Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...т права пропадать в своей
постели в одиночестве. Я не могу этого допустить. Моя мужская совесть не
позволяет. Я уже отсюда вижу тебя всю под одеялом - это потрясающе, меня уже в
жар бросает. Я беру такси и еду к тебе!
- Андрей, вы пьяны, я сейчас повешу трубку.
- Это будет роковой отбой. Я не доживу до утра. Жди меня, я буду у тебя через
восемь минут, целую.
Конечно, я никуда не поехал, у меня и адреса-то ее не было, но дня через тричетыре
я позвонил ей опять и повел ту же игру, только еще активней.
- Все! Все! Не могу больше! - кричал я в трубку. - Где ты была? Где ты пропадала
все эти дни?! Я ломился к тебе в дверь! Я не спал ночами! Я умираю от желания!
Срочно - прими душ и в постель, я буду у тебя через две минуты, мне будет
некогда ждать, пока ты разденешься!...
- Андрей, у меня гости!... - прервала она.
- Никаких гостей! Всех - вон! И сама - в постель, немедленно! Я уже выезжаю!
Так продолжалось с месяц.
Я звонил ей примерно раз в пять-шесть дней и кричал в трубку: "Ой, как я тебя
хочу! Ой, как я тебя хочу!" - и она уже приняла эту игру, и отвечала мне смеясь,
грудным, действительно возбуждающим меня голосом:
- Андрей, никогда не думала, что ты такой безумный.
- Я безумный! - подхватывал я. - Ты даже не знаешь какой я безумный, особенно с
брюнетками, похожими на Одри Хепберн...
После этого разговора я спокойно трахал какую-нибудь очередную теледевочку, но я
уже точно знал, что там, по ту сторону провода, Аллочка Петрова засыпает на
полчаса позже обычного, распаляя свое фарфоровое личико и тело ожиданием моих
"безумств".
Примерно через месяц этой телефонной ахинеи я как-то совершенно иным, деловым
тоном сказал ей, что мы на телестудии получили из Лондона предложение о
совместной постановке многосерийного фильма об экспедиции Нобеля на Северный
полюс и мне нужна ее помощь - перевести пару страниц.
- Андрей, но никаких безумств! - сказала она, диктуя свой адрес.
- О чем ты говоришь?! И даже не смей принимать ванну! Вообще я импотент. Во
всяком случае - на сегодня.
Я приехал с английской рукописью, букетиком цветов и бутылкой армянского
коньяка.
В однокомнатной, уютной, со стеллажами английских книг, квартире меня встретила
женщина в японском халатике, точеные ноги, фарфоровое личико, влажные бархатные
глаза Одри Хепберн.
Первая неловкость была смята деловым переводом с английского, но уже через пару
минут я положил ей руку на плечо, и она замерла, прервавшись, и взглянула на
меня своими глубокими темными глазами.
Мы ринулись в постель.
И тут, при первых же синхронных движениях наших тел, я понял, что имею дело не с
подлинной страстью и трепетом, а с их имитацией.
Есть женщины, которые до того насобачились имитировать темперамент, что вы не
скоро отличите, отдается она вам от души или только изображает страсть.
Но Аллочка Петрова не умела играть. Ее роскошное тело, ее бедра, грудь, живот,
ноги - все было гуттаперчиво податливым, и гуттаперчиво бездушным.
Может быть, для всех ее предыдущих мужиков это не имело значения или они и не
чувствовали этого, но я, обученный Верховной Учительницей следить за каждой
волной чувственности своей партнерши, я, привыкший получать удовольствие от
запаха и трепета возбуждения обладаемой мной женщины, - я остановил процесс.
- В чем дело? Ты меня не хочешь?
Она отвернулась, заплакала.
И, плача, призналась, что практически ничего не чувствует. Ни удовольствия, ни
наслаждения оргазмом - за всю свою женскую жизнь не испытала оргазма ни разу!
Много раз ходила к врачам и сейчас ходит, пьет какие-то таблетки и посещает по
их рекомендации бассейн каждый день (и действительно, тело у нее было будто
точеное водой), но толку никакого нет.
