмякли их фигуры, и сценарист стыдливо,
как нашкодивший кот, отвел глаза в сторону, а Галка глядела на меня в упор
холодными вызывающими глазами.
Я подошел к ним и мягким, вежливым голосом сказал сценаристу:
- Старик, извини, мне нужно с ней поговорить.
И, не ожидая его ответа, взял ее под руку и повел к своему флигелю.
Она не хотела идти.
- Зачем? О чем нам говорить? - спрашивала она, упираясь и еще оглядываясь на
сценариста, который стоял в растерянности посреди двора.
- Идем, ничего... - моя рука с силой, до боли сжимала ей локоть, заставляя идти
рядом со мной, а краем глаза я следил, что станет делать он - пойдет ли за нами,
вступится ли за нее? Нет, потоптавшись, он молча пошел назад, в корпус.
Увидев, что она остается без защиты, Галка повернулась к нему, хотела позвать
или крикнуть что-то, но в тот же момент я левой рукой вытащил из кармана
пистолет и сунул ей к подбородку:
- Молчи, сука! Иди!
Она побелела от страха.
- Ты с ума сошел! Что ты хочешь?
- Иди, я тебе говорю.
- Андрей, что ты хочешь? Ты сумасшедший...
Наверно, я был действительно похож на психа - с не выспавшимся белым лицом и
злыми глазами, но, впрочем, я действовал совершенно хладнокровно я даже
внутренне веселясь от этой истории.
Так, под пистолетом, я завел ее в свою комнату и приказал:
- Садись на стул.
Она села, пытаясь насмешливой улыбкой прикрыть свой испуг.
- Ну что? Что тебе надо? - она даже забросила ногу на ногу, изображая
надменность.
- Сиди спокойно и не вздумай орать. Если закричишь, я тебя просто убью, - сказал
я холодно и спокойно, держа пистолет в левой руке. - Дай сюда твои руки.
Я стал у нее за спиной, завел ее руки назад, за спинку стула, и крепко связал их
заранее приготовленным галстуком.
- Идиот, что ты собираешься делать? Мне больно, пусти! - она забрыкалась на
стуле, но я опять сунул к ее шее пистолет.
- Заткнись, паскуда! Убью ведь!
Затем я вторым галстуком привязал ее ноги к ножкам стула, а полотенце сунул ей в
рот кляпом. Теперь она была готова к экзекуции - той, которую я для нее
придумал.
Я снял с нее шапку, распустил заколотые в узел волосы и не спеша, своей
расческой любовно расчесал их. У нее были замечательные светлые волосы,
шелковисто-гладкие, пахнущие свежим шампунем, - я расчесал их аккуратно и нежно.
И сказал:
- Ты знаешь, как на Руси наказывали когда-то блядей! Их брили наголо. Вот так,
смотри.
И я поднял расческой переднюю прядь ее волос и ножницами отхватил их до корня.
Она замычала, забилась на стуле, задергалась, но кляп плотно сидел у нее во рту,
руки и ноги были надежно привязаны к стулу.
Я не спеша стриг ей волосы - прядь за прядью.
Она плакала-холодными бессильными слезами.
Я выбрил ей все волосы спереди, а сзади стричь не стал, понимая, что это ей
придется сделать самой, не будет же она ходить с полубритой головой.
Потом я собрал ее остриженные волосы в ее же шапку и одел ей на голову. Снова
взял в руку пистолет, а свободной рукой развязал ее.
- Пошли, - сказал я ей, - я отвезу тебя на станцию электрички.
Молча, не говоря ни слова, она, белая от бешенства, пошла со мной к гаражу. Я
завел машину, услужливо открыл ей переднюю дверцу:
- Прошу.
- Негодяй! - проговорила она и села в машину.
Я погнал машину на станцию.
Там, на пустой утренней платформе, в ожидании поезда расхаживал с чемоданом в
руке наш талантливый сценарист.
Я остановил машину и открыл ей дверцу:
- Прошу. Он тебя ждет. Можешь подарить ему пару локонов. На память...
Глава XII КОРОЛЕВА ПОДЛИПОК
А груди!? чудная картина -
У девушка в шестнадцать лет
Сосочки... что твоя малина!
Отбрось перо скорей, поэт!
Восторг, восторг невыразимый!
О, не волнуй меня, мечта!...
Г. Державин
Есть под Москвой такое место - Подлипки. Знаменитое место - при въезде в город
слева и справа на километры тянутся высокие заборы с колючей проволокой поверху,
через каждые двести метров - охрана. А за заборами - серые корпуса "почтовых
ящиков" - заводов, где работают тысячи людей.
Вокруг Подлипок еще вспомогательные поселки - Костино, Фрязево, Ивантеевка, 9
Мая, и здесь тоже - заводишки, фабрики, совхозы, и, конечно же, воинские части.