Мне стало жалко ее. Она мне нравилась, мы ужа месяц разговаривали по телефону, и
это нас сдружило, и я решил ей помочь.
Нужно сказать, то была длительная и непростая работа.
Целый месяц я приезжал к ней по два-три раза в неделю, оставался ночевать, и то
были многотрудные для моего Младшего Брата ночи.
Первым делом я должен был заставить ее полюбить его. Любой пациент на
хирургическом столе мысленно сконцентрирован на скальпеле, которым возится в его
теле хирург, и если этот хирург бездарен, если это и не хирург вовсе, а так -
грубый, неумелый мясник, то вы будете бояться скальпеля всю вашу жизнь.
Все мужчины, которые были у Петровой до меня, задвигавшие в нее свой член и
ворочавшие в теле этим предметом как механическим поршнем, были не мужчинами в
полном, объеме этого слова. Они всаживались в ее тело, они харили ее, шворили,
драили, и она терпела боль и тупое трение в покорном ожидании, что, может быть,
хотя бы в конце операции произойдет Нечто. Но Нечто не происходит таким образом.
И в результате мышцы ее влагалища стали просто гуттаперчиво-бездушными, как бы
предохраняющими себя от боли, и смазка не выделялась даже при длительном акте, и
они трахали ее всухую, что приносило ей только дополнительную боль.
Роскошная женщина с прекрасным телом, упругой грудью, длинными ногами,
маленькими ягодицами, тонкой шеей и глубокими карими глазами стала просто
гуттаперчивой куклой, в которую можно было кончить без всякой опаски - и только.
Я повторяю - с ней были немужчины.
Вообще, Настоящий Мужчина - это, похоже, редкое явление, как и Настоящая
Женщина.
Говорят, у древних евреев было двенадцать Колен Израилевых, двенадцать родов, но
только одному из них - левитам - было разрешено служить священниками.
Я думаю, что на двенадцать мужчин в лучшем случае приходится один, который умеет
и достоин священнодействовать своим членом, посвящая девочек в Женщины. Потому
что половой акт - особенно с новообращенными - это не просто акт, а, конечно,
священнодействие, это передача из поколения в поколение открытия наслаждения
сексом, сделанного Адамом и Евой.
Я приступил к делу.
То, что она плакала, было хорошим признаком, это означало, что она еще хоть чтото
чувствует, хотя бы стыд, а не общую тотальную ненависть к мужчинам.
Я успокоил ее, как сестру.
Я прижал ее к себе, тихо гладил по волосам и плечам и говорил ласково, как
ребенку:
- Ничего, девочка, ничего, это не страшно. Просто ты имела дело не с теми
мужчинами. И твой первый мужчина был не мужчина, он обманул тебя. У него был
член, как у мужчины, и руки, как у мужчины, и ноги, как у мужчины, но это был
механический мужик, робот. Представь себе, что все, с кем ты спала, были просто
манекены. Манекены и только. А мужчин еще не было, у тебя еще вообще не было
мужчин, и сегодня тебе опять пятнадцать лет. Ты маленькая девочка, ты ничего не
знаешь, тебе просто хочется чего-то, но ты еще даже не знаешь чего. Дай я тебя
поцелую. Нет, не так, не спеши. Только прикоснемся губами. Только губы...
Я целовал ее, и она целовала меня, но даже в ее поцелуях еще не было
чувственности. Но я был упрям. Я отстранял ее от себя, мы просто лежали в
постели, как дети, и я рассказывал ей какие-то истории, невинные, как детские
сказки, скажем, рассказы Аверченко, стихи Есенина или даже просто читал ей вслух
Валентина Распутина, Зощенко, Бабеля. Это отвлекало ее.
Лежа голые в постели, мы чувствовали себя не самцом и самкой, а детьми, и потом,
когда волна благодарности - не чувственности, - а только благодарности
поднималась в ней, я позволял ей себя целовать.
Она и целоваться-то не умела!
Она тыкалась губами мне в губы, потому что хотела хоть как-то выразить мне свою
признательность, но и я не торопил ее, я ждал, когда хоть искра чувственности
начнет управлять ее губами. Ведь ни в какой женщине нельзя убить женщину до
конца!
Я ждал.
Она, как кутенок, тыкалась в меня, а я лежал на спине и нежно, в одно касание,
гладил ее по спине, и чувствовал грудью ее грудь, и позволял ей целовать меня
так, как она умела. И что-то просыпалось в ней - после моих губ она переходила к
плечам, к моей груди, к животу, к паху. Она словно приучалась к моему телу,
привыкала к нему, приживалась. Я в любую минуту мог опрокинуть ее и трахнуть, но
я не делал этого. Я даже не лез руками к груди, не мял ее и не возбуждал лаской,
не трогал живота и уж, конечно, не лез к ее Младшей Сестре.
Я называл ее "девочкой" и позволял этому тридцатилетнему ребенку открывать мое
тело, как новую интересную книгу.
Помню, она долго ласкала моего Братца задумчиво-томительными пальцами, быстро
проводила по нему осторожными ногтями, а потом гладила щекой, и целовала, но
больше я не разрешал ей делать ничего, чтобы ее просыпающаяся чувственность не
ушла по другому руслу.
Можете представить состояние тридцатилетнего мужика, который лежит в постели с
роскошной бабой, она ласкает, нежит, целует и возбуждает его, но даже когда эта
женщина открывает свои вишневые губки и приближает их к головке Младшего Брата,
он говорит:
"Только поцелуй. Только поцелуй, но не соси!"
Боже мой, как хотелось мне в ту минуту войти в ее влажный, теплый рот, но я
терпел. Я ждал. Я видел, что она настраивает себя на секс так же механически,
как делала это с другими, но мне нужно было сломать этот отработанный ритуал
притворства, и я ломал его темпом.
Я уверен, что все ее предыдущие мужики после первого пробега ее губ по их телу
немедленно совали в нее свой пенис и тут же обрывали ту тонкую нить
чувственности, которая, может быть, уже пробуждалась в ней.
Я растянул этот процесс.
Я не только позволял ей по часу целовать меня, но и сам затем целовал ее грудь,
спину, плечи, живот в поисках наиболее чувствительного у женщины места. Но все -
грудь, живот, плечи, задница, лобок, клитор, шея, уши - все в ней было
практически бесчувственно, заезжено или затерто другими. И лишь когда я случайно
поцеловал ее в сгибе локтя, она замерла.
Знаете, так бывает, когда утром в суровую зиму выходишь к машине, поворачиваешь
ключ и слышишь, как аккумулятор всухую крутит промерзший двигатель - нет искры.
Пробуешь еще и еще раз - глухо, не хватает зажигания. Уже теряешь терпение, уже
сажаешь аккумулятор, а потом тупо сидишь и ждешь, когда он отдохнет, и пробуешь
снова, и понимаешь, что, похоже, придется идти пешком, и вдруг - почти случайно
- трах-тах-тах! - промелькнула искра, еще не схватило зажигание, но уже
промелькнула искра...
Так было и с Аллой Петровой...
Ни разговорами, ни ласковым кружением рук по ее груди, бедрам, животу, спине,
шее я не мог разжечь искру, но когда я случайно поцеловал ее в сгиб локтя, она
вдруг замерла. Я осторожно поцеловал еще и ощутил - есть искра! Будто луч света
мелькнул в глубине туннеля - еще неясная, но обнадеживающая свеча.
Я не буду рассказывать вам каждый день или, точнее, каждую ночь в том
томительно-длинном месяце излечения.
Я скажу только, что через пару дней, уяснив, что ее можно возбудить неподдельно,
я стал применять метод моей Верховной Учительницы.
Потратив, может быть, час на осторожные, небурные, замедленно-томительные общие
ласки, я вдруг целовал ее в сгиб локтя, а потом переходил на грудь, и снова сгиб
локтя - снова к груди или животу, пытаясь передать искру всему телу.