В самих Подлипках - спецармейские городки, там стоят не только солдатские
казармы, но и цивильные дома для офицерских семей, магазины с улучшенным
снабжением, кинотеатры.
По утрам весь город слышит сигнал солдатской побудки, а днем и по вечерам то и
дело несутся из-за этих заборов чеканный шаг марширующих рот и хоровая
солдатская песня.
Подразделения солдат и офицеров сосредоточены в Подлипках и вокруг них, и все
это - молодые секс-кадры, требующие, безусловно, полового обслуживания. А потому
наша заботливая советская власть построила здесь несколько ткацких фабрик, куда
со всей России спешным порядком прислали по комсомольским путевкам девчонок,
окончивших начальную школу, пятнадцати- и шестнадцатилетних. Из Рязанской,
Пензенской, Ярославской и других областей потянулись девочки в Подлипки -
поближе к Москве от постылой сельской жизни.
Заиграла музыка на танцплощадках и в парках, в Домах офицеров и в солдатских
клубах, а также во Дворцах культуры ткацких фабрик. И - половое обслуживание
офицерского, сержантского и солдатского состава тут же поднялось на небывалую
высоту.
Такого блядства, которое развернулось в женских общежитиях Подлипок, Костино,
Фрязево, Ивантеевки и поселка 9 Мая не знает даже столица нашей Родины Москва.
Каждое общежитие стало пропускным пунктом, за вечер здесь обслуживали весь
окрестный гарнизон. Девчонок имели скопом по пять-шесть человек в каждой
комнате, взводом, отделением и ротой, в общежитии - зимой, а летом - за каждым
кустиком в окрестных лесах.
Потом девочки сами себе в общежитии делали аборты и выкидыши, сбрасывали
мертворожденных детей в речушку и снова трахались уже с отчаянной
профессиональной силой.
На танцплощадках появились свои короли и королевы, а в общежитиях - свои
"паханы" и "махани".
Об одной такой "королеве" я и хочу рассказать.
Зина Р. приехала сюда из Вологодской области. Тихая девочка, чуть курносая,
пятнадцать с половиной лет. На фабрику ее взяли ученицей прядильщицы, в
общежитии поселили в комнате еще с тремя ткачихами.
Первое время она чуралась танцев и все ездила в Москву по субботам и
воскресеньям - благо электричкой от Подлипок до Москвы семнадцать минут езды. В
Москве Зинка гуляла не по выставкам, а по магазинам. Без копья в кармане -
шестьдесят рублей, начальная зарплата, уходили у нее на еду в заводской столовой
да на пару колготок в неделю - так вот, без копья в сумочке она часами шаталась
по ГУМу и ЦУМу, универмагу "Москва" и Петровскому пассажу, но самым излюбленным
магазином был универмаг для новобрачных.
Здесь Зинка по получасу простаивала у каждой витрины, мысленно примеряя на себя
каждое свадебное платье, каждую пару туфель и другие наряды. От этой
мечтательности в глазах в Зинки появилось какое-то отрешенное выражение, она и
на работе, в шумном цехе, продолжала представлять себя в свадебных и не
свадебных платьях с витрин московских магазинов.
Дорогие собольи шубки, золотые колечки с бриллиантиками, хорошие французские
духи, польская косметика - все, что она видела в выходные дни в московских
ювелирных и комиссионных магазинах, было пищей для фантазий на целую неделю.
И потому первое время Зинка не принимала участия в окружающем ее блядстве и даже
на танцы не ходила с соседками по комнате.
Но именно это им очень мешало. Эта замкнутая девственница стесняла их
существование - невозможно было трахаться: в комнате лежит с открытыми, хотя и
отсутствующими глазами эта Зинка.
А приближалась зима - уже ударили морозы, уже не приляжешь в лесу под кустиками.
Даже если и одеяльце или солдатскую шинель подстелить, а все равно задница
мерзнет.
И тогда соседки, договорившись со своими солдатскими хахалями, неожиданно в
будний день устроили в комнате большую пьянку - чей-то день рождения. По тому
случаю Зинку заставили выпить портвейн "три семерки", а потом и водку с пивом, а
затем, пьяную, на глазах у всей веселящейся компании вчетвером изнасиловали
солдаты, а соседки еще помогали им - держали Зинку за руки и ноги.
Как ни странно, Зинка отнеслась к этому спокойно, без истерики. А может, ей даже
понравилось - не знаю. И даже на танцы стала ходить, но не в парк и не во Дворец
культуры, а только - в Дом офицеров. Здесь она быстро усвоила, что ее стройная
фигурка, а главное - отрешенные глаза магически действуют на пожилой офицерский
состав, на
...Закладка в соц.сетях