И когда мне казалось, что - есть зажигание! схватило что-то! - я поднимал ее,
как ребенка, на себя, усаживал на корточки над моим Младшим Братом, и мы
превращались в балующихся детей - ее Младшая Сестра только касалась моего Братца
своими губками - ниже я не позволял ей опускаться, ну разве что на какой-нибудь
микрон, никак не больше. При этом я снова целовал ее в сгиб локтя и, держа ее
руками за бедра или ягодицы, опускал ее сиренево-жаркую расщелину на вздыбленную
голову моего Братца. Так она целовала его подолгу, и вот это касание - мягкое,
быстрое касание должно было расслабить гуттаперчиво-резиновые мышцы, избавить их
от привычной судороги самозащиты.
Нежность! Вот еще одно простое оружие, которым можно разбудить даже каменную
бабу.
Когда она уставала сидеть надо мной и, возбуждаясь, припадала ко мне всем телом,
я перекладывал ее на спину, и ложился на нее, но не наваливался, а, поддерживая
себя на выпрямленных руках, продолжал эту операцию - ее ноги были распахнуты
вокруг моих бедер буквой "У", а мой Младший Брат все играл с ее Младшей Сестрой,
испытывая ее на томление.
Нужно сказать, что другая, нормальная баба не выдержала бы и трети того срока
подготовки, который я тратил на Аллу.
Даже моя Верховная Учительница уже давно насела бы на меня и мы, уже не владея
собой, понеслись бы вскачь с неконтролируемым остервенением.
Но с Аллой этого не происходило. Она не заводилась очень долго, недели две.
Некоторое возбуждение, которое она испытывала периодически, было краткосрочным и
недостаточным для того, чтобы включился весь организм.
Но я не сдавался. Конечно, когда я сам уже изнывал, когда я чувствовал, что
выхожу на финишную прямую, я сажал Аллу к себе на колени и сидя, медленными
ступеньками вводил своего Брата, посиневшего от нетерпения, в ее тело, поощряя
ее смотреть, как это происходит. Она поначалу стеснялась, но я говорил:
- Да ты посмотри! Это же красиво! Это же Бог сотворил! Смотри, как красиво он
устроен, какая церковная головка, а у тебя здесь такие мягкие губки -
специально, чтобы обнимать его и пропустить в себя. Запомни, тебе сейчас
пятнадцать лет, ты еще девочка, и это - первый раз, все в первый раз, потому что
такого ласкового, такого доброго друга, как мой Младший Брат, у тебя еще не
было. Сейчас я войду, очень медленно, оч-чень медленно и ласково, ну, расслабь
свои губки, расслабь, не бойся...
Она смеялась и плакала, и я входил в нее, даю вам слово, уже не так, как все ее
предыдущие мужчины. Я медленно шевелил ее бедра на моих чреслах, мой Братец
совершал в ее недрах тихие колебательные движения, добираясь в конце до стенки
матки, но тут же и уходил обратно - так же не спеша, даже еще медленней, любая
баба в этот момент обмирает от истомы, поверьте.
Через две недели таких упражнений у Аллы стала появляться смазка, и тут надо
было резко изменить "курс лечения", чтобы вместе со смазкой она не привыкла
кончать медленно, врастяжку, а чтобы добиться бурного, как вспышка, оргазма.
Как говорят по радио при утренней физзарядке, я перешел "к новым процедурам".
Распалить ее, зажечь ее чувственность было уже несложно, она стала, я бы сказал,
с любовью заниматься этим делом, и при каждом моем новом появлении меня ждала
ухоженная, чистая женщина с сияющими глазами Одри Хепберн, легкий ужин с вином и
постель с чистыми, свежими простынями.
Я тоже приезжал с цветами, в свежей рубашке, гладко выбритый и отдохнувший после
работы, - все в этом спектакле возрождения женщины было крайне важно, все до
деталей.
После ужина я поднимал ее на руки и нес в постель, и мы не спеша раздевали друг
друга. Я целовал ее шею, плечи, живот, грудь и затем - в сгиб локтей, и при этом
одна моя рука ныряла к ее лобку и легко, нежно гладила там пушок. Теперь она
зажигалась быстро - когда я пальцем касался ее Младшей Сестры, я уже чувствовал
не сухие, а влажные, смазанные и приотворенные в ожидании губки.
И тогда я входил в нее и вскидывал ее на себя и, вытянувшись под ней на спине,
уже не стесняясь, в такт наших движений терзал ее грудь, мял ее, выгибал ей шею
и руководил ее телом - быстро вверх и медленно, очень медленно, ступеньками
вниз, вошла и вышла, вошла и вышла, а теперь можно чуть ниже, и снова вверх, не
спеша, не надо сразу до конца...
Она распалялась, я видел это. Ее вишневые глаза закрывались, губы
приоткрывались, обнажая влажные белые зубы, ее волосы падали за плечи с
откинутой назад головы. Но как только в ее движениях надо мной намечался какойто
механический, однообразный ритм, я менял его, я тут же поворачивал ее на себе
боком или спиной, я приподнимался сам, мы ложились крестом или на бок - я
постоянно добивался новизны в ее ощущениях, я приучал ее к творчеству в сексе,
не к механическому втиранию друг в друга, а к творческому выдумыванию нюансов
акта.
Еще через две недели был ее первый оргазм.
Боже, что с ней творилось!...
В минуту оргазма она застонала, замерев надо мной и выпрямившись спиной так,
будто ее пронзает удар молнии в 100 тысяч ватт. Боясь дохнуть приоткрытым ртом,
боясь шевельнуться (но я при этом осторожно шевелил Братом, чтобы колебать
внутри ее эрогенную точку), она стонала, хрипло, прерывисто, а затем низкое,
прерывистое "О, мама-а..." пошло через ее горло, а потом она опала на мне медленно
- изломанным телом, и соленые слезы упали мне на лицо и плечи, и она стала
целовать меня всего - истово, как верующая паломница. Она целовала мне лицо,
шею, грудь, живот и - с особой истовостью - моего Младшего Брата - его пух и
головку, его ствол и корень. Тут я позволил ей сделать мне минет.
О, этот минет благодарности!
Когда ублаженная женщина, только что пережив новизну оргазма, еще вся ваша, и
все ее тело благодарит вас каждой клеткой, и ее рот полон любви к ее
благодетелю! Вы можете делать что угодно, вы можете войти в горло так, что ей и
дышать уже нечем - она будет терпеть, и потом - в зависимости от вашего желания
- вы можете кончить в небо, под язык, в глубину рта или даже в самое горло, и
она вытерпит, со слезами благодарности вытерпит и проглотит вашу сперму и еще
оближет вас разгоряченными и солеными от слез губами.
С глубоким чувством собственного достоинства, с ощущением выполненной миссии мой
Братец спокойно и гордо позволял Аллочке делать этот первый минет благодарности,
и даже не шевелился при этом. Так цари принимают свою падающую ниц паству. И
даже кончил он тогда царственно - не спеша источил из себя сперму, чтобы Алла не
захлебнулась.
Через два месяца мы с ней расстались, она вышла замуж за какого-то шведского
дипломата и укатила в Швецию, и теперь я по праздникам и на Новый год получаю
оттуда лирические открытки самого дружеского содержания.
Глава VI ВТРОЕМ, ВЧЕТВЕРОМ. ВПЯТЕРОМ И ТАК ДАЛЕЕ
Перейдем к разврату.
Как двое мужчин могут иметь одну бабу, это легко представить. Но как одним
прибором трахать двоих сразу, этого я не мог себе представить даже тогда, когда
две мои приятельницы, которых я трахал по очереди - день одну, день - другую,
приехали ко мне вместе.
Одна из них - жгучая брюнетка двадцати шести лет, с большой грудью, назовем ее
Наташей, вторая - двадцатилетняя блондинка, коротко стриженная, с маленькой
грудью и пухлыми, будто рожденными для минета губами - Света.
Они были подружки и знали, что я сплю с ними по очереди. А теперь они приехали
ко мне на пару, с тортом и какими-то фруктами, а коньяк был мой.
Мы пили чай и коньяк, болтали о том о сем, а потом я прилег на единственную в
комнате кровать, которую они обе хорошо знали. Я прилег на кровать поверх
покрывала и предоставил Свете и Наташе полную свободу действий. Мне было
интересно, как они разберутся между собой - кто из них уедет, а кто останется со
мной в эту ночь.
Но они и не думали делить меня или эту ночь.
Они обе улеглись рядом со мной, одна слева, у стенки, другая справа; улеглись,
как и я, одетыми, и мы продолжали нашу беседу лежа. При этом я сначала обнимал
их обеих, а потом в полусумраке вечерней комнаты обе мои руки нырнули им за
пазухи, и должен вам сказать, - это особое удовольствие - держать груди двух
женщин, а разговаривать о чем-то постороннем, словно я и не шарю пальцами по их
оттопыренным соскам.
Но очень скоро они не выдержали притворства и стали по очереди целовать меня.
Тоже недурная вещь - не успеешь расстаться с пухлыми Светкиными губами, как уже
над тобой губы волоокой брюнетки Наташи.
Конечно, Младший Брат мой вздыбился, раздирая ширинку, тем паче, что Светка уже
шарила рукой по моим брюкам в поисках пуговиц, а потом ее рука нырнула мне под
трусы, и ее прохладная ладонь обняла ствол моего разгоряченного Братца. Спустя
мгновенье там же оказалась и Наташкина рука, и теперь они нянчили его двумя
ладонями.
Я лежал, как кот, - зажмурившийся от удовольствия.
Но это было только прелюдией.
Убедившись, что мой безотказный Брат готов к боевым действиям, они стали в
четыре руки раздевать меня, и тут я почувствовал себя эдаким Цезарем, которого
две наложницы готовят к наслаждениям.
Они раздели меня догола, и разделись сами, и снова легли рядом со мной, по обе
стороны, укрыв и себя, и меня одним одеялом. Тут обе мои руки уже расстались с
их грудями и нырнули к их Младшим Сестрам. А их четыре руки были в моем паху, но
для четырех рук там не так уж много места, не могу сказать, что мой Брат таких
уж невероятных размеров, что его можно держать четырьмя ладонями. Двумя - да,
можно, но четырьмя - извините... Итак, двумя руками они держались за моего Братца,
а свободными руками гладили мне прочие места и еще целовали меня по очереди.
Очень скоро мы так распалились, что я уже был готов трахнуть сразу двоих, и
теперь мне казалось, что мой Брат вырос до таких размеров, что пройдет насквозь
Светкино тело и еще Наташке достанется.
Но тут они нырнули головками под одеяло, сделали кульбит в постели, и теперь их
ноги оказались у моих плеч, а головы - у моих бедер, и они принялись двумя
языками вылизывать моего Младшего Брата.
Ну, такого минета я еще не имел!
Боже, что они делали! Они обнимали его губами с двух сторон, при этом их языки
работали неустанно, шевелясь, как горячие водоросли, а потом они менялись - одна
обсасывала головку, вторая - подлизывала языком снизу - ну, это была сказка!
Я же двумя руками распахнул их нижние губы, и уже не только указательными
пальцами, но и тремя пальцами каждой руки втиснулся в горячие щели их Младших
Сестер, и углублялся туда до упора, чувствуя, как трепещут от похоти их женские
внутренности.
Светка, чудная минетчица, приняла в свой рот первый выброс моей спермы и тут же
передала Брата в Наташкины губы, и та старательно важно досасывала остатки.
Я умер. Я лежал в постели, обмерев от первого акта, и руки стали ватными, и
пальцы уже не шевелились.
Они встали, Светка пошла в ванну за полотенцем, Наташа налила мне коньяк.
Не пошевелившись, я милостиво разрешил им вытереть мне живот, и, трогательно
поддерживая меня за голову, они дали мне отпить коньяк из рюмки.
А затем, так же бережно, как монарха, они повернули меня на бок, выбрали из-под
меня одеяло и постельное белье, постелили на полу, чтобы у нас было больше
площади для очередного раунда, и вдвоем, на руках понесли меня в ту постель.
Арена новой схватки была готова, но я еще лежал на ней, как поверженный и
обессилевший гладиатор.
Светка повернула меня на живот, уселась мне на спину и стала делать мне массаж
спины, а Наташка развела мне ноги в стороны и своим сухим, жестковатым от курева
языком стала вылизывать мне задний проход.
Через пять минут я почувствовал, что мой опавший Братец уже упирается в пол и
отталкивает от него мое тело. Наташка тоже заметила это, и они повернули меня на
спину, и Наташка, развернувшись ко мне спиной, первая оседлала моего Братца. А
Светка устроилась так, чтобы мои пальцы проникли в ее Младшую Сестру и в еще
одно отверстие по соседству...
У меня оставалась одна свободная рука, и этой рукой я поочередно терзал четыре
груди - Наташка и Светка сидели лицом друг к другу, и я одной ладонью старался
захватить два соска - на большой, чуть отвисающей Наташкиной груди и на
маленькой, упругой Светкиной. При этом особым кайфом было подтянуть Наташкину
грудь к Светкиной и мять их вместе, сосок к соску.
На этот раз наша схватка продолжалась долго еще и потому, что, вынужденный
работать пальцами правой руки и ладонью левой, я был отвлечен от эпицентра
своего сексуального напряжения.
Наташа и Светка меня, что говорится, имели и в хвост и в гриву, но, право, это
было отнюдь неплохо, гордость моя не страдала, поверьте.
И я уже давно заметил, что если не хочешь кончить, если хочешь удержать своего
Младшего Брата, есть только один способ - отвлечься мыслями, думать о чем-то
ином. Например, сочинять письма близким, обдумывать завтрашние дела и так далее.
Лежишь себе на спине, баба, даже самая роскошная, елозит по тебе и скачет, а ты
себе куришь, пьешь коньяк и думаешь о чем-то постороннем.
Один мой знакомый драматург говорил мне, что он в таком положении сочиняет
лучшие сцены своих пьес. Я пьесы не сочиняю, но однажды, во время излечения от
фригидности очередной своей "пациентки", пока она, сидя ко мне спиной,
насаживала себя по моему методу короткими ступеньками на моего Младшего Брата, я
в это время взял с тумбочки недочитанный роман и так увлекся им, что и не
заметил, как она повернулась ко мне лицом и в изумлении остановила свою работу.
Тем не менее, от фригидности я ее излечил - право, себе же на голову, потому что
потом, когда она научилась кончать, мне уже было не до чтения. При первых
подступах оргазма она начинала кричать - но как! - в полный голос!
Благо, это была огромная министерская квартира в министерском доме на Советской
площади ("девушка" была дочкой одного из наших министров), и стены в этом доме
были, видимо, фантастической толщины, иначе непонятно, как нас не слышали соседи
и дежуривший в подъезде милиционер. Когда наступал оргазм, ее крик был уже не
криком, а воплем - я все время боялся, что вот-вот в квартиру ворвется милиция
спасать ее, и затыкал ей рот руками, но и сквозь мои пальцы она орала до тех
пор, пока не кончала полностью и не падала на меня своим довольно-таки грузным
телом.
Наутро, в лифте, когда опальный Аджубей или бывший министр морского флота Бакаев
выводили на прогулку своих собак, мне казалось, что они глядят на меня
подозрительно, будто слышали всю ночь эти вопли, да помалкивают из трусости
перед папашей моей "пациентки"...
Но вернемся к разврату.
Оседланный двумя наездницами, я плелся медленной иноходью, переключая свое
внимание с Наташки на Светку и обратно. Они тем временем экспериментировали то
так, то эдак, но очень скоро я понял, что, сидя рядом, они мешают друг другу.
Мы встали. Мой Брат еще был в хорошей форме, я чувствовал, что меня еще хватит
надолго. Я подвел их обеих к стене, поставил рядом на расстоянии шага от стены и
велел наклониться к полу, упереться в по
...Закладка в соц.сетях
